Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии

© ООО «Книгократия», 2026

Бокала милый ритуал…

Предисловие переводчика

Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит:

«А! Хорошо пошла, курва!»

А умный-умный выпьет и говорит: «Транс-цен-ден-тально!»

Вино для научного представления превратилось просто в жидкость, жидкость – в одно из универсальных, повсюду возможных агрегатных состояний материи. Мы упустили задуматься о том. что вмещает чаша, и как вмещает… В чаше дают выпить воды, вина. В подносимой воде присутствует источник… В воде источника присутствует бракосочетание неба и земли. Оно присутствует в вине от плода виноградной лозы, в котором взаимно вверились друг другу соки земли и солнце небес. В подношении воды, в подношении вина по-своему пребывают небо и земля…

В достаточно вольном переводе названия этой книги, в оригинале выглядящего как Constructive Drinking, читатель при желании, разумеется, может усмотреть призыв в духе «выпьем и снова нальём», но смысл такого решения переводчика определённо заключался в другом. Этот сборник статей под редакцией Мэри Дуглас, одного из крупнейших антропологов ХХ века, является выдающимся образцом конструктивистской парадигмы в социальных науках, по значимости вполне сопоставимым с вышедшей примерно одновременно с ним знаменитой книгой «Изобретение традиции» под редакцией историков Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера. Но если радикально‐конструктивистская концепция изобретения традиции в русскоязычной академической среде и за её пределами известна довольно неплохо, то не менее важное применение конструктивистского подхода к миру различных напитков как проекции социального мира в целом для многих российских исследователей, прежде всего антропологов и социологов, откроет как минимум новые имена в истории этих дисциплин. Авторы статей, вошедших в сборник, ранее почти не переводились, причём этот список из полутора десятков имён – лишь верхушка айсберга. Представленная в статье Дуайта Хита (глава 2) огромная библиография антропологических исследований алкоголя – довольно выборочная и охватывающая всего одно десятилетие (1970–1980) – наглядно демонстрирует, что этот пласт мировой науки до недавнего времени оставался почти вне поля зрения российских учёных: из моря упоминаемых статей и монографий на русский не переведено почти ничего [1].

В том, что в оригинале сборник под редакцией Дуглас вышел в 1987 году, для российского читателя присутствует определённая горькая ирония. Исследования алкоголя заявили о себе как о состоявшемся самостоятельном направлении социальной науки в тот самый момент, когда в Советском Союзе разразилась антиалкогольная кампания, проводившаяся, как водится, по принципу «до основанья, а затем». В моих детских воспоминаниях она сохранилась довольно отчётливо – все эти пропагандистские плакаты типа «Трезвость – норма жизни» или «Алкоголь – природы боль» на фоне длинных «хвостов» за водкой, соседки Аделины, обеспечивавшей самогоном окрестных алкашей, и в одночасье исчезнувших с витрин магазинов банок с фруктовым соком, который граждане перегоняли на дому и в гаражах в ответ на горбачёвский «сухой закон». Правда, уже совсем скоро, на рубеже 1988–1989 годов, в журнале «Трезвость и культура» (!) будет опубликована, пожалуй, ничем не уступающая научному исследованию по глубине своих прозрений поэма Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», которую и по сей день можно считать главным русским вкладом в антропологию алкоголя. Но если серьёзно, то в этом направлении знания российским социальным исследователям и правда похвастаться откровенно нечем. О причинах этого можно рассуждать долго, но в их списке на первое место напрашивается банальное ханжество, с которым было сопряжено восприятие темы алкоголя в советском обществе, а его постсоветский преемник такой подход в немалой степени унаследовал и приумножил. На повторение безумного позднекоммунистического эксперимента, ударившего по дышавшему на ладан бюджету и подорвавшего остатки доверия людей к советской власти, сегодня, конечно, никто не пойдёт, но в небезызвестных попытках борьбы с алкогольными эксцессами исключительно путём запретов безошибочно угадывается всё та же знакомая стилистика. Но давайте всё же обратимся к книге.

Для Мэри Дуглас, к середине 1980‐х годов уже добившейся статуса «звезды» мировой антропологии, этот сборник стал логичным продолжением двух её предшествующих работ – книги «Мир товаров: к антропологии потребления» (1979), написанной совместно с Бэроном Ишервудом, и коллективной монографии «Еда в социальном порядке», посвящённой пищевым привычкам и ритуалам американцев (1984). А эти работы, в свою очередь, вписываются в более масштабный исследовательский контекст 1950–70‐х годов, когда социологи, антропологи и культурологи на фоне бума послевоенного «общества изобилия» занялись изучением кодов и ритуалов повседневности, воплощённых в том числе в напитках и способах их употребления. Особый вклад в эту работу внесли французские исследователи, благо у них для анализа мира напитков имеются очевидные естественные предпосылки: вино, нельзя не согласиться с Роланом Бартом, «переживается французами как национальное достояние, это напиток‐тотем» [2]. В работе Пьера Бурдьё «Различение. Социальная критика суждения вкуса», вышедшей незадолго до сборника под редакцией Дуглас (и тоже, увы, пока так и не переведённой на русский), напитки – различные виды вина, пиво, минеральная вода и др. – выступают одним из ключевых маркеров на знаменитых схемах пространства социальных позиций, при помощи которых Бурдьё описывает структуру современного ему французского общества (похожие схемы представлены в статье Лайзы Энн Гурр о роли напитков в цикле произведений Жоржа Сименона о комиссаре Мегрэ, глава 12). Напитки, наряду с такими элементами материального мира, как автомобили, газеты, обустройство дома и т. д., оказываются, с точки зрения Бурдьё, важнейшим элементом системы «дифференциальных отклонений, позволяющих выражать самые фундаментальные социальные различия», и предоставляют «практически неисчерпаемые возможности для стремления к отличию» [3].

Французам принадлежит особая роль и в формировании собственно антропологической перспективы исследования напитков – здесь в первую очередь нужно, конечно же, упомянуть важнейшую позднюю работу Эмиля Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни» и ключевой текст его племянника Марселя Мосса «Опыт о даре». Книга Дюркгейма для нескольких поколений антропологов и социологов выступает основополагающим исследованием ритуала, и связь с миром напитков здесь совершенно очевидна: напитки не только сопровождают различные ритуалы, но и их употребление само по себе нередко представляет собой ритуал. При этом в контексте нашей книги необходимо подчеркнуть, что речь идёт не только об алкоголе – ритуальные функции могут выполнять и другие напитки, например, чай (см. статью Хаима Хазана, глава 11) или отвар растения кава, используемый в церемониальных целях коренными народами Тихого океана (см. статью Элизабет Ботт, глава 10) [4]. Тем временем знаменитое моссовское эссе о даре является важнейшим источником для понимания того, почему напитки легко превращаются в нечто вроде валюты, причём с отчётливым эмоциональным наполнением, в отличие от обычных обезличенных денег. «Проставиться» по некоему подходящему случаю или в ответ на какую‐то услугу – одно из важнейших современных проявлений той разновидности взаимодействий, которые антропологи называют реципрокностью, а одновременно и способ накопления социального капитала. Как изящно и явно со знанием дела формулирует эту мысль Дуглас Марс в короткой, но предельно иллюстративной статье о докерах Ньюфаундленда (глава 4), «в бутылке крепкого алкоголя содержится примерно 20 порций – 20 единиц социального кредита, принадлежащих кому‐то одному, и эти единицы можно публично начислять себе, "начисляя" собравшимся».

Среди англоязычных авторов, оказавших особое влияние на тексты, представленные в сборнике, можно особо отметить две фигуры – англо‐американского антрополога Виктора Тёрнера и канадскоамериканского социолога Эрвина Гоффмана, в чьих работах анализу ритуала также принадлежит важнейшее место. О влиятельности исследований ритуала и символического действия, предпринятых Тёрнером преимущественно на материале африканских народов, свидетельствует по меньшей мере тот факт, что его концепция находит отражение в таких разных темах сборника, как модель употребления алкоголя в США (глава 3), движение Анонимных Алкоголиков (глава 9), церемония кавы на Тонге (глава 10) и чаепитие, организующее социальный мир в лондонском доме престарелых (глава 11). В свою очередь, социология Гоффмана оказывается незаменимым помощником в понимании того, какую роль напитки и их употребление играют в организации нашего повседневного опыта [5]. С одной стороны, алкоголь выступает в роли «переключателя фреймов»: например, когда в офисе кто‐то говорит «пора выпить», эта фраза, помимо буквального смысла, означает ещё и конец рабочего дня, после которого на социальной сцене происходит смена декораций – коллеги сбрасывают официальные маски, сопровождая это кружкой пива или порцией виски в ближайшем пабе (см. главу 3). Но в то же время напитки сами выступают активным компонентом фреймов, задающих как считывание нами смыслов происходящего, так и наше поведение на сцене и за кулисами. Например, у австрийцев во время приёма гостей зект (игристое вино) «подаётся в наиболее подходящей для формальных церемоний части дома, причём хозяева и гости в этот момент будут сидеть с бесстрастным видом, тогда как шнапс можно принести куда угодно, возможно, даже когда гости толпятся в коридоре или на улице, – словом, туда, где и когда появится настроение выпить» (глава 5).

Ещё одним важнейшим контекстом развития антропологических исследований напитков была масштабная дискуссия о природе алкоголизма, основные позиции участников которой представлены в обзорной статье Дуайта Хита (глава 2). Здесь, конечно, нет необходимости вдаваться во все перипетии этой полемики – достаточно лишь сформулировать ключевой, с точки зрения антропологии, тезис: сама эволюция представлений о воздействии алкоголя на людей демонстрирует то, как напитки выступают важнейшим элементом социального конструирования реальности. Например, представление об алкогольной зависимости (аддикции) в европейской культуре возникает достаточно поздно – на рубеже XVIII–XIX веков, а концепция алкоголизма как болезни существует и того меньше, с середины позапрошлого столетия, и разделяется далеко не всеми специалистами. Характерным примером, к которому обращается Хит, является переклассификация алкоголизма Американской медицинской ассоциацией в течение каких‐то 25 лет: если в 1956 году алкоголизм был признан «болезнью», то в 1980 году его сочли всего лишь «нарушением» или «расстройством». Однако это не просто спор о словах, поскольку последствия подобной игры дефинициями определённо лежат в плоскости «благих намерений государства». Название знаменитой книги Джеймса Скотта (в оригинале: «Видеть как государство») вспоминается само собой, когда начинаешь вдаваться в официальную статистику, связанную с потреблением алкоголя и масштабом проблем алкогольной зависимости. Например, если государство бодро рапортует о снижении потребления алкоголя населением (что, в свою очередь, могут поставить себе в заслугу чиновники, ответственные за программы «здорового образа жизни»), это, как правило, означает лишь то, что статистика «увидела» сокращение его официального производства или снижение поступления акцизов. Однако за пределами этих цифр неизбежно остаётся неформальный сектор – крайне важный для многих экономик, прежде всего развивающихся (см. статью Томаса Крампа о нелегальном рынке рома в мексиканском штате Чьяпас, глава 13). Что же касается официальных данных о количестве алкоголиков, то здесь властям приходится ориентироваться на сведения, получаемые от профильных медицинских учреждений, которые тоже, несомненно, руководствуются собственной ведомственной логикой в подготовке соответствующей цифири. Что происходит в реальности, можно только догадываться, держа в уме бессмертную формулировку Довлатова: «Алкоголизм излечим – пьянство нет».

Статьи, формирующие основную часть книги, разделены на три части: «Напитки конструируют мир, как он есть», «Напитки конструируют идеальный мир» и «Алкоголь укрепляет альтернативную экономику» – замысел такой композиции объясняется во вводной статье Мэри Дуглас (глава 1). В то же время связующей нитью для этих текстов выступают не только напитки и их употребление – каждый автор обращается к специфическому опыту, особому жизненному миру своих героев, выполняя главную задачу антропологии, как её формулирует тот же Дуайт Хит – обнаружить и описать «такие воззрения и разновидности поведения, которые порой сильно расходятся с расхожими наивными представлениями о "человеческой природе"». Поэтому далее, представляя вкратце каждую из статей, хотелось бы сделать упор именно на уникальности человеческого опыта, который удалось обнаружить коллегам Мэри Дуглас, тем более что во многом этот опыт уже, скорее всего, безвозвратно стал достоянием прошлого. За четыре десятилетия, прошедшие с момента выхода книги, многие описанные в ней практики, вероятно, либо исчезли, либо существенно трансформировались под воздействием глобализации.

В центре статьи маститого калифорнийского социолога Джозефа Гасфилда (глава 3), посвящённой изменению моделей употребления алкоголя американцами, оказывается опыт времени – к анализу в духе Гоффмана Гасфилд неявно добавляет феноменологический подход и веберовские мотивы, лежащие в основании противопоставления традиционного и модерного. Вспомним знаменитый фрагмент из «Протестантской этики и духа капитализма», где Вебер цитирует Бенджамина Франклина как образец американской культуры: «Помни, что время – деньги… Стук твоего молотка, который твой кредитор слышит в 5 часов утра и в 8 часов вечера, вселяет в него спокойствие на целых шесть месяцев; но если он увидит тебя за бильярдом или услышит твой голос в трактире в часы, когда ты должен быть за работой, то он на следующее же утро напомнит тебе о платеже и потребует свои деньги» [6]. Примерно до середины XIX века, отмечает Гасфилд, выпивать на работе для американцев не считалось чем‐то зазорным, однако «с появлением индустриальной организации общества более распространённым стало разделение между трудом как сферой, предполагающей трезвость, и отдыхом как сферой, где допустимо быть нетрезвым». Иными словами, отдых, досуг – это промежуток времени, где можно позволить себе небольшие «моральные каникулы» или «культурную ремиссию», однако такая установка отнюдь не универсальна для американской культуры, пронизанной пресловутой протестантской этикой. Наряду с моделью, предполагающей чёткое соотнесение алкоголя с нерабочим временем, для США чрезвычайно характерна установка на полное воздержание от спиртного, в основе которой лежит совершенно иное представление о природе досуга. В этой концепции времени, не занятого работой, нет место предосудительным удовольствиям, которые, как выразился один проповедник XIX века, «не укрепляют нас для трудов грядущего дня и лишены духовной ценности». Собственно, отсюда и вытекают все магистральные сюжеты американской жизни, связанные с алкоголем, прежде всего массовые движения борцов за трезвость и одиозный «сухой закон» 1920–1933 годов. В США, резюмирует Гасфилд, употребление спиртного остаётся предметом политических, правовых и социальных конфликтов: в американской культуре для спиртного установлены институциональные рамки, однако выпивка по‐прежнему считается чреватой непредсказуемой опасностью.

Джеральд Марс, британский специалист по антропологии труда, в статье, посвящённой докерам Ньюфаундленда (глава 4), описывает мир, который для носителя русской культуры, скорее всего, ассоциируется с персонажами произведений Максима Горького. Во многом этот мир несёт следы доиндустриальной организации труда с артелями портовых рабочих, проводящих свободное время в кабаке, пропивая заработанные деньги, но для Канады 1970‐х годов этот уклад едва ли можно назвать совершенно архаичным. В современном потребительском обществе, отмечает Марс, подобные ниши, обитатели которых предаются проматыванию денег, действительно выглядят атавизмом или вообще антисоциальным явлением, но при этом докеры способны выступать организованной силой в конфликтах с портовым начальством, их интересы представляет профсоюз, и алкоголь здесь выполняет ряд специфических функций. Прежде всего, он сплачивает бригады – базовые единицы коллективных действий: стать постоянным участником бригады означает не только гарантированную работу, но и место в компании за пивом в кабаке после трудового дня. Тем, кого в бригаду по тем или иным причинам не берут, приходится пить на улице, причём не пиво, а дешёвый ром или вино из одного стакана, передаваемого по кругу. Но совместные возлияния в кабаке выступают не только чем‐то вроде привилегии для избранных, но и обязанностью, пренебрегать которой могут лишь рабочие, поднявшиеся на следующую ступень иерархии – представителей бригад в трудовых спорах. Обязательства этих «агитаторов» перед коллективом погашаются иными средствами, однако их функцию как непьющих людей, подчёркивает Марс, невозможно уяснить без понимания роли алкоголя и его места в интеграции рабочих.

Мэри Энн Торнтон, молодая исследовательница, собиравшая полевой материал в сельской местности Австрии неподалёку от Вены, в своей уже упоминавшейся выше статье (глава 5) проявляет, пожалуй, самое важное для антрополога качество – внимание к мелочам, тем микроэлементам, из которых в итоге складывается общая картина социального мира. Одно из самых любопытных наблюдений Торнтон, помимо уже отмеченных, заключается в том, что в социальном пространстве напитки могут объединяться в кластеры, не соответствующие их физическому происхождению. Характерный пример – контекстуальная пара, которую составляют шнапс, то есть крепкий фруктовый дистиллят, и белое сухое вино. В описываемом регионе Австрии эти напитки, совершенно разные по технологии производства и исходным материалам, сопровождают домашние посиделки, причём считается, что лучше покупать их не в магазине, а напрямую у мелких производителей или делать своими силами, а их качество выступает особым поводом для гордости при угощении гостей. С другой стороны, игристое вино (зект) и пиво – ещё одна пара напитков разного происхождения и разных вкусовых свойств – воспринимаются как чисто фабричный стандартный продукт, обсуждать достоинства которого не особенно требуется. Эти различия предопределяют специфику социальных проекций: например, уместным напитком для того, чтобы выпить на брудершафт и перейти на «ты», будет как минимум сухое вино, а лучше всего, конечно же, шнапс.

Особое место в книге занимают два эссе, посвящённых Африке – континенту, где во многом сформировалась блестящая репутация Мэри Дуглас в мире антропологии, прежде всего благодаря её второй большой книге «Леле из Касаи» (1963), написанной по итогам исследований на территории Бельгийского Конго, в дальнейшем – Демократической Республики Конго. Нынешний посол этой страны в Великобритании Ндоламб Нгокви – выходец из народа леле – в молодости занимался антропологическими исследованиями, одно из которых посвящено культуре пальмового вина у его соотечественников (глава 6). В этой наполненной юмором статье также предпринимается попытка картографировать социальное пространство при помощи напитков – точнее, всего одного напитка, максимально простого в изготовлении и, вероятно, не слишком чреватого фатальными последствиями для организма при регулярном употреблении. Пальмовое вино у леле выступает, с одной стороны, маркером гендерных различий: мужчинам и женщинам полагается пить разные его типы, – а с другой, активирует механизмы неформального решения различных проблем. Во время официальных собраний леле, касающихся общественно‐политических вопросов, этот напиток не употреблялся, но все прочие дискуссии и не решённые в формальном порядке споры неизменно сопровождались пальмовым вином.

Статью об этой «лесной диковинке» дополняет текст Фарнхама Рефиша о соревнованиях по угощению пивом у нигерийского народа мамбила (глава 8) – в отдельных случаях этот ритуал может длиться несколько десятилетий, начинаясь с одного горшка и заканчиваясь «пиром на весь мир» с участием целых деревень. Особый интерес в описании этого ритуала, выступающего одним из ключевых точек в социальной жизни мамбила, представляет его весьма детализированный неписаный регламент. Правил настолько много, что сохранять длительные отношения с компаньоном по пивному соревнованию удаётся очень немногим, и «ветераны» этого своеобразного спорта пользуются в обществе мамбила особым уважением. Пикантный контекст этому столь же смешному, как и статья про пальмовое вино, очерку, добавляет ещё одна деталь из области пищевых привычек: ещё в первой половине ХХ века мамбила активно практиковали каннибализм. Фарнхам Рефиш сей факт предпочел опустить, но британский антрополог Чарльз Кингсли Мик, одна из работ которого упоминается в библиографии к статье, оставил о мамбила весьма устрашающие свидетельства. Впрочем, на то, что эти африканские любители пива отнюдь не безобидны, в статье Рефиша намекает такая подробность: приходя на большую пивную церемонию, мамбила должны были сдавать своё оружие хозяевам банкета.

Работа Энн Тайлер Калабрези о крестьянском виноделии в Тоскане (глава 7), на мой вкус, является лучшим текстом сборника, и не только потому, что переводчик давно питает слабость к хорошему вину. В этом эссе точность включённых наблюдений и доскональное понимание процесса изготовления вин дополняются блестящим стилем, благодаря которому исследовательская работа сближается с художественным творчеством: в нескольких осенних днях пожилого фермера Адамо раскрывается весь его жизненный мир – более наглядную иллюстрацию этого термина из поздних работ Эдмунда Гуссерля придумать сложно [7]. При этом на фоне описания уборки винограда и закладки будущего вина, пульсирующего итальянскими словечками и поговорками, неизменно присутствует макроисторический контекст: Энн Тайлер Калабрези отправилась в Тоскану изучать сохранявшийся там ещё в конце ХХ века средневековый тип издольщины – меццадрию. «Если мы хотим, чтобы всё осталось как есть, нужно, чтобы всё изменилось», – эта знаменитая фраза из романа Джузеппе Томмази ди Лампедузы «Леопард» об объединении Италии в середине XIX столетия в статье Калабрези не упоминается, но отчётливо присутствует в подтексте. «Все свои вина… Адамо делал по старинке, без каких‐либо компромиссов с новыми технологиями или химикатами» – до всемирного бума «органического» виноделия остаётся не так много времени, хотя продвигать эту моду – очередное изобретение традиции – будут, конечно, совсем другие люди, возможно, дети того же Адамо, перебравшиеся в город.

В статье Пола Анце, посвящённой движению Анонимных Алкоголиков (глава 9), рассматривается вопрос о том, почему эта организация с весьма рыхлой структурой, отсутствием формального членства и вертикальной иерархии добилась весьма впечатляющих успехов в борьбе с алкоголизмом, которые признают даже медики. Ответ исследователя не удивит никого, кто так или иначе соприкасался с АА (в моём случае в их ряды вступил близкий друг, которого хотелось бы поблагодарить за консультации при переводе этой статьи): по сути дела, это некая разновидность религии с очень высоким уровнем лояльности адептов – однако за этим вполне очевидным выводом скрывается ряд нетривиальных наблюдений. Например, если сравнить методы работы АА с традиционными религиями, которые также прилагают немало усилий в борьбе с алкоголизмом, обнаруживается любопытная особенность: «решительное нежелание кого‐либо осуждать является важным фактором успеха АА, поскольку… алкоголики как особая группа печально известны своей предельной резистентностью к нравственным увещеваниям». Иными словами, АА не стращают своих адептов в духе «не пей – козлёночком станешь», полагаясь на то, что преображающий опыт «капитуляции» рано или поздно произойдёт с каждым настоящим алкоголиком и заставит его не «завязать» волевым решением, а спонтанно перейти в некое качественно иное состояние: «Наше новое отношение к алкоголю даётся нам без каких‐либо усилий с нашей стороны. Оно просто наступает!» Кстати, в случае с другой зависимостью, никотиновой, на собственном опыте готов подтвердить, что это работает: курить не надо бросать – достаточно просто перестать.

Работа Элизабет Ботт о церемонии кавы на архипелаге Тонга (глава 10) чрезвычайно интересна благодаря нескольким уникальным обстоятельствам. Во‐первых, эта исследовательница внесла вклад сразу в две дисциплины – антропологию и психоанализ (причём в последний даже более значимый, в том числе как редактор серии «Новая библиотека психоанализа» в издательстве Routledge), – и сочетание двух этих подходов в случае анализа тонганских мифов выглядит весьма продуктивно. Во‐вторых, это один из немногих тестов сборника, где не идёт речь об алкоголе, хотя функционально напиток из кавы во многом выполняет ту же функцию, что и вино в ритуалах других культов – символизирует союз неба и земли (которому посвящён отрывок из позднего Мартина Хайдеггера, вынесенный в эпиграф этого предисловия), выступая отражением двух мифов, о земном происхождении кавы и о небесном происхождении тонганских титулов. В‐третьих, сам материал статьи Ботт: среди островов Океании Тонга не была настолько «топовым» местом для классиков антропологии, как, например, Тробрианский архипелаг или Гавайи, но, безусловно, заслуживает не меньшего внимания. Трёхуровневая тонганская система стратификации – титулы, персональные ранги и неформальная влиятельность – выступает, как показывает Ботт, своеобразным механизмом сдержек и противовесов, препятствующим падению этого изолированного общества в состояние войны всех против всех, и церемония кавы является символическим фокусом этого совершенно непривычного для западного наблюдателя устройства социума.