- -
- 100%
- +
Глава 1
Я не верю в судьбу. Я — архитектор. Я строю миры из расчетов, чертежей и холодной логики. Я создаю пространства, в которых люди проживают свои жизни, даже не подозревая, что каждая линия, каждый угол, каждая несущая конструкция были продуманы мной до мельчайших деталей. Я — бог своих проектов. Я контролирую все.
Я контролировал все.
До той ночи.
До той проклятой, благословенной, убийственной ночи, когда я перестал быть Максимом Северовым — успешным архитектором, любящим мужем, гордым отцом троих детей — и стал просто мужчиной. Слабым. Жалким. Смертным.
Сейчас, три месяца спустя, я сижу в своем кабинете на сорок втором этаже и смотрю на город подо мной. Москва раскинулась, как на ладони — мерцающая, равнодушная, прекрасная. Где-то там внизу, в одной из этих светящихся точек, моя жена Алиса укладывает спать нашего младшего, Мишу. Читает ему сказку тем самым мягким, обволакивающим голосом, от которого я когда-то засыпал сам, положив голову ей на колени. Где-то там Лиза, моя принцесса, моя четырнадцатилетняя копия с моими глазами и ее упрямым подбородком, листает Инстаграм и мечтает о мальчике из параллельного класса. Где-то там Егор, мой первенец, мой наследник, семнадцатилетний титан, готовится к поступлению на архитектуру, чтобы пойти по моим стопам.
Моя семья. Мой мир. Моя крепость.
Которую я разрушил одной ночью. Одним выбором. Одной чудовищной, непростительной слабостью.
И самое страшное — никто не знает. Пока.
Я помню все. До последней детали. До запаха ее духов — сладких, приторных, совсем не похожих на терпкий аромат Алисы, пахнущей лавандой и домом. До вкуса шампанского — дорогого, французского, с пузырьками, которые лопались на языке, как маленькие обещания забвения. До того, как бликовали огни ночной Москвы в окнах конференц-зала нашего бюро, превращая реальность в размытый, нереальный сон.
Мы праздновали. Мы, черт возьми, заслужили этот праздник. Контракт века. Торговый центр на Кутузовском — пятьдесят тысяч квадратных метров стекла, бетона и моей мечты. Заказчик выбрал нас из двадцати претендентов. Нас. Меня. Потому что я лучший. Потому что я Максим Северов, и я не проигрываю.
Я был пьян от триумфа еще до первого бокала. Адреналин бушевал в крови, как лесной пожар. Я был богом. Я был непобедим. Я был... счастлив. По-настоящему, эйфорично, оглушительно счастлив. И мне хотелось разделить это с кем-то. С Алисой. Я схватил телефон, набрал ее номер. Гудки. Длинные, бесконечные.
— Алло? — ее голос был сонным, усталым. Она работала сутки в центре, консультировала семью после суицида подростка. Я забыл. Я забыл, что у нее тоже была тяжелая неделя.
— Лисичка! Детка! Мы сделали это! Контракт наш! — заорал я в трубку, как пьяный идиот.
— Это здорово, Макс, — она попыталась вложить в голос радость, но я слышал. Я всегда слышал, когда она врала. — Поздравляю. Но сейчас... поздно. Миша только уснул опять говорил о кошмарах. Давай завтра, хорошо? Расскажешь все. Я устала, прости.
Она устала. Она всегда уставала. Она отдавала себя чужим детям, чужим семьям, чужим трагедиям, а на меня, на мой триумф, на мою эйфорию у нее не хватало даже пяти минут радости. И в тот момент, в ту секунду, когда я смотрел на танцующих коллег, на смеющиеся лица, на бутылки шампанского, я почувствовал... обиду. Липкую, мерзкую, мелочную обиду. Я хотел, чтобы кто-то разделил мою победу. Здесь. Сейчас. И тогда я увидел ее.
Ксению.
Она стояла у панорамного окна, одна, с бокалом в руке. Новенькая дизайнер интерьеров, пришла в бюро полгода назад. Двадцать восемь лет. Талантливая. Красивая, но не вызывающе — такая тихая, незаметная красота, которая проявляется не сразу. Темные волосы до плеч, серые глаза, лицо без лишней косметики. Она работала над дизайном холла нашего торгового центра. Она сделала его великолепным.
Я подошел.
— Один из архитекторов победы, — сказал я, протягивая ей бокал. — Почему не празднуете?
Она улыбнулась. Грустно. Устало.
— Праздную. По-своему. Просто... не очень люблю толпу.
Мы заговорили. О проекте. О работе. О том, как она видела пространство, как играла со светом, как создавала иллюзию бесконечности в замкнутых стенах. Она говорила на моем языке. Языке форм, линий, объемов. С Алисой я давно перестал говорить о работе — ей было неинтересно, она жила в мире человеческих душ, а не зданий.
Один бокал. Второй. Третий. Разговор перешел с профессионального на личное. Незаметно. Плавно. Опасно.
Она рассказала, что замужем три года. Что муж — программист, вечно на удаленке, вечно в наушниках, вечно в своем мире. Что они не разговаривают месяцами. Живут как соседи. Что она чувствует себя невидимкой в собственном доме.
Я слушал. И узнавал себя. Потому что последние годы я чувствовал то же самое. Алиса была рядом, но она была в своих пациентах, в детях, в бесконечных проблемах, которые она тащила на себе, как Атлант небо. А я? Я был функцией. Мужем. Добытчиком. Отцом. Но не Максимом. Я забыл, когда в последний раз кто-то смотрел на меня и видел не архитектора Северова, не папу троих детей, а просто меня. Человека.
И Ксения смотрела. Она смотрела на меня так, будто я был интересен. Важен. Нужен.
Это был не секс. Не сразу. Сначала это было просто... внимание. Она слушала мои истории о первых проектах, о том, как я мечтал строить не торговые центры, а музеи, театры, соборы. О том, как жизнь, семья, ответственность съели эти мечты, оставив только прагматизм. Она кивала. Понимала. Ее рука легла на мою. Случайно. Или нет.
— Вы устали, — сказала она тихо. — Я вижу. Вы несете на себе слишком много.
И я сломался. Не физически. Внутри. Что-то во мне, туго натянутое двадцатью годами брака, троими детьми, бесконечной ответственностью, оборвалось с сухим, омерзительным треском.
— Поедем отсюда, — услышал я свой голос. Чужой. Хриплый. — Просто... поговорить. Там слишком шумно.
Она посмотрела на меня долго. Я видел, как она думает, взвешивает, борется. Потом кивнула.
— Хорошо. Поговорить.
Мы оба знали, что это ложь.
Я не помню, как мы добрались до отеля. «Метрополь». Номер делюкс с видом на Большой театр. Я заплатил наличными — не хотел, чтобы осталась запись на карте. Уже тогда, уже в тот момент, когда мы переступили порог номера, какая-то трезвая, холодная часть моего мозга знала: это предательство. Это катастрофа. Это конец.
Но я не остановился.
Мы стояли у окна. Москва под нами мерцала, равнодушная к нашему падению. Ксения смотрела на огни, и по ее щеке медленно катилась слеза.
— Я не могу поверить, что я здесь, — прошептала она. — Я не такая. Я никогда...
— Я тоже, — сказал я и понял, что это правда. Я, Максим Северов, который двадцать лет был верен одной женщине, который никогда даже не смотрел на других, стоял в гостиничном номере с чужой женщиной и выбирал. Последний раз выбирал.
Я мог уйти. Должен был уйти. Вызвать такси. Вернуться домой. Лечь рядом с Алисой. Обнять ее. Попросить прощения за то, что чуть не сделал.
Но я не ушел.
Я поцеловал Ксению. Не нежно. Не романтично. Голодно. Отчаянно. Как тонущий хватается за последний глоток воздуха. Она ответила. Ее руки на моей шее, мои — на ее талии. Одежда, летящая на пол. Кровать. Белые простыни, которые пахли отельной стерильностью.
И секс. Быстрый, грубый, безрадостный секс двух отчаявшихся, одиноких людей, которые искали не удовольствия, а забвения. Я не помню деталей. Мозг милосердно стер их. Я помню только ощущение — пустоты. Чудовищной, вселенской пустоты в тот момент, когда все закончилось, и я лежал рядом с чужой, почти незнакомой женщиной, глядя в темный потолок.
Что я наделал.
Господи Иисусе Христе, что я наделал.
Ксения плакала. Тихо, в подушку. Ее плечи вздрагивали.
— Нам нужно забыть, — сказала она, не поворачиваясь. — Сделать вид, что этого не было. Я не скажу. Никому. Никогда. У меня тоже есть что терять.
— Да, — согласился я. — Этого не было.
Мы оделись в тишине. Не глядя друг на друга. Я вызвал такси. Мы уехали в разных машинах, в разных направлениях, оставив в том номере что-то невозвратимое. Мою верность. Мою честь. Мое право смотреть в глаза собственным детям.
Рассвет застал меня за рулем, на полпути домой. Я остановился на обочине и сидел, вцепившись в руль побелевшими костяшками. Желудок выворачивало. Я открыл дверь и меня стошнило прямо на асфальт. Снова. И снова. Пока внутри не осталось ничего, кроме желчи и отвращения к себе.
Я предал Алису.
Женщину, которая родила мне троих детей. Которая отказалась от карьеры заведующей центром, чтобы быть рядом, когда я строил бизнес. Которая двадцать лет просыпалась рядом со мной и засыпала, обняв меня, доверчиво положив голову на мое плечо. Которая знала меня лучше, чем я сам. Которая любила меня.
Я предал Егора, который смотрит на меня, как на бога. Который хочет быть таким, как я. Который на выпускном в школе сказал: "Я горжусь, что я твой сын, пап".
Я предал Лизу, мою принцессу, которая каждый вечер целует меня в щеку перед сном и шепчет: "Ты самый лучший папа на свете".
Я предал Мишу, моего малыша, который засыпает только если я почитаю ему сказку. Который верит, что я могу все. Что я непобедим.
Я сидел на обочине, пока солнце не поднялось над горизонтом, окрашивая небо в кровавые, обвиняющие цвета. Потом завел машину. И поехал домой. К своей семье. К людям, которых я только что предал и которые об этом не знали.
Пока не знали.
Дом встретил меня тишиной. Шесть утра. Все еще спали. Я поднялся по лестнице, стараясь не шуметь. Заглянул в комнату Миши — он спал, раскинувшись звездой, обняв плюшевого медведя. В комнату Лизы — она лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, волосы растрепаны. В комнату Егора — он уже не спал, сидел за компьютером в наушниках, делал домашнее задание. Увидел меня, помахал рукой, улыбнулся. Я помахал в ответ. С трудом.
Потом зашел в нашу спальню.
Алиса лежала на моей половине кровати. Она всегда так делала, когда я задерживался — перебиралась на мою сторону, обнимала мою подушку. Как будто искала меня во сне. Я остановился в дверях и смотрел на нее. На эту женщину, с которой прожил двадцать лет. Она постарела. У нее появились морщинки в уголках глаз, седые волоски в темных волосах. Ее руки — не те, что были в двадцать, когда мы познакомились. Эти руки стирали пеленки, готовили завтраки, гладили детские головы, держали мою голову, когда я ревел от усталости после первого провального проекта.
Она была прекрасна.
И я ее предал.
Я тихо разделся. Залез под одеяло. Она зашевелилась, не просыпаясь, повернулась ко мне. Обняла. Вдохнула. И я замер, в ужасе ожидая, что сейчас она почувствует. Чужой запах. Предательство. Грех, въевшийся в мою кожу.
Но она только крепче прижалась.
— Макс? — сонно пробормотала она. — Ты вернулся... Как все прошло?
— Хорошо, — прохрипел я. — Контракт наш.
— Молодец, — прошептала она и поцеловала меня в плечо. — Я знала. Я всегда в тебя верю.
И заснула снова. Доверчиво. Безмятежно. Рядом с мужем, который только что разрушил их семью.
А я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовал, как по щекам текут горячие, соленые, бесполезные слезы.
Я разрушил нас. Одной ночью. Одним выбором.
И самое страшное — она не знала. Пока не знала.
Три месяца спустя. Сейчас.
Я до сих пор не сказал ей. Не признался. Я живу в этом аду каждый день, каждую секунду. Я просыпаюсь рядом с ней, целую ее на прощание, еду на работу, возвращаюсь домой, ужинаю с семьей, помогаю Мише с уроками, обсуждаю с Егором университеты, слушаю Лизины восторги о новом парне из школы — и каждую секунду я лгу.
Не словами. Молчанием. Самой страшной ложью из всех возможных.
Я купил Алисе цветы. В первый раз за три года. Просто так, без повода. Она удивилась, обрадовалась, обняла меня: "Что случилось? Я что-то забыла?" — "Нет. Просто захотел". Я видел, как что-то мелькнуло в ее глазах. Тревога? Подозрение? Но она промолчала.
Я стал приходить домой раньше. Отменил три командировки. Сижу на диване с семьей, смотрю сериалы, которые не смотрел годами. Егор спросил: "Пап, ты заболел что ли?" — пошутил, но я видел — он тоже чувствует. Что-то не так.
Я занимаюсь любовью с Алисой чаще. Страстнее. Отчаяннее. Как будто пытаюсь стереть ту ночь. Залить ее сверху нашей близостью. Она не против — наоборот, она счастлива. "Я скучала по такому тебе", — шепчет она мне в ухо. И каждый раз, когда я вхожу в нее, когда слышу ее стоны, когда чувствую, как она кончает, дрожа подо мной, я думаю об одном: я не достоин этого. Я не достоин ее.
Ксения уволилась через месяц. Прислала заявление по почте. Мы не виделись, не разговаривали после той ночи. Я знаю только одно — она тоже не сказала. Своему мужу. Никому. Мы оба несем эту тайну. Как проклятие. Как раковую опухоль, которая растет внутри, пожирая нас.
Я думал, что смогу жить с этим. Что со временем станет легче. Что однажды я проснусь и не буду ненавидеть себя. Что смогу посмотреть в зеркало и не отводить глаза.
Я ошибался.
С каждым днем становится только хуже. Потому что я вижу, как Алиса смотрит на меня. С любовью. С доверием. С этой чистой, незамутненной верой в меня, в нас, в нашу семью. И я знаю — это ложь. Все это — гигантская, чудовищная ложь. Наш брак больше не настоящий. Я осквернил его. Разрушил. И каждый день, проживая эту ложь, я убиваю нас еще немножко.
Иногда, по ночам, когда она спит рядом, я думаю: "Скажи ей. Просто скажи. Пусть кричит, плачет, бьет тебя, выгоняет. Но хватит лгать". Я открываю рот. Почти произношу: "Алис, мне нужно тебе кое-что сказать".
Но потом смотрю на нее, спящую, доверчивую. Потом вспоминаю Егора, Лизу, Мишу. И закрываю рот. Потому что я трус. Потому что я знаю: как только я скажу — все рухнет. Наша семья. Их детство. Двадцать лет. Все, что мы строили. Одно слово — и от этого останется только пепел.
И я молчу. День за днем. Неделя за неделей. Три месяца. Я молчу и медленно умираю внутри.
Но тайны не молчат вечно.
Они имеют свойство выходить наружу. Самым страшным, самым разрушительным образом.
Глава 2
Я знаю, когда мой муж лжет.
Двадцать лет брака — это не просто цифра в паспорте, выцветшая фотография в рамке на комоде или штамп в документах. Это два десятилетия ежедневного, ежечасного, ежесекундного изучения другого человека до молекулярного уровня. До атомов. До квантов. Я знаю Максима Северова лучше, чем он знает сам себя. Я изучала его, как археолог изучает древний артефакт, — слой за слоем, аккуратно счищая наносное, добираясь до сути.
Я знаю, как он дышит во сне — глубоко, размеренно, с едва уловимым присвистом на выдохе, который появился после того, как он сломал нос в студенчестве, играя в баскетбол. Я знаю, что когда он нервничает, он потирает указательным пальцем правой руки переносицу — ровно в том месте, где остался крошечный шрам от того самого перелома. Я знаю, что когда он врет начальству по телефону ("Конечно, Игорь Семёнович, сделаем в срок, без проблем!"), он отворачивается к окну и смотрит на горизонт, как будто ищет там оправдание своей лжи. Я знаю, что когда он счастлив — по-настоящему, глубоко, искренне счастлив — он улыбается не губами, а глазами, и в уголках появляются те самые морщинки, которые я так люблю целовать.
Я знаю его. Всего. До последней клетки.
И поэтому я знаю, что последние три месяца мой муж лжет. Каждый день. Каждую секунду. Всем своим существом.
Я не знаю, в чем ложь. Я не знаю, о чем он молчит. Но я чувствую её — эту ложь — как чувствуешь приближение грозы по тяжести воздуха, по электричеству, бегущему под кожей, по древнему, животному инстинкту, который кричит: "Беги. Прячься. Опасность".
Но я не бегу. Я детский психолог. Я работаю с травмированными детьми, с разрушенными семьями, с теми, кто выживает на обломках родительских войн. Я знаю, что самое страшное в семье — не ложь сама по себе. Самое страшное — это момент, когда ложь становится правдой. Потому что правда разрушает. Правда убивает. Правда превращает "до" в "после", и между этими двумя состояниями — пропасть, через которую нет моста.
И я боюсь узнать правду.
Боюсь настолько, что молчу. Не спрашиваю. Делаю вид, что не замечаю.
Потому что иногда неведение — это единственная милость, которую жизнь оставляет нам перед катастрофой.
Он изменился ровно три месяца назад. После того корпоратива, после того контракта, после той ночи, когда он пришел домой в шесть утра с красными глазами и сладковатым запахом на воротнике пиджака.
Я проснулась, когда он залез в постель. Притворилась спящей — старый психологический трюк, подсмотренный у детей: если закрыть глаза, то страшное не существует. Он пах алкоголем, дорогим парфюмом (не своим), чем-то ещё — сладким, приторным, чужим. Я вдохнула этот запах и почувствовала, как что-то внутри меня сжимается, холодеет, каменеет.
Но я промолчала. Обняла его. Прошептала сонно: "Макс? Ты вернулся... Как всё прошло?"
"Хорошо. Контракт наш", — его голос был чужим, хриплым, виноватым.
"Молодец. Я знала. Я всегда в тебя верю", — я поцеловала его в плечо и снова закрыла глаза.
А потом лежала, не дыша, слушая, как он лежит рядом со мной с открытыми глазами и не спит. Час. Два. До самого рассвета. Я чувствовала напряжение его тела, слышала, как он тихо сглатывает, как будто пытается проглотить что-то острое, застрявшее в горле.
Я знала, что что-то случилось. Что-то страшное, непоправимое, разрушительное.
Но я не спросила. Потому что не была готова услышать ответ.
Он принёс мне цветы через неделю после той ночи. Белые розы — мои любимые. Огромный букет, торжественный, как на похоронах.
Я стояла на кухне, резала овощи для салата, и услышала, как открылась входная дверь. Раньше обычного. Я обернулась — и замерла, нож в руке.
Максим стоял в дверях с этими розами, и на его лице была такая смесь вины, отчаяния и мольбы, что у меня перехватило дыхание.
— Для тебя, — сказал он тихо, протягивая букет. — Просто так.
— Макс... — я взяла розы, вдохнула их холодный, стерильный аромат. — Что случилось? Я что-то забыла? У нас годовщина?
— Нет. Ничего не забыла. Я просто... — он запнулся. Отвёл глаза. — Захотел. Тебе. Подарить.
Он врал. Я видела. Я чувствовала каждой клеткой своего тела. Эти цветы были не признанием в любви. Они были извинением. За что-то, о чём я ещё не знала.
— Спасибо, — я улыбнулась. Широко, фальшиво, как улыбаются пациенты психиатрических клиник, когда их спрашивают: "Как дела?" — "Всё прекрасно, доктор".
Я поставила розы в вазу. Красиво. Аккуратно. А потом, когда он ушёл в кабинет, я стояла над этим букетом и чувствовала, как слёзы жгут глаза.
Максим не дарил мне цветы просто так никогда. За двадцать лет. Только на день рождения, на восьмое марта, на годовщину. Он практичный, рациональный, он считает, что цветы — это выброшенные деньги, которые завянут через неделю.
А тут — белые розы. Мои любимые. Просто так.
Что ты сделал, Макс? — подумала я, глядя на эти безупречные, холодные, обвиняющие бутоны. — Господи, что ты натворил?
Но вслух я не спросила. Я просто вдыхала их мёртвый запах и ждала, когда они завянут, чтобы выбросить. Вместе с иллюзией, что всё в порядке.
Он стал... внимательным. Нет, не так. Он стал гиперприсутствующим. Как будто пытался компенсировать что-то, заполнить невидимую пустоту, которая вдруг образовалась между нами.
Раньше он приходил домой в восемь, девять, иногда в десять вечера. Работа, проекты, совещания. Я привыкла. Двадцать лет — привыкаешь ко всему. Я укладывала детей спать одна, ужинала одна, засыпала одна, обняв его подушку.
Но последние три месяца он приходит в шесть. Ровно в шесть. Как по расписанию. Отменил три командировки — в Питер, в Казань, в Екатеринбург. Проекты, которые он курировал лично. Я спросила: "Макс, что с командировками?" Он пожал плечами: "Делегировал. Пора давать дорогу молодым. Я устал мотаться".
Ложь. Максим никогда не устаёт от работы. Работа — это его кислород, его наркотик, его смысл существования. Он архитектор не по профессии — он архитектор по сути. Отобрать у него проект — всё равно что отобрать у птицы крылья.
Но он сидел дома. Вечерами. С нами. С семьёй.
Мы смотрели сериалы на диване — все вместе, как давно не смотрели. Егор устроился у отца под боком, как в детстве. Лиза положила голову мне на колени. Миша забрался на папины руки. Идиллия. Открытка. Картинка счастливой семьи.
Но я не могла расслабиться. Я сидела, натянутая, как струна, и чувствовала — это неправильно. Что-то в этой картинке сломано. Фальшиво. Я смотрела на экран и не видела, что там происходит. Я смотрела на Максима — на профиль, на сжатые челюсти, на пальцы, нервно барабанящие по подлокотнику дивана.
Он здесь. Но его нет. Он играет роль. Роль заботливого мужа, любящего отца, человека, который ничего не скрывает.
И он играет хорошо. Почти идеально.
Почти.
Мы занимались любовью всегда хорошо. Двадцать лет — это не страсть первых месяцев, когда ты готов заниматься сексом на лестничной площадке, рискуя, что соседи выйдут. Это что-то другое. Глубже. Спокойнее. Надёжнее. Мы знали тела друг друга, как свои собственные. Я знала, где прикоснуться, чтобы он застонал. Он знал, как двигаться, чтобы я кончила, выгнувшись дугой.
Но последние три месяца секс с Максимом стал... другим.
Отчаянным. Голодным. Почти агрессивным.
Он приходил ко мне по ночам — не ласково, не нежно, как раньше, когда начинал с долгих поцелуев, с прикосновений, с шёпота на ухо. Теперь он входил в меня почти молча, сжимая моё бедро так сильно, что оставались синяки. Он двигался резко, жёстко, глядя мне в глаза с такой интенсивностью, что мне становилось не по себе. Как будто пытался что-то прочитать в моём взгляде. Или стереть. Или доказать.
И он шептал, когда кончал, уткнувшись лицом мне в шею: "Прости. Господи, прости меня".
Я замирала, гладя его спину, чувствуя, как его тело содрогается. Хотела спросить: "За что? Макс, за что прощать?"
Но не спрашивала. Просто обнимала его, чувствуя, как он дрожит в моих объятиях, как ребёнок после кошмара.
А потом он засыпал — быстро, провалившись в сон, как в обморок. А я лежала рядом с открытыми глазами, глядя в темноту, и думала: "Он изменил. Господи, он изменил мне".
Но доказательств не было. Только ощущение. Инстинкт. Шестое чувство, которое кричало всё громче с каждым днём.
Егор первым почувствовал, что что-то не так.
Мой старший. Семнадцать лет. Копия отца — те же острые скулы, тот же прямой нос, те же серые глаза, которые видят насквозь. Умный, наблюдательный, чувствительный, хотя прячет это за маской циничного подростка.
Он подошёл ко мне на кухне, когда я готовила ужин. Прислонился к холодильнику, скрестив руки на груди — поза Максима, один в один.
— Мам, — сказал он тихо. — С батей всё нормально?
Я резала лук. Слёзы текли по щекам — удобное алиби.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну... — он пожал плечами. — Он какой-то... не такой. Слишком внимательный. Навязчивый. Вчера спросил, как дела в школе, — я ему отвечаю, а он смотрит мимо меня, как будто думает о чём-то своём. Я замолчал — он даже не заметил. Сидел, кивал, типа слушает. А на самом деле — в другом месте.
Я отложила нож. Вытерла руки. Повернулась к сыну.
— Он устал, Гош. Много работы. Новый проект. Ты же знаешь, как он погружается.
— Да ну, мам, — Егор покачал головой. — Он всегда работает много. Но таким... потерянным я его не видел никогда. Как будто ждёт, что сейчас что-то случится. Что-то плохое.
Из моих глаз снова потекли слёзы. Но уже не от лука.
— Ничего не случится, — прошептала я, подходя к нему, обнимая. — Всё хорошо. Правда.
Егор обнял меня в ответ. Крепко. Я уткнулась лицом ему в грудь — когда он успел стать таким высоким? Выше меня. Почти выше отца.
— Мам, если что — ты мне скажешь, да? — пробормотал он мне в макушку. — Если что-то не так. С вами. С батей. Я не ребёнок. Я справлюсь.
Я хотела сказать: "Не с чем справляться. Всё прекрасно". Но не смогла. Просто стояла, обнимая своего почти взрослого сына, и молчала.
Потому что если я открою рот — я заплачу. По-настоящему. Навзрыд. И тогда рухнет последняя стена, которую я так старательно возводила между нами и правдой.
Лиза. Моя принцесса. Четырнадцать. Светловолосая, сероглазая, копия меня в этом возрасте. Романтичная, мечтательная, живущая в мире, где любовь побеждает всё, а принцы не предают принцесс.
Она влюбилась. В мальчика из параллельного класса — Артёма, высокого, красивого старшеклассника. Рассказывала мне о нём каждый вечер, сияя, краснея, запинаясь.