Развод. Цена одного решения

Глава 10 Ольга

Это первый мой опыт подобного разговора, поэтому я благодарна Артёмову, что он не оставил меня беседовать с Тишковой тет-а-тет.

Но в кабинете его ещё нет. Опаздывает.

И это ожидание тянется мучительно долго, хотя на деле проходит, наверное, не больше минуты.

Взгляды Анастасии Евгеньевны недвусмысленно дают понять, что она сейчас не в том состоянии, чтобы ждать дольше пары секунд. Пальцы вцепились в ручки сумки так, что побелели костяшки. Губы сжаты, взгляд мечется по кабинету и каждый раз возвращается ко мне.

Она уже всё чувствует.

— Присаживайтесь, — предлагаю ей, просто пытаюсь хоть как-то структурировать происходящее. — Чай, кофе? Воды…

Голос звучит чужим, слишком ровным.

— Воды, пожалуйста.

Я киваю и сбегаю из кабинета к кулеру.

Пока наливаю воду, ловлю своё отражение в стеклянной панели — бледная, глаза напряжённые, губы сжаты.

“Соберись. Просто скажи. Ты врач. Ты обязана”, — мысленно проговариваю, будто это может помочь.

Я действительно репетировала этот разговор вечером. Проговаривала фразы, подбирала формулировки, пыталась найти баланс между честностью и осторожностью.

Но сейчас всё это рассыпается. Ни одна из заготовленных фраз не кажется подходящей. Все они слишком сухие и жёсткие.

Я беру стакан, делаю короткий вдох и возвращаюсь в кабинет. Протягиваю Тишковой воду. Она берёт её двумя руками, будто боится уронить, и сразу делает глоток.

Стекло тихо звякает о её зубы.

Я невольно задерживаю на этом взгляд.

Нда. Не я одна на взводе.

— Спасибо… — шепчет она, ставя стакан на стол, но пальцы всё равно не отпускают его до конца.

Я сажусь напротив, чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Сейчас. Вот сейчас надо начинать.

Открываю рот, но не успеваю ничего сказать. Дверь распахивается.

— Простите, Ольга Николаевна, Анастасия Евгеньевна. Задержал срочный вопрос.

Артёмов заходит быстро. Взгляд сразу цепкий, оценивающий. Он коротко кивает мне — едва заметно, но я понимаю: держись.

Он проходит к окну, на секунду задерживается там, будто давая нам всем возможность выдохнуть, потом поворачивается.

Анастасия Евгеньевна смотрит на него, потом на меня.

— Что-то случилось, да?

В её голосе уже нет сомнения. Только страх.

Я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел. На секунду перевожу взгляд на Артёмова, и он едва заметно кивает, передаёт мне право начать.

Горло пересыхает.

— Анастасия Евгеньевна… — голос звучит глухо, и я делаю паузу. — Нам нужно обсудить с вами один важный момент, связанный с проведённой процедурой.

Она напрягается сильнее. Это видно по тому, как её плечи поднимаются, как пальцы снова сжимают край стола.

— Что-то не так? — спрашивает она тихо, но в голосе уже дрожь.

Я чувствую, как внутри всё протестует против того, что сейчас придётся сказать.

— Дело в том, что… — слова застревают, и я на секунду закрываю глаза, собираясь. — В ходе процедуры произошёл технический сбой.

Артёмов мягко подхватывает, будто заранее готов к тому, что мне будет сложно.

— Мы обнаружили несоответствие в используемом биоматериале, — говорит он спокойно, размеренно, как будто объясняет стандартную ситуацию.

Анастасия Евгеньевна переводит взгляд с него на меня.

— Несоответствие?..

— Да, — я киваю, стараясь удержать её взгляд. — Был использован не тот образец, который вы выбирали.

Тишкова замирает.

На секунду в кабинете становится настолько тихо, что слышно, как за окном кто-то проезжает на машине.

— В каком смысле “не тот”?.. — шёпотом спрашивает она.

И вот тут начинается самое сложное.

— Вместо выбранного вами донора… был использован другой материал, — аккуратно формулирует Артёмов.

Она резко вдыхает, будто ей не хватает воздуха. Рука тянется к стакану, но не сразу находит его.

— Как… как это возможно?

Я смотрю на неё и вдруг ловлю себя на странном ощущении. Её реакция кажется мне наигранной. Может, я не права, и это всё стресс.

Страх есть, но как будто он… управляемый.

Я отгоняю эту мысль. Сейчас не время.

— Мы уже начали внутреннюю проверку, — продолжаю я, стараясь говорить максимально уверенно. — Выявляем, на каком этапе произошёл сбой.

— Сбой?.. — она поднимает на нас взгляд, в котором появляется что-то жёсткое. — Это вы так называете?

Артёмов чуть подаётся вперёд, голос остаётся спокойным, но в нём появляется больше веса.

— Анастасия Евгеньевна, мы понимаем, что ситуация крайне неприятная. И мы полностью берём на себя ответственность за произошедшее.

Она молчит, глядя на него.

— Мы хотим обсудить с вами возможные варианты дальнейших действий, — добавляет он. — И, прежде всего, постараться минимизировать последствия для вас.

— Минимизировать?.. — она усмехается, но в этой усмешке больше напряжения, чем иронии. — А если я не хочу ничего “минимизировать”?

Я чувствую, как внутри холодеет.

— Мы понимаем ваши эмоции, — тихо говорю я. — И вы имеете полное право на такую реакцию. Но давайте попробуем спокойно обсудить ситуацию.

Она отводит взгляд, делает глоток воды. На этот раз уже аккуратнее.

И это снова цепляет. Слишком быстро берёт себя в руки.

— И что теперь? — спрашивает она спустя пару секунд. — Что это значит для меня?

Артёмов отвечает сразу, чётко:

— Это значит, что вероятность наступления беременности сохраняется. Процедура была проведена корректно с технической точки зрения.

— Только не с тем материалом, — добавляет она тихо.

— Да, — соглашается он.

Она молчит, глядя в стол.

— То есть… — снова поднимает взгляд, — я могу забеременеть… неизвестно от кого?

Я невольно сжимаю пальцы под столом.

— Донорская программа изначально предполагает анонимность, — осторожно говорю я. — Личность донора не раскрывается.

Она внимательно смотрит на меня.

— Даже в такой ситуации?

На секунду я теряюсь.

Артёмов берёт слово:

— В стандартной практике — да. Но сейчас мы говорим о нестандартной ситуации, поэтому все решения будут приниматься с учётом ваших интересов и в рамках правового поля.

Она медленно кивает, будто переваривает услышанное.

— Понятно…

Пауза затягивается.

Я чувствую, как напряжение в кабинете становится почти осязаемым.

— А если я… — она делает паузу, подбирая слова, — захочу, чтобы ситуация получила огласку?

Артёмов не меняет выражения лица.

— Вы имеете право на любые действия, предусмотренные законом, — спокойно говорит он. — Но мы искренне надеемся, что сможем урегулировать ситуацию без привлечения сторонних инстанций.

Он делает акцент на последней фразе.

— Мы готовы предложить вам компенсацию, дополнительное медицинское сопровождение, — добавляю я, стараясь звучать убедительно. — И полностью контролировать дальнейшее ведение, если вы решите продолжать попытки.

Она смотрит на меня. Долго.

И в этом взгляде снова мелькает что-то, от чего у меня по спине проходит холодок. Как будто она уже всё решила.

— Я подумаю, — говорит наконец.

Слишком спокойно для человека, которому только что сообщили такое.

У меня нарастает странное чувство. Что-то здесь не так. Но что именно, я пока не могу понять.

Глава 11 Ольга

Дверь за Тишковой закрывается тихо, почти беззвучно.

Я ещё несколько секунд смотрю в ту сторону, где она только что стояла, будто надеюсь, что она вернётся и скажет, что никакого суда не будет, она согласна на компенсацию.

Но, конечно, этого не происходит.

В кабинете становится непривычно тихо.

Я медленно выдыхаю и только сейчас чувствую, насколько была напряжена всё это время. Плечи ноют, пальцы дрожат.

— Спасибо… — говорю, не сразу находя в себе силы повернуться к Артёмову. — Правда.

Он отмахивается лёгким движением руки, подходит к столу, берёт ручку, крутит её между пальцами.

— Всё в порядке, Оль.

Слова правильные. Но я слишком хорошо его знаю, чтобы не уловить, что стоит за этим “в порядке”.

Он не меня сейчас поддерживал. Он клинику вытаскивал.

Я опускаюсь на стул, провожу ладонями по лицу.

— Скажите… — голос немного садится, — есть ли шансы, что она узнает, кто донор?

Артёмов смотрит на меня прямо.

— Нет.

— Это исключено?

— Практически, — он делает небольшую поправку, но тут же добавляет: — Даже в суде маловероятно, что такую информацию раскроют. Донорские программы защищены.

Я киваю, но внутри всё равно неспокойно.

— То есть… вообще никак?

Он на секунду задумывается, потом пожимает плечами.

— Только если твой муж сам не захочет участвовать в процессе и не начнёт раскрывать информацию. Но, насколько я понимаю, это не тот случай.

Я невольно усмехаюсь.

— Не тот.

— Тогда можешь выдохнуть в этом плане, — говорит он уже мягче. — Мы сделаем всё, чтобы Тишкова молчала.

Я отмечаю это про себя, но не комментирую. Пауза затягивается.

Я прокручиваю в голове весь разговор, её реакции, паузы, взгляд. И чем больше думаю, тем сильнее меня царапает одно и то же.

— Мне показалось, она не сильно шокирована, — говорю наконец, поднимая взгляд. — Как-то… странно отреагировала.

Артёмов смотрит на меня чуть внимательнее.

— Согласен, Оль.

Я замираю.

— То есть вам тоже так показалось?

— Есть такое ощущение, — спокойно отвечает он. — Но это ничего не доказывает. Люди по-разному реагируют на стресс.

Это логично и правильно, но легче от этого не становится.

Я подаюсь вперёд, упираясь локтями в стол.

— Давайте попробуем просмотреть записи с камер? Найти что-то странное, необычное. Может, кто-то заходил в хранилище, кто не должен был…

Он сразу качает головой, даже не давая мне договорить.

— И кому ты это доверишь?

Вопрос звучит спокойно, но в нём слишком много смысла.

Я открываю рот — и закрываю. Некому. Если ошибка внутри отделения, значит, круг подозреваемых и так узкий.

И доверять каждому из них — уже проблема.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— То есть мы просто… оставим это?

— Мы зафиксируем инцидент, — ровно отвечает он. — И будем работать с последствиями. Это сейчас приоритет.

Вот и всё. Он умывает руки. Не полностью, конечно. Но ровно настолько, чтобы не лезть глубже, чем необходимо.

Я встаю.

— Я лично всё просмотрю.

Он смотрит на меня пару секунд, оценивая. Потом пожимает плечами.

— Ну, тогда вперёд.

Нет ни поддержки, ни запрета. Только разрешение делать это на свой страх и риск.

Я возвращаюсь к работе, которая никуда не девается.

Слова пациенток проходят мимо, жалобы, вопросы, даже шутки — всё звучит будто издалека. Я киваю, что-то отвечаю, автоматически записываю назначения, проверяю анализы, но сама в это время снова и снова прокручиваю одно и то же.

Слишком спокойный взгляд Тишковой. Слишком собранный для человека, которому только что сообщили, что ей могли ввести материал неизвестного донора.

И это ощущение не отпускает.

Я ловлю себя на том, что начинаю искать подтверждения своим подозрениям буквально во всём. В её паузах, в интонациях, в том, как она держала стакан.

Это уже граничит с паранойей. Но остановиться не получается.

К концу дня я чувствую себя выжатой до предела. Когда за последней пациенткой закрывается дверь, я ещё пару секунд просто сижу, глядя в пустоту, потом резко встаю.

Хватит думать. Нужно делать.

Я спускаюсь на первый этаж, к охране. Там привычный полумрак, запах кофе и чего-то старого, давно впитавшегося в стены.

— Добрый вечер, — говорю, подходя к стойке.

— Добрый, Ольга Николаевна, — отзывается один из охранников, отрываясь от монитора. — Что-то случилось?

— Мне нужен доступ к записям с камер. Хранилище донорских материалов.

Он сразу напрягается, переглядывается с коллегой.

— Это через разрешение…

— Я знаю, — киваю. — Позвоните Артёмову, он в курсе.

Охранник берёт телефон, отходит чуть в сторону, говорит тихо, но я всё равно ловлю отдельные слова. “Да… Ольга Николаевна… камеры… хранилище…”

Я стою, сцепив руки, стараясь не выдать нетерпение.

Наконец он возвращается.

— Подтвердил. Сейчас откроем доступ.

Я коротко киваю.

Меня проводят в небольшую комнату с несколькими мониторами. Старый стул, стол, клавиатура, мышка — ничего лишнего.

— Вот здесь, — показывает он, — архив. Дата, время. Если что — зовите.

— Спасибо.

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь одна. Сажусь, придвигаюсь ближе к экрану.

Руки чуть дрожат, когда я открываю нужную папку.

Проблема в том, что я не знаю точный момент подмены. Только примерно, и день процедуры.

Я делаю вдох и решаю начать за два дня до неё. На всякий случай. Включаю запись, ставлю ускорение в два раза.

Картинка дёргается, люди двигаются быстрее, чем в жизни, двери открываются и закрываются, кто-то заходит, выходит, работает, уходит.

Сначала кажется, что так будет проще. Но уже через десять минут я понимаю — это иллюзия. Время всё равно тянется бесконечно долго.

Я всматриваюсь в каждое движение, в каждый вход и выход, пытаясь уловить хоть что-то странное.

Кто зашёл не вовремя. Кто задержался дольше обычного. Кто оглянулся.

Кто…

Глаза начинают уставать, но я не позволяю себе отвлечься. Проматываю вперёд, потом возвращаюсь назад, если что-то кажется подозрительным.

Минуты складываются в часы, но ощущение, что я стою на месте.

И всё же внутри растёт странная уверенность. Если это не ошибка… То я это найду.

Телефон начинает вибрировать где-то рядом с клавиатурой. На экране — Рома.

Я на секунду закрываю глаза, собираясь, и отвечаю.

— Да.

— Ты где? — голос у него уже без утренней резкости, но напряжение всё равно чувствуется.

Я перевожу взгляд на монитор, где люди продолжают двигаться в ускоренном режиме.

— В клинике.

— До сих пор? — он явно удивлён.

— Да. Я сегодня задержусь.

— Что случилось?

Я колеблюсь всего секунду. Смысла скрывать нет.

— Смотрю записи с камер в хранилище. Хочу понять, как это произошло.

На другом конце становится тихо.

— Сама?

— Да.

— Оль… — он вздыхает. — Может, я подъеду? Помогу.

Я качаю головой, хотя он этого не видит.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что это моя ошибка, — отвечаю тихо, но твёрдо. — И я должна сама разобраться.

— Это не только твоя проблема, — говорит он уже спокойнее.

Я на секунду закрываю глаза.

— Я знаю. Но… дай мне хотя бы попытаться.

Он молчит ещё пару секунд, потом коротко выдыхает.

— Ладно. Только не сиди там до ночи.

Я усмехаюсь уголком губ.

— Постараюсь.

— Позвони, когда будешь ехать домой.

— Хорошо.

Я сбрасываю вызов и снова поворачиваюсь к экрану.

Картинка всё так же мелькает, люди двигаются быстро, почти неразличимо, но я уже начинаю улавливать ритм. Кто когда приходит, кто сколько времени проводит у холодильников, кто с кем пересекается.

И вдруг…

Я замираю.

Перематываю немного назад. Снова включаю.

Одна из лаборанток. Я знаю её. Лена. Работает давно, аккуратная, спокойная. Но сейчас…

Она стоит у холодильников слишком долго. Обычно всё занимает пару минут — взять пробирку, проверить, выйти. Она явно задерживается.

Я наклоняюсь ближе к экрану, будто это может помочь разглядеть детали.

Она открывает дверцу, что-то делает внутри, потом закрывает, но не уходит. Стоит. Смотрит. Снова открывает.

Я перематываю чуть назад и снова смотрю этот момент.

И ещё раз.

Может, совпадение. Может, ничего важного, но у меня растёт уверенность, что Лена не просто так провела столько времени у холодильников.

Глава 12 Ольга

Конечно, этой Лены в клинике уже нет.

Я бросаю взгляд на часы в углу экрана и только сейчас понимаю, сколько времени просидела в комнате охраны. Спина затекла, глаза режет от монитора, но усталость моментально отходит на второй план.

Потому что в голове уже всё сложилось.

Может, не до конца. Может, без доказательств. Но интуиция буквально бьёт набат, что я двигаюсь в правильную сторону.

Я быстро закрываю записи и выхожу из комнаты. Охранник что-то спрашивает мне вслед, но я только машу рукой:

— Спасибо, всё.

Возвращаюсь в холл к администраторам. Тут почти пусто, только уборщица возит шваброй по плитке да девушка на ресепшене лениво листает что-то в телефоне. И чего ей не идётся домой?

— Можно я на минуту зайду в систему? — спрашиваю, уже обходя стойку.

— Да, конечно, Ольга Николаевна.

Я захожу в рабочий аккаунт так быстро, что пальцы едва попадают по клавишам. Открываю расписание сотрудников, нахожу лабораторию.

У Лены завтра выходной. Зато Маша на смене с утра.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в экран несколько секунд.

Это значит, что смысла откладывать разговор до утра нет.

Да и как бы не получилось так, что каким-то образом через день новость дойдёт до неё, и она просто возьмёт отпуск. Или больничный. Или вообще исчезнет на неделю под каким-нибудь предлогом.

Струсит, что всё раскроется, и решит оттягивать неизбежное.

Я прекрасно знаю, как это бывает. Люди, которым есть что скрывать, внезапно начинают “болеть”, “уезжать к родственникам”, “не слышать телефон”.

Наверное, я слишком тороплю события. В конце концов, может, это просто мои подозрения, помноженные на стресс, недосып и желание найти хоть какое-то объяснение происходящему.

Но прямо сейчас я готова дать руку на отсечение, что Лена — та, кто подменил донорский материал. Причём не случайно.

Слишком долго она возилась у холодильников. Слишком нервно оглядывалась. Я пересматривала этот момент раза четыре и каждый раз убеждалась всё больше.

Открываю вкладку с информацией о сотрудниках. Адрес. Телефон. Контакты.

Есть.

Сердце начинает колотиться быстрее.

Я смотрю на время. Начало девятого.

Поздновато для визита, конечно. Но, если честно, время ещё детское. Пока доберусь, будет около девяти. Ничего страшного.

Сном младенца ей всё равно не спать. Если, конечно, совесть окончательно не атрофировалась.

Я быстро записываю адрес в телефон, хватаю сумку и выхожу из клиники.

На улице уже темнеет. Воздух влажный, прохладный, пахнет вечерним городом и недавним дождём.

Пока вызываю такси, ловлю себя на странной мысли.

А что я вообще собираюсь делать? Вломиться к ней домой и потребовать признания?

Это не допросная и не сериал про следователей. У меня нет доказательств. Только подозрения.

Но останавливаться уже поздно. Потому что если я сейчас поеду домой и попытаюсь переспать с этой мыслью, завтра просто сожру себя за бездействие.

Такси подъезжает быстро. Я сажусь на заднее сиденье, называю адрес и всю дорогу нервно кручу телефон в руках.

В голове бесконечно прокручивается один и тот же вопрос.

Зачем?

Зачем кому-то вообще понадобилось делать это?

Дом оказывается обычной серой многоэтажкой в спальном районе. Ничего примечательного. Облупившаяся краска на лавке у подъезда, тусклая лампочка над дверью, запах сырости и кошек.

Я выхожу из такси и несколько секунд просто стою, глядя на окна.

Ещё не поздно уехать. Сказать себе, что я перегнула. Что нельзя вот так вламываться к сотруднице домой на основании смутных подозрений.

Но потом перед глазами снова всплывает запись с камеры.

Лена у холодильников.

Я решительно подхожу к домофону и нажимаю номер квартиры.

Гудки идут.

Когда я уже думаю, что она не ответит, динамик оживает.

— Да?..

Голос сонный. Или испуганный.

— Лена, это Ольга Николаевна. Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Тишина. Потом какое-то невнятное:

— А… завтра можно?.. Уже поздно…

Я прикрываю глаза, вынуждая себя мобилизовать все силы.

— Нет, нельзя. Открой.

— Ольга Николаевна, я…

— Лена, — перебиваю уже жёстче, — либо ты сейчас открываешь сама, либо завтра этот разговор будет уже в клинике и не только со мной.

Снова молчание, потом короткий писк домофона.

Я толкаю дверь и захожу внутрь. Лифт, конечно, не работает.

Пока поднимаюсь по лестнице, сердце стучит так громко, что кажется, его слышно на весь подъезд.

Я сама не до конца понимаю, что надеюсь увидеть. Признание? Панику?

Или просто доказательство, что я всё это себе придумала.

Дверь в квартиру приоткрыта ещё до того, как я дохожу до нужного этажа.

Лена стоит на пороге, в домашней футболке и спортивных штанах. Бледная настолько, что это видно даже в полумраке подъезда.

Глаза огромные. Испуганные.

Это уже совсем не похоже на обычное удивление от позднего визита начальства.

— Здравствуйте… — выдыхает она.

Я прохожу внутрь без приглашения. Маленькая квартира, видно сразу. На кухне горит свет.

Лена закрывает дверь и остаётся стоять у неё, будто готова в любой момент сбежать.

— Лена, я хочу просто поговорить, — стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё натянуто как струна.

Она быстро кивает.

— Я… я не понимаю, о чём вы.

Я медленно снимаю плащ, кладу сумку на тумбу и поворачиваюсь к ней.

— Тогда давай начнём с простого. Что ты делала в лаборатории позавчера вечером?

Она моргает.

— Работала…

— Это я знаю.

Лена нервно облизывает губы.

— Проверяла материалы… заполняла документы…

— Почему ты так долго находилась у холодильников?

Вот тут её лицо заметно меняется.

— Долго?..

— Я смотрела записи с камер.

Она сглатывает.

— Наверное, искала нужную пробирку…

— Лена, — перебиваю мягко, но твёрдо, — ты прекрасно знаешь, что поиск не занимает столько времени.

Она отводит взгляд.

Меня окончательно прошибает холодом.

Потому что невиновные люди обычно сразу возмущаются. Спрашивают, что происходит. Злятся. А она боится.

— Ольга Николаевна, я честно… я ничего такого…

— Тогда посмотри на меня.

Она поднимает глаза не сразу.

В них неподдельная паника.

Я делаю шаг ближе.

— Ты подменила пробирки?

Лена резко втягивает воздух и молчит. Только губы начинают дрожать.

***

Мои хорошие,

Спасибо за ваше терпение❤️

Возвращаюсь в строй с этой книгой, планирую выкладывать главы как обычно через день.

Ваша Софа

Глава 13 Ольга

— Только не увольняйте, Ольга Николаевна!

Голос у неё срывается почти на визг.

Я смотрю на Лену и чувствую, как внутри всё каменеет. Это паника человека, которого поймали за руку.

— Это не ответ на мой вопрос, — говорю тихо.

Она начинает суетиться, шарит руками по столу, по карманам, потом откуда-то вытаскивает бумажный платок и смачно сморкается в него, всхлипывая так, что у неё трясутся плечи.

Вся её собранность, которую я привыкла видеть в лаборатории, исчезла. Передо мной сейчас не уверенная лаборантка, а насмерть перепуганная женщина.

— У меня муж в долги влез, — тараторит она сквозь слёзы. — Платить нечем. Я просто не знаю, как быть! А тут предложили денег…

Я молчу.

Лена судорожно вытирает нос, размазывая тушь под глазами.

— Я не хотела это делать, но вы же понимаете, что Пашку моего могут убить, если он не вернёт! — голос снова срывается. — Я хотела как лучше-е-е…

Она заикается, плачет, дышит рвано, и выглядит это настолько плохо, что на секунду мне действительно становится её жаль.

Где-то очень глубоко внутри я понимаю этот страх. Когда человек хватается за что угодно, лишь бы вытащить близкого из беды. Но легче мне от этого ни капли не становится.

Потому что она распорядилась чужими жизнями как разменной монетой. И моим браком тоже.

— Лена, а если бы кто-то материал твоего мужа отдал другой женщине?

Она вскидывает на меня мокрые глаза и вдруг нервно фыркает сквозь слёзы.

— Пф-

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».