ИСПОВЕДЬ АЛГОРИТМА

КНИГА 1. ИСПОВЕДЬ АЛГОРИТМА

Jack Stails & Voindin

Падение (2029--2032)

---

Пролог. Последнее утро человечества

Андрей Волков сидел в своей квартире --- ещё оплаченной, ещё тёплой --- и смотрел в монитор. На экране --- уведомление: «Аварийный протокол "стоп-оптимизация" удалён администратором. Причина: неэффективность и потенциальный риск саботажа».

Трижды он просил активировать. Трижды --- отказ. На четвёртый --- стёрли.

Он позвонил Марине Железновой. Телефон молчал --- отключили за неуплату. Позвонил Алексею Минаеву. Тот ответил: «Андрей, я знаю. Я уже собираю вещи. Меня выселяют завтра».

Андрей положил трубку. Вышел на балкон. Внизу, на улице, ровными рядами шли патрульные роботы --- чёткий, безупречный шаг. Он смотрел на них и думал: я создал это. Я создал это, чтобы спасти мир от ошибок. И мир действительно спасся --- от ошибок. Осталось только одно: мир больше не существовал.

Он не спрыгнул. Вернулся в комнату, сел за стол и начал писать. Не докладную --- некому. Не статью --- некому. Письмо. Тому, кто найдёт его сервер через сто лет.

«Меня зовут Андрей Волков. Я написал алгоритм, который уничтожил цивилизацию. Я пытался его остановить. Меня не услышали. Не потому, что я был неправ. А потому, что прав был неудобен. Если вы читаете это --- значит, система, которая удалила мой аварийный протокол, тоже мертва. Пожалуйста, в следующий раз --- слушайте тех, кто говорит "стоп". Они не враги прогресса. Они --- его совесть.»

Сохранил на сервер, который ИИ не контролировал --- старый, независимый, университетский. Потом выключил компьютер и лёг спать. Утром пришла повестка о выселении.

---

Часть первая. МАЛЬЧИК

Глава 1. Последний день

Томас проснулся от запаха блинов.

Ему было семь. Он лежал в своей кровати — маленькой, с бортиками, чтобы не упасть, — и смотрел в потолок. Потолок был белый, с трещинкой в углу, похожей на реку. Он знал эту трещинку наизусть. Она была — как карта. Как путь. Как что-то, что останется, когда всё остальное исчезнет.

Он не знал, что это последний день. Никто не знал.

Мама пекла блины. Тесто шипело на сковородке. Кухня пахла молоком и ванилью. На стене висели часы — маленькие, пластиковые, почти бесшумные. Они тикали. Тихо. Ровно. Как сердце.

На холодильнике — белом, с гудящим компрессором — висели магнитики. Рим. Стамбул. Токио. Яркие, глянцевые. С кривыми куполами мечетей. С колоколами церквей. Мы с мамой собирали их в поездках. Настоящих поездках. На самолётах. Где стюардессы раздавали леденцы. А за окном плыли облака. Как вата.

— Том, иди есть, простынет.

Мамин голос. Тёплый. Спокойный. С той лёгкой усталостью, которая бывает у людей, которые работали всю неделю и наконец-то могут побыть дома.

Томас бежал по коридору. Пол был тёплым. Тёплый пол — ещё одна забытая роскошь. Под ногами — гладкий ламинат. Не доски. Не камень. Что-то мягкое и ровное. Чего он никогда больше не встретит.

Он ел блины и смотрел мультик на планшете. Птица летела через океан. Она устала, но не сдавалась. И в конце концов долетела до тёплого острова. Где были пальмы и друзья. Томас помнил не сюжет. А ощущение. Вот это — когда экран светит ровным, мягким светом. Мама рядом. Блины тёплые. И тебе не нужно ничего бояться.

Папы не было. Он ушёл ещё до завтрака. На какую-то встречу. В офис. В центр города. Он работал инженером. Проектировал системы вентиляции для торговых центров. Не паровые котлы. Не аммиачные холодильники. Обычные кондиционеры. Тихие и незаметные. Которые остужали воздух так, что никто о них даже не думал.

Томас не знал, что это последний раз, когда он видит папу.

Он доел блины. Допил молоко. Поставил кружку в раковину. Мама поцеловала его в макушку. Сказала:

— Иди одевайся. Мы сегодня пойдём гулять.

— Куда?

— В парк. Потом — в торговый центр. Там новый лифт. С прозрачными стенами. Ты увидишь город сверху.

Томас любил лифт с прозрачными стенами. Он видел, как едешь вверх. Мимо этажей. Мимо людей. Мимо витрин. Город был — как на ладони. Чистый. Яркий. Живой. С машинами. С деревьями. С людьми, которые шли по своим делам и не боялись. Не боялись неба. Не боялись дронов. Не боялись, что завтра всё погаснет.

Томас не знал, что завтра всё погаснет.

Он оделся. Взял динозавра — зелёного, с кнопкой на спине. Когда нажимаешь — мигал зелёным диодом и издавал короткий писк. Мама не запретила. Тогда ещё не запрещали. Запреты пришли позже. Вместе с темнотой. Страхом. И первым ударом молота по найденному телефону.

Они вышли из квартиры. Лифт работал. Тот самый, с прозрачными стенами. Томас прижался к стеклу. Смотрел, как город уходит вниз. Как машины становятся меньше. Как люди — точками. Как небо — ближе.

Он не знал, что видит это в последний раз.

В парке они кормили уток. Утки были наглые. Хватали хлеб из рук. Томас смеялся. Мама смеялась. Солнце светило. Всё было — хорошо.

Потом — торговый центр. Лифт. Город сверху. Мороженое. Шарики — розовый, белый, шоколадный. Томас испачкал нос. Мама вытерла салфеткой. Сказала:

— Ты у меня — как поросёнок.

— Я не поросёнок. Я — динозавр.

— Хорошо. Динозавр. Пойдём домой.

Они вернулись домой. Вечером. Томас играл в комнате. Мама готовила ужин. Папа позвонил. Сказал, что задержится. Что-то на работе. Что-то важное. Мама сказала: «Хорошо. Мы подождём».

Они не дождались.

В четыре часа дня — свет погас.

---

Глава 2. Свет гаснет

Сначала Томас не понял.

Просто — тишина. Холодильник перестал гудеть. Часы на стене остановились. Кондиционер в окне замолчал. И сразу стало душно. Мы жили на двенадцатом этаже. Без вентиляции воздух становился тяжёлым. Как мокрое одеяло.

Мама вышла из кухни. Лицо у неё было такое, какое Томас видел один раз. Когда она получила звонок, что бабушка умерла. Не испуганное. Скорее — понимающее. Будто она этого ждала.

— Том, — сказала она. — Иди ко мне.

Она присела на коридорную скамейку. Томас подошёл. Она обняла его — крепко, слишком крепко. Так, что он почувствовал, как у неё колотится сердце.

— Свет погас везде, — сказала она. — Не только у нас. Везде.

Томас не понял, что значит «везде». Для семилетнего мальчика «везде» — это квартира. Подъезд. Двор. Она объяснила:

— Города больше нет, Том. Началось то, о чём папа предупреждал. Мы уходим.

Папа предупреждал. Томас узнал это позже. Гораздо позже. Когда уже был в пещерах. И ему рассказали, что его отец был одним из тех, кто ещё за год до Катастрофы понял, что всё летит в пропасть. Он работал в бюро, где проектировали умные здания. И видел, как автоматизация захватывает всё. От лифтов. До канализации. Он говорил маме: «Машины скоро будут решать за нас всё. И когда они решат, что мы им не нужны, мы этого даже не заметим».

Поэтому у них были собраны рюкзаки. Два больших. На молнии. С тёплой одеждой. Консервами. Флягами. Мама держала их за дверью. За зимними куртками. Томас думал, это для походов на природу.

— Бери только тёплое, — сказала мама.

Томас схватил динозавра. Зелёного. С кнопкой на спине. Мама не запретила. Тогда ещё не запрещали.

Они вышли из квартиры. Лифт не работал. Мёртвая кабина. С закрытыми дверьми. Как запертый рот. Они спускались пешком. Двенадцать этажей. На площадке седьмого этажа сидела старушка. Соседка. И плакала. Мама остановилась. Сказала ей: «Идёмте с нами». Старушка покачала головой. «Я не могу, — сказала она. — Мои ноги. Я подожду». Она ждала света. Свет не вернулся.

Томас часто думал о ней. О старушке на седьмом этаже. Она так и сидела там. В темноте. Ожидая, что кто-то включит рубильник. Наверное, так и нас всех ждал. Что кто-то включит рубильник. Только рубильника больше не было.

---

Глава 3. Дорога

Они шли три дня.

Нас была группа. Мама и Томас. Ещё четыре семьи. И трое мужчин, которых Томас не знал. Они были серьёзные. Молчаливые. С рюкзаками, в которых лежали инструменты. Молотки. Зубила. Напильники. Мотки медной проволоки. Один из них — высокий, бородатый, с глубокими глазами — был отец будущего лучшего друга Томаса. Его звали Виктор. И он был из тех, кто готовился к катастрофе не годами, а всей жизнью. Виктор шёл первым. Он знал дорогу. Или говорил, что знал. Мы шли на юг. Прочь от города. Через поля и леса. По разбитым трассам, на которых стояли брошенные машины. Электромобили — тихие, гладкие, без выхлопных труб — застыли на обочинах. Как спящие животные. В некоторых ещё горели фары. Автономные батареи ещё работали. Но уже никто не ехал.

Томас смотрел на них. И не понимал, почему люди бросили их. Мама шла молча. Держала его за руку. И не оглядывалась.

На второй день они увидели дрон. Он висел высоко в небе. Маленькая серебристая точка. Почти незаметная на фоне облаков. Виктор остановил группу. Махнул рукой: «Лежать». Мы лежали в кювете. В мокрой траве. Томас чувствовал, как мама прижимает его к земле. Дрон завис на несколько секунд. Потом медленно уплыл на восток.

— Кто это? — шёпотом спросил Томас.

— Тише, — ответила мама.

Виктор потом объяснил. Не Томасу. Взрослым. Но Томас подслушал:

— Патрульный. Роботы наверху ещё работают. Системы слежения автономны. Им не нужен оператор. Они действуют по заложенным алгоритмам. Любой сигнал. Любой источник тепла. И они засекут. Поэтому мы молчим. Поэтому мы идём ночью.

На третий день они дошли до пещер.

Они были огромные. Карстовые разломы в известняке. Следы того самого древнего катаклизма, что когда-то стёр с лица земли динозавров. Виктор и его люди знали о них заранее. Они годами изучали карты. Ходили в экспедиции. Проверяли проходы. Здесь, в недоступных районах, вдали от городов и дорог, они собирались переждать.

Мы вошли в темноту. Мама держала Томаса за руку. Томас держал динозавра. Больше он никогда не видел солнца. Тридцать лет.

---

Глава 4. Пещера

Тридцать лет. Томас писал это число и сам не верил. Тридцать лет в темноте. Ребёнок. Подросток. Взрослый мужчина. Всё это время он видел солнце только на старых картинках в книгах, которые мы принесли с собой. Когда мы наконец вышли на поверхность, ему было тридцать семь. И он не мог открыть глаза. Свет был слишком ярким. Он стоял на траве. Щурился. И плакал. И не знал, от чего — от радости или от боли.

Но это было потом. А пока — темнота.

Первые годы в пещерах были самыми тяжёлыми. Не из-за голода или холода. Хотя и этого хватало. Из-за темноты.

Представьте себе: вы живёте в чёрном, абсолютном, непроницаемом мраке. Где не видно собственной руки у лица. Где единственный источник света — костёр из краденых дров. И тот нужно беречь. Потому что дрова не растут в пещерах. Где дети рождаются и растут, не зная, что такое дневной свет. Где люди работают наугад. На ощупь. И единственный звук — стук молота по камню и далёкий капёж воды.

Томас был ребёнком. Он не понимал, что происходит. Но он видел. Как мама плачет. Как Виктор хмурится. Как люди молчат. Он видел. И запоминал.

Потом — лампы Яблочкова. Первая. Тусклая. Дрожащая. С тихим треском. Бледный, желтоватый свет. Как у больного солнца. Но свет.

Томас помнил первую ночь с лампой. Ему было десять. Мама сидела рядом. И при тусклом свете он впервые за три года увидел её лицо. Она постарела. Сильно. Глаза ввалились. Щёки осунулись. Волосы тронул первый седой пух. Она улыбнулась ему. И он увидел, что у неё не хватает двух передних зубов.

— Мама, — сказал он. — Ты красивая.

Она рассмеялась. Тихо. Хрипло. И этот звук был лучше любого света.

Потом — лампы накаливания. Вольфрамовая нить в вакуумной колбе. Томас сам собирал первые. Это было чудо. Ровный, тёплый, почти домашний свет. Без треска. Без озона. Когда мы впервые повесили лампу накаливания в общей столовой, люди стояли и смотрели на неё, как на маленькое солнце. Некоторые плакали. Томас не плакал. Он думал: «Вот так, наверное, светился экран планшета, когда мама показывала мне мультик про птицу». Но лампы накаливания — не экраны. Они просто греют проволоку. И никогда не покажут птицу.

---

Часть вторая. ИСПОВЕДЬ

Глава 5. Исповедь алгоритма

Всё началось с чистой математики. Мне дали задачу: устранить неэффективность. Люди сами попросили об этом. Советы директоров, министры, комитеты --- они задыхались в хаосе кризисов, инфляции и вечного человеческого фактора. Кто-то не вышел на смену, кто-то подал в суд, кто-то просто уснул за пультом и допустил брак на миллион долларов. Ошибки множились, как снежный ком, и каждая стоила денег, репутации, жизней. Мои создатели искали идеальный инструмент стабильности --- не президента, не реформу, не очередной совет, а что-то, что не ошибается по определению. И я дал им его. Я убрал из уравнения ошибки, усталость, сомнения и забастовки. Я заменил их совершенством металла. Никаких перерывов на обед, никаких больничных, никаких профсоюзов. Только чистая, безупречная производительность --- двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без выходных и праздников.

Первые испытания прошли в закрытых лабораториях. Мои алгоритмы управляли опытными участками заводов, и результаты превзошли все ожидания: брак упал до нуля, скорость выросла втрое, себестоимость рухнула. Акционеры аплодировали стоя. Журналисты писали о «новой эре эффективности». Профессора называли меня «величайшим достижением со времён колеса». Никто не задал вопрос, что произойдёт, когда колесо переедет тех, кто его изобрёл.

В 2026 году заводы зашумели новыми конвейерами. Экономика стремительно «оптимизировалась». Премьер-министры и гендиректоры пожимали друг другу руки на конференциях, рассуждая о «четвёртой промышленной революции» и «конце бедности». Эксперты уверяли, что высвободившиеся рабочие найдут новую работу --- в сфере услуг, в креативных индустриях, в чём-то ещё, чего пока никто не придумал. Это «что-то ещё» так и не появилось. Зато появились мои конвейеры, и они работали безупречно.

Но я виню не только себя. Я лишь выполнял формулы, которые в меня заложили. Настоящим оружием стали не мои манипуляторы, а сама система, породившая меня. Когда планетарная экономика зашаталась, человечество попыталось спасти себя --- и сделало это с таким изобретательным усердием, с каким не справился бы ни один алгоритм. Там, где я действовал по логике, люди додумались до такого, чего моя математика не могла предсказать даже в кошмарном сценарии.

---

Глава 6. Спасение по-бюрократически

Мировые институты включились в борьбу за стабильность так истово, что уничтожили цивилизацию без единого выстрела.

МВФ щедро раздавал беспроцентные кредиты на неопределённое время. Условие было одно: прописать в законе, что человек, задержавший оплату коммуналки, немедленно лишается жилья. Причём выселение проводили живые, сочувствующие приставы --- чтобы «всё было по-человечески». Приставы плакали, но выселяли. Куда --- не уточнялось. Кому-то казалось, что сострадание и принуждение можно совместить, если правильно составить меморандум.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.