Люболь 3. Страсть цыгана

— Не беси меня, Ольга.

— Там Мира. Они забрали ее. Найди дочь.

— Сначала вытащу тебя.

— Я сказала — Миру!

— А я сказал — тебя. Ты еще не поняла, кому принадлежишь?

— Поняла. Себе.

Я выстрелил в замок.

Дверь распахнулась, ударившись о стену. Ольга стояла у окна босая, в черном платье, с растрепанными огненными волосами, похожими на пламя после пожара. Худая до боли. Белая кожа почти просвечивала, на скуле наливался синяк, губа была разбита, на запястьях темнели следы пальцев. Ее глаза — те самые, бирюзовые, невозможные — казались огромными на измученном лице.

Красота ударила под дых. Не нежная, не беспомощная — страшная в своем разрушении. Так выглядит храм после осквернения: разбитый, залитый кровью, но все еще способный заставить грешника упасть на колени.

Она увидела синюю краску на моем лице, автомат в руке, кровь на одежде и отшатнулась. Всего на полшага, но я заметил. Меня будто протащили голым телом по битому стеклу. Раньше она боялась монстра во мне. Теперь смотрела так, словно я и был тем чудовищем, которое пришло добить ее после всех остальных.

— Где Мира? — спросила она.

Не «ты жив». Не «почему пришел». Даже не «сын умер». Только дочь.

— Мои люди ищут.

— Твои люди умеют только отнимать.

— Мои люди сейчас умирают во дворе, чтобы открыть твою дверь.

— Я не просила.

— Ты вообще никогда не просишь. Просто исчезаешь, врешь, уносишь моего ребенка, а потом ждешь, что я догадаюсь, где тебя хоронят.

Она вздрогнула, как от пощечины. Я понял, что сказал, но поздно. Ее лицо стало пустым.

— Не произноси о нем ни слова.

— Почему? Он был моим сыном.

— Был? — губы задрожали. — Для тебя он стал сыном возле могилы. А до нее был помехой, которой я должна была избавиться, чтобы твоя месть оставалась чистой.

— Я не знал.

— Потому что не захотел услышать!

Ее крик разрезал меня от горла до паха. Она схватила со стола стакан и швырнула. Я не уклонился. Стекло разбилось о плечо, вода стекла по куртке.

— Ты сказал, что убьешь моего ребенка! — Ольга двинулась ко мне, пошатываясь, но каждое слово било точно. — Я слышала тебя, Ману. Я носила его под сердцем и каждую ночь представляла, как ты вырвешь его у меня из рук. Я бежала не от тебя — от отца, который заранее ненавидел собственного сына!

— Я говорил в ярости.

— А я рожала в крови. Разницу чувствуешь?

Я схватил ее за плечи. Не чтобы причинить боль — чтобы удержать, потому что она качнулась, а вместе с ней накренился весь мир.

— Где он умер? Кто был рядом?

— Отпусти.

— Ответь.

— Ты опоздал.

Два слова. Всего два, а внутри меня что-то лопнуло с таким звуком, будто рухнул дом, в котором я собирался когда-нибудь жить. Я притянул ее ближе. От Ольги пахло холодом, кровью, молоком и ладаном. Грудь под платьем была влажной, тело горело лихорадкой. Она ударила меня в грудь, потом еще раз, но я не отпустил.

— Ненавижу тебя, — прошептала она.

— Поздно. Я уже приехал.

— За чем? За своей вещью?

— За всем, что мое.

Она засмеялась, и этот смех оказался хуже плача.

— Твоего больше нет. Сын лежит в земле. Миру забрали. А я… — ее пальцы впились мне в куртку, не то отталкивая, не то удерживаясь, — я умерла там вместе с ним.

— Нет. Мертвая ты была бы послушной.

Ее глаза вспыхнули. На секунду я увидел прежнюю Ольгу — дикую, гордую, готовую вонзить мне нож под ребра. Потом веки дрогнули, зрачки поплыли.

— Что они тебе дали?

— Не знаю… укол…

Я подхватил ее прежде, чем колени коснулись пола. Она вскрикнула и начала вырываться, царапая мне шею.

— Не трогай! Не смей снова меня забирать!

— Уже забрал.

— Я не поеду с тобой.

— Поедешь.

— Ману, я тебя ненавижу!

— Ненавидь в моей машине. Здесь оставлять не стану.

Она ударила меня по лицу. Слабая пощечина, почти детская, но я почувствовал ее до костей. Потом Ольга обмякла, прижавшись лбом к моему плечу, и тихо застонала. Я держал женщину, которую когда-то украл и назвал своей, и впервые понимал: присвоить тело легко. Достаточно силы, людей и закрытой двери. Но ее боль не подчинялась мне. Она жила внутри Ольги отдельным зверем и могла сожрать нас обоих.

В коридоре появился Савелий.

— Миру нашли. Она внизу, жива. Даниил пытался вывезти ее через кухню.

Ольга дернулась у меня на руках.

— Отдай… мне…

— Принесут.

— А Даниил? — спросил я.

Савелий усмехнулся.

— Тоже жив. К сожалению для него.

— Хорошо.

Я понес Ольгу к лестнице. Люди расступались, увидев меня с рыжей женщиной на руках. Кто-то из старших ромалэ коснулся двумя пальцами лба, потом сердца — старый знак, которым встречали баро, вернувшего в табор украденную жену. Но Ольга не была возвращенной женой. Она была открытой раной, которую я прижал к себе, пачкаясь ее кровью и не понимая, как остановить собственную.

У арки Дани догнал нас, держа в руках документы.

— Нашел в кабинете Даниила. И вот это.

Он протянул мне больничный журнал. На раскрытой странице стояли две фамилии, два времени рождения и одна запись о смерти. Я прочел сначала один раз, потом второй. Буквы поплыли, но смысл вонзился в мозг раскаленным гвоздем.

«Егор Тихонов». Мертв.

Напротив имени Вадима графа была пустой.

Я посмотрел на темную дверь комнаты, где еще недавно лежал младенец, потом на рыжий волос, зажатый между моими пальцами.

Мой сын не был в могиле.

Глава 6

— Это не наш сын.

Я произнес эти слова за рулем, когда Храм уже исчез за черными деревьями, а в зеркале заднего вида вспыхнули первые фары погони. Сказал не тогда, когда должен был. Не в ту ночь, когда принес Вадима Ларисе и вложил чужого младенца ей в руки. Не утром, когда она плакала от счастья, целовала его крошечные пальцы и благодарила Бога за чудо. Я сказал правду сейчас — на скользкой дороге, под рев двигателя, когда моя жена прижимала ребенка к груди, а люди Ману Алмазова приближались к нам с каждой секундой.

Лариса не сразу поняла.

— Что?

Ее голос был тихим, почти спокойным. Именно это спокойствие напугало меня сильнее крика. Я стиснул руль, чувствуя, как холодный пот течет между лопаток.

— Малыш… его зовут Вадим.

— Его зовут Егор.

— Нет.

— Я его мать, Тихон. Я знаю имя своего сына.

Младенец завозился под шерстяным платком, открыл рот и заплакал. Лариса начала качать его, еще не сводя глаз с моего профиля. У нее было белое лицо, темные волосы выбились из-под шапки и прилипли к влажным щекам. Красота моей жены всегда была тихой, домашней, той, к которой привыкаешь, как к свету в окне. Сейчас этот свет погас, и в ее глазах медленно поднималось не понимание даже — ужас.

— Кто такой Вадим?

Я нажал на газ. Машину повело, задние колеса заскользили к обочине, но я выровнял ее. Фары за нами приблизились.

— Сын Ольги.

Лариса перестала качать ребенка.

— Какой Ольги?

— Рыжей женщины, которую я привез в Храм.

— Ее ребенок умер.

— Нет.

Это короткое слово разорвало салон. Лариса смотрела на меня так, будто мое лицо треснуло и из-под кожи показалось что-то гнилое, много лет притворявшееся человеком.

— Тогда чей младенец лежит в могиле?

В горле пересохло. Я пытался ответить, но язык не двигался. Можно украсть ребенка, поменять бирки, соврать священнику, жене и матери, но некоторые слова все равно не выходят наружу, потому что вместе с ними приходится выплюнуть собственную душу.

— Тихон, — прошептала Лариса. — Чей ребенок в земле?

— Наш.

Она ударила меня.

Машина рванулась вправо, я выкрутил руль и едва не влетел в сосну. Младенец закричал громче. Лариса прикрыла его телом, а потом снова замахнулась, но я перехватил ее запястье.

— Не сейчас!

— Ты похоронил моего сына?!

— Он умер до этого!

— А ты отдал его другой женщине! — ее крик стал нечеловеческим. Казалось, он содрал кожу со стен салона и теперь царапал меня изнутри. — Ты положил моего Егора ей на грудь, позволил ей оплакивать его, а мне принес живого ребенка и сказал, что Бог услышал мои молитвы!

— Ты лежала без сознания. Врач сказал, что если проснешься и увидишь его мертвым, твое сердце может не выдержать.

— И ты поверил врачу?

— Я видел, как ты угасала всю беременность. Как считала каждый его вдох, как перестала спать, потому что боялась не услышать следующий. Когда Егор умер, ты держала его так крепко, что мы не могли разжать тебе пальцы. Ты повторяла, что пойдешь за ним. Я знал: проснешься — сделаешь это.

— Поэтому ты вышел в коридор и выбрал мне другого?

Вопрос был произнесен почти шепотом. Я увидел ту ночь так ясно, будто она не закончилась. Тусклая лампа, два младенческих крика — один уже оборвавшийся, второй слабый, голодный. Ольга лежала в соседней комнате в горячке, не узнавая людей. Мира плакала над ней. Вадим бил крошечными пятками по пеленке и тянулся ртом к пустоте. А мой сын остывал у меня на руках, легкий, словно тело уже покинула не только жизнь, но и весь его вес.

— Я не выбирал, — сказал я. — Я сошел с ума.

— Нет. Безумцы не меняют бирки так аккуратно. Не договариваются с повитухой. Не закрывают гроб прежде, чем мать увидит лицо ребенка. Ты все продумал.

— Я думал только о том, чтобы ты открыла глаза.

— И увидела ложь.

— Увидела сына.

— Чужого сына!

— Он был один, Лара. Ольга умирала. В Храм ее не пускали. Младенец голодал. Я сказал себе, что спасаю двоих: его — от смерти, тебя — от самоубийства.

— А Ольгу от чего ты спасал? От материнства?

Я замолчал.

— Ответь! — Она ударила кулаком по панели. — Когда отдавал ей мертвого Егора, что ты сказал себе о ней?

— Что она не поймет.

— Потому что была без сознания?

— Потому что… — слова царапали горло, — потому что она все равно думала, что сын умирает.

Лариса отпрянула, словно я ударил ее.

— Значит, ты решил, что ей можно помочь поверить в худшее.

— Я не знал ее.

— Но украл у нее больше, чем у врага. Ты хоть раз видел, как она плакала?

Я вспомнил Ольгу у маленького гроба. Ее рыжие волосы на белой простыне, губы, прижатые к холодному лбу Егора, молоко, проступившее на платье. Вспомнил, как она просила оставить их вдвоем, а я вышел за дверь и слушал вой женщины, похоронившей чужого ребенка вместо собственного. Тогда я держался за стену обеими руками, потому что ноги не выдерживали тяжести содеянного. Но все равно не вернулся. Не признался. Отнес живого Вадима к Ларисе и позволил ее радости заглушить тот вой.

— Видел.

— И смог уйти?

— Да.

Она отвернулась к окну. Этот короткий честный ответ сделал то, чего не смогли оправдания: уничтожил во мне мужа, которым я себя считал.

— Я спасал тебя.

— От чего? От правды?

— От могилы, в которую ты собиралась лечь вместе с ним!

— Ты не спас меня, Тихон. Ты закопал меня живьем, только я об этом не знала.

Она выдернула руку и прижала младенца сильнее. Вадим захлебывался плачем, его маленькое лицо покраснело, кулачки выбрались из одеяла. Лариса машинально поцеловала его в лоб — и тут же застыла, будто собственная нежность стала предательством.

— Забери, — прошептала она.

Я посмотрел на нее.

— Что?

— Я сказала, забери его у меня.

— Я веду машину.

— Остановись. Забери. Сейчас же.

— За нами гонятся.

— Мне плевать! — Она вскрикнула так, что ребенок вздрогнул. И сразу зажала рот ладонью, испугавшись себя. Слезы потекли по ее лицу беззвучно, тяжело. — Господи… он пахнет моим молоком. Я целовала его. Называла сыном. Я просила у него прощения за то, что не сумела выносить… другого. Что ты со мной сделал?

Я не ответил. Любое оправдание звучало мерзостью рядом с ее слезами.

Сзади взревел мотор. Черная машина вышла на прямую, догоняя нас. В ее свете салон нашей старой развалюхи стал ослепительно ярким, будто мы ехали не по дороге, а по операционному столу, где мою ложь наконец вскрыли без наркоза.

— Пригнись, — приказал я.

— Кто это?

— Люди Алмазова.

— Его отец?

Я кивнул.

Лариса посмотрела на Вадима. В ее лице что-то изменилось. Ужас не исчез, но под ним возникло другое — звериное, материнское. То, что не спрашивает, чья кровь течет в ребенке, когда над ним нависает опасность.

— Они заберут его?

— Да.

— И что сделают с нами?

— Не знаю.

— Ты всегда все знаешь. Знал, кого хоронить. Знал, кого украсть. Решал за живых и мертвых, как маленький самозваный Бог. А теперь вдруг не знаешь?

— Можешь ненавидеть меня потом.

— Потом у меня уже ничего не останется.

Пуля разбила заднее стекло.

Лариса закричала и накрыла младенца собой. Осколки посыпались на сиденье, ледяной ветер ворвался внутрь. Я пригнулся, выкрутил руль и свернул на лесную дорогу. Машину подбросило на яме. Из-под капота донесся скрежет.

— Они стреляют по колесам, — сказал я. — Держись.

— Не смей говорить мне держаться! Я держалась, когда хоронила в себе каждую надежду. Держалась, когда врачи сказали, что ребенок не выживет. Держалась за этого мальчика, потому что ты заставил меня поверить в чудо. А теперь выясняется, что я держалась за чужое горе!

— Я видел тебя с Егором на руках. Ты не дышала, Лара. Ты уже уходила вслед за ним.

— И ты решил убить другую мать вместо меня?

Слова попали точно. Я сжал зубы, но боль все равно расползлась под ребрами.

— Я не думал о ней.

— Вот именно. Ты думал только о том, что принадлежит тебе. Какая разница, чье сердце вырвать, если мое продолжит биться?

Машина снова дернулась. Руль стал тяжелым. Пробито колесо. Я еще несколько сотен метров удерживал дорогу, потом нас развернуло. Капот ударился о дерево, Лариса вскрикнула, младенец завопил. Мир на секунду погас, а когда вернулся, во рту было полно крови.

— Лара?

Она не ответила.

Я повернулся. Жена была в сознании, но сидела неподвижно, обняв ребенка. На виске появилась тонкая красная полоска.

— Ты ранена?

— Не трогай меня.

— Дай посмотреть.

— Сначала ребенок.

Я потянулся к Вадиму. Лариса отшатнулась и закрыла его руками.

— Не смей!

— Ты сама просила забрать.

— Я передумала.

— Он не наш.

— Я знаю! — Она ударила ладонью по двери, и голос сорвался. — Знаю, слышишь? Каждая клетка знает. Но он плачет моим молоком, Тихон. Он засыпал на моем сердце. Он смотрел на меня, когда больше никого не видел. Как мне теперь вырвать его из себя? Где у женщины находится место, которое надо вырезать, чтобы она перестала быть матерью?

Я замер. В этом и заключалось мое настоящее преступление. Я не просто украл Вадима у Ольги. Я заставил Ларису родить его любовью, и теперь возвращение ребенка настоящей матери должно было убить мою жену второй раз.

Фары остановились позади. Хлопнули двери. Мужские голоса разнеслись по лесу.

— Выходите! Руки держать на виду!

— Что делать? — прошептала Лариса.

Я достал пистолет.

Она побледнела.

— Нет.

— Они не оставят нас.

— Ты не знаешь.

— Я знаю Алмазова.

— А я теперь знаю тебя. Это страшнее.

Снаружи снова крикнули:

— Тихон! Баро велел взять всех живыми. Не вынуждай нас нарушать его слово!

Я вскинул оружие к разбитому окну. В ответ на снег легли красные точки прицелов. Не меньше четырех. Если выстрелю, меня убьют первым, а потом вытащат Ларису. Если сдамся — ребенка отдадут Ольге, а Ману, возможно, заставит меня смотреть, как моя жена остается с пустыми руками.

— Дай мне малыша, — сказал я.

— Зачем?

— Выйду с ним. Они не станут стрелять.

Лариса смотрела на меня несколько секунд, а потом ее лицо исказилось от отвращения.

— Ты хочешь прикрыться младенцем.

— Я хочу защитить тебя.

— Опять. Ты все называешь защитой. Кражу. Ложь. Мертвого сына в чужих руках. Живого — вместо щита на груди. Если ты еще раз скажешь, что делал это ради меня, я сама расскажу Алмазову, куда лучше всадить пулю.

Она распахнула дверь.

— Лариса!

Жена вышла в снег, прижимая Вадима к себе. Свет фар сделал ее тонкую фигуру почти прозрачной. Вокруг стояли мужчины с оружием и синими полосами на лицах. Цыгане. Люди отца ребенка. Они не кричали, не бросались вперед. Старший, седой, с золотой серьгой, опустил автомат и медленно поднял свободную руку.

— Не бойся, ромни. Баро велел ребенка не пугать.

— Я не ромни, — ответила Лариса. Голос дрожал, но спину она держала прямо. — И он не ваш.

— Он сын нашего баро.

— Он младенец. Сначала это, а потом уже чей-то сын.

Седой кивнул, будто она сказала нечто правильное.

— Дай посмотреть за левым ухом.

Лариса прижала Вадима крепче.

— Нет.

— Женщина, не заставляй мужчин делать то, чего никто из нас не хочет.

— Тогда не делайте.

Я вышел следом, оставив пистолет на сиденье. Красные точки скользнули по моей груди.

— Не трогайте ее. Я покажу.

— Ты к жене не подходи, — сказал седой. — Она на тебя так смотрит, что мы можем не успеть спасти.

Даже сейчас один из мужчин хмыкнул. Цыгане умеют шутить возле могилы, потому что иначе слишком часто пришлось бы плакать. Я медленно приблизился. Лариса отступила.

— Не отдам.

— Лара, они все равно заберут.

— Пусть убьют.

— Не говори так.

— Почему? Тебе можно решать, кому жить с чужим ребенком, а мне нельзя выбрать, как с ним умереть?

Я остановился. Ее слезы блестели в свете фар, но она не плакала — будто слезы просто вытекали из переполненного тела, которому больше негде было хранить боль.

— Он должен вернуться к матери.

— А я кто?

Я не нашел ответа.

Лариса рассмеялась — тихо, безумно — и сама отогнула край одеяла. Пальцами, которые дрожали так сильно, что не слушались, убрала мягкие волосы возле левого уха ребенка.

Красный полумесяц горел на нежной коже.

Седой цыган шумно выдохнул. Мужчины вокруг заговорили одновременно, кто-то произнес имя Ману, другой перекрестился. Один опустился на колено прямо в снег и коснулся кулаком сердца, приветствуя наследника баро.

Это движение добило меня. Для них Вадим не был просто найденным младенцем. Он оказался продолжением рода, кровью Алмазовых, мальчиком, ради которого десятки вооруженных мужчин готовы лечь под пули. Я украл не только ребенка у Ольги — я украл наследника у целого народа и спрятал его в маленькой комнате, назвав именем своего мертвого сына. Теперь цыгане смотрели на меня без крика, без брани, и в их молчании уже стоял приговор.

Старший снял с шеи серебряную цепочку с круглым медальоном и положил ее поверх одеяла. На металле чернела лошадь, вставшая на дыбы.

— Знак дома баро, — сказал он. — Чтобы мальчик вернулся к отцу не безымянным.

Лариса хотела сбросить украшение, но Вадим вдруг ухватился пальцами за цепочку. Мужчины тихо засмеялись — не зло, а так, словно увидели родную черту. У моей жены задрожали губы.

— Он просто ребенок. Он хватает все, что блестит.

— Конечно, — ответил седой. — Настоящий цыган сначала берет золото, потом спрашивает, кому оно принадлежало.

Лариса прижала его ладошку к губам и заплакала сильнее. Даже эта шутка отнимала мальчика, вписывала его в чужую кровь, в обычаи и будущее, где для нее не предусматривалось места.

Лариса посмотрела на них и словно впервые окончательно поняла, кого держит.

— Значит, правда, — прошептала она.

Я кивнул.

— Прости.

Она подошла ко мне и плюнула в лицо.

— Не смей просить прощения. Прощение нужно тем, кто случайно разбил чашку, а не тем, кто поменял детей в колыбелях.

Седой приблизился.

— Мальчик едет к отцу.

— Я поеду с ним, — сказала Лариса.

— Это решит баро.

— Нет. Это решила я.

— Лара…

— Если они отнимут его сейчас, я не доеду живой. Ты хотел меня спасти? Тогда впервые сделай это не ложью.

Я посмотрел на людей Ману. На оружие, синие лица, жесткие рты. Потом на ребенка, которого украл из рук больной матери, чтобы не услышать, как моя жена кричит над мертвым сыном. Судьба не вернула мне долг. Она привела за ним вооруженных мужчин.

— Она едет с младенцем, — сказал я.

Седой прищурился.

— Ты здесь не приказываешь.

— Тогда считай это просьбой человека, которого ваш баро все равно собирается убить.

Несколько секунд он молчал, потом открыл заднюю дверь своей машины.

— Садись, женщина. Ребенка держи крепко.

Лариса прошла мимо меня. Я попытался коснуться ее плеча, но она отшатнулась, будто моя рука была покрыта грязью.

— Не трогай. Ты уже достаточно сделал.

Цыган забрал у меня оружие, заломил руки и защелкнул наручники. Боль прострелила плечо, но я почти не почувствовал. Смотрел, как Лариса садится в машину с Вадимом, как наклоняется к его лицу и шепчет что-то сквозь слезы.

— Что теперь? — спросил я.

Седой ударил меня в живот. Я согнулся, воздух вырвало из легких.

— Теперь, монах, ты расскажешь матери, почему она целовала в гробу чужого сына.

Глава 7

— Мой сын не был в могиле.

Ману произнес это над моей головой, пока нес меня вниз по лестнице, и я решила, что лекарство окончательно разорвало мне разум. Слова не могли быть настоящими. Они были слишком жестокими даже для него. Так не говорят женщине, которая целовала холодный лоб ребенка, слышала, как мерзлая земля падает на крышку маленького гроба, и каждую ночь умирала заново, потому что утром сердце почему-то продолжало биться.

— Замолчи.

— В журнале нет записи о смерти Вадима.

— Замолчи, Ману.

— Умер ребенок Тихона.

Я ударила его кулаком в грудь. Сил почти не осталось, но он остановился. Люди вокруг расступались, смотрели на нас: цыгане с синими лицами, перепуганные женщины, охранники на коленях. Среди этого дыма, крови и звона разбитых икон Ману казался не человеком — черным зверем, который вошел в Храм и теперь тащил меня из могилы за волосы.

— Если ты врешь, — прошептала я, — я убью тебя.

Его глаза стали еще темнее.

— Если вру, помогу.

— Я видела сына.

— Ты видела младенца в закрытом гробу.

— Я держала его!

— Ты знала каждую черту Вадима? Знала форму ногтей, ушей, родинку? Или тебе показали мертвого ребенка, когда ты едва стояла от лихорадки?

Меня затошнило. Воспоминание вспороло внутренности: белая простыня, маленькое синее лицо, сомкнутые веки. Я целовала его, называла Вадичкой, прижимала к груди, а молоко пропитывало ткань между нами. Почему я не заметила? Какая мать не узнает собственного ребенка? Этот вопрос мгновенно превратился в плеть, и я сама начала бить ею себя, пока внутри не осталось живого места.

— Поставь меня.

— Нет.

— Я сказала, поставь!

— А я сказал, что больше тебя не отпущу.

— Даже сейчас ты думаешь только о том, что можешь удержать силой.

— Сила — единственное, что у меня не отняли.

— А у меня отняли все.

Он спустился в большую трапезную и посадил меня на стол. Не осторожно, но и не грубо — так ставят найденную драгоценность, которую боятся разбить и стыдятся этого страха. Я попыталась встать, ноги подломились. Ману поймал за талию, прижал к себе. Его ладони обожгли даже сквозь платье, тело вспомнило их раньше, чем я успела возненавидеть себя за эту память.

— Не трогай.

— Ты падаешь.

— Лучше упасть, чем снова принадлежать тебе.

— Падай, — процедил он, не разжимая рук. — Но в мою сторону.

— Ненормальный.

— Наконец-то узнала.

Его сарказм должен был разозлить, но вместо этого меня затрясло. Я смотрела на кровь у него на воротнике, синюю краску на скулах, на шрам возле губ и вдруг понимала, что он жив. Живой Ману держал меня, а где-то между нами возникла невозможная, чудовищная надежда на живого сына. Слишком много жизни для женщины, которая уже научилась быть мертвой.

— Мира! — крикнула я.

— Ее ведут.

— Если с ней что-то случилось…

— Тогда Даниил лишится еще одной части тела.

— Ты решаешь все резней?

— Нет. Иногда стреляю.

Дверь распахнулась. Мира бросилась ко мне, и я сползла со стола прямо в ее объятия. Она была бледной, на щеке краснел след от удара, но живая. Я вцепилась в нее так сильно, что девушка всхлипнула.

— Госпожа…

— Где ты была? Что они сделали?

— Заперли внизу. Хотели увезти. Я слышала выстрелы и думала… — она посмотрела на Ману, стоящего за моей спиной, — думала, он всех убьет.

— Еще могу, — спокойно ответил он.

Мира прижалась ко мне крепче. Я почувствовала, как она дрожит, и ненависть вернула силы.

— Отпусти нас.

— Нет.

— Мы не твои пленницы.

— Ты — моя. Она может уйти, если хочет.

— Я никуда не уйду без госпожи, — прошептала Мира.

Ману усмехнулся.