Яблоко от вишенки

Глава 1

Глава 1

О любви, Шекспире и нерешительности

Трек: Чиж & Co «Вечная молодость»

Впервые я встретил это чудо в далеком девяносто седьмом. Где? Ни за что не догадаетесь – в доме престарелых. Хотя слово «волонтерство» тогда, по-моему, еще не вошло в повседневный обиход, я, как самый молодой преподаватель кафедры русской и зарубежной литературы, регулярно ездил в эту обитель скорби, нафталина и прогрессирующей деменции с гуманитарными миссиями.

Обычно было так: наша завкафедрой Нинель Аркадьевна вызывала меня к себе и со всем изяществом, присущим признанному эксперту поэзии Серебряного века, начинала издалека:

– Арсений Сергеевич, голубчик! Скоро двадцать третье февраля, потом восьмое марта. Праздничная пора! Поэтому не откажите в услуге, поздравьте наших подшефных в пансионе ветеранов, – именно такой эвфемизм благородная нимфа с железным характером и дурманящим запахом Magie Noire выбирала для жуткого интерната на окраине.

– Снова эта честь выпадает мне? – привычно вздыхал я.

– Без сомнения, друг мой! – безапелляционно звучал ее голос. – Ваши юность и обаяние для страждущих, как глоток свежего воздуха. Берите группу ФЛ-11-1, первокурсницы не откажут. Объявите акцию «Помощь от сердца», соберите гостинцы, и в добрый путь. Амалия Красавина споет, Ариша Малькова почитает стихи. А вы… — она делала выразительную паузу, будто предлагала мне самому угадать свою роль.

– Станцевать? – ерничал я без особого энтузиазма.

– Нет, – губы завкафедрой сжимались в нитку, – просто проявить сознательность и ответственность, вспомнить о своей предстоящей защите и гражданском долге.

Она изящным жестом указывала в сторону двери:

— Идите, мы мысленно с вами!

– В воскресенье? Может, за отгул? – предпринимал я робкую попытку борьбы за собственные права, не сомневаясь в ее безнадежности.

– За отгул?! Нет! За бессмертие в анналах нашей кафедры!

Нинель с пафосом вздергивала подбородок:

– И за мою искреннюю благодарность!

В чем была трудность сей благородной миссии? Да в том, что на филфаке нашего заштатного пединститута учились девочки из простых рабочих семей. А время было такое, что их родители, в большинстве своем работавшие на градообразующем – как бы сейчас сказали – машиностроительном заводе, месяцами не получали зарплату. Собрать «гостинцы» было затруднительно, а идти с пустыми руками к брошенным старикам – выше человеческих сил. Вот так и получилось, что в суровом феврале голодного девяносто седьмого я пришел к первокурсницам, среди которых в том году не нашлось ни одного носителя Y-хромосомы, и, смущаясь и краснея, изложил проблему. Я стоял перед двадцатью парами внимательных девичьих глаз – единственный мужчина в обшарпанной аудитории, не считая гипсового Белинского в пыльном шкафу, – и чувствовал себя жутко неудобно, прося девчонок в застиранных блузочках и стоптанных туфлях скинуться на чай старикам. Я, если честно, сомневался в успехе благородной миссии.

Однако на следующий день были принесены дары волхвов, разнообразию и щедрости которых можно было только подивиться. Чай со слоном и мыло Duru с синими полосками и химическим запахом, печенье «Юбилейное» в красной пачке и деревенское сало, завернутое в чистую тряпицу. Трехлитровая банка маринованных огурцов в мутноватом рассоле и темно-фиолетовые соленые грузди, клюква в сахаре и банка вареной сгущенки, домашнее малиновое варенье и связка журналов «Крестьянка» за прошедшие пять лет. Да, с таким богатством в девяностые не стыдно было показаться в самом приличном обществе.

Собственного автомобиля у меня, недавно назначенного ассистента кафедры русской и зарубежной литературы, естественно, не водилось. Можно было, конечно, попросить коллег подвезти нашу делегацию с щедрыми дарами. Но обращаться за помощью мне тогда, как, впрочем, и сейчас, было нестерпимо стыдно. Да и были ли на кафедре среди немногочисленных автолюбителей альтруисты, готовые к бескорыстной помощи в собственный выходной? Я лично сильно сомневался.

Навьюченный, словно мул, я, в сопровождении трех юных тургеневских барышень-первокурсниц, героически согласившихся посвятить воскресный день благому делу, едва влез в древний, пропитанный запахом бензина пазик. Девушки с клетчатыми пакетами, как у челноков, с гитарой и костюмами в чехлах притихли рядом, притулившись на рваном автобусном сиденье из коричневого дерматина. Нам предстояло выйти на конечной, там чуть пройти через парк – и вот оно, запущенное здание в стиле русского реализма раздражающего желто-канареечного цвета. Облупившаяся табличка на воротах «Дом-интернат для ветеранов войны и труда» так и висела, чуть покосившись влево – с моего прошлого визита, похоже, не изменилось ровным счетом ничего.

Тяжелая дверь натужно скрипнула, нехотя пропустив слишком юных гостей в обитель скорбной осени. Как всегда, в нос ударили малоприятные запахи: лекарств, нафталина, сбежавшего молока и вчерашних щей. Нас встретила Зоя Михайловна, неприятная дама предпенсионного возраста с жесткими от перманента ярко-рыжими волосами, старшая медсестра богоугодного заведения. Сунув любопытный нос в сумки с гостинцами, но не найдя там ничего достойного внимания, она проворчала:

– Какие им грузди? Чтоб диарея на завтра и давление скакнуло? А клюква? От кислого же у Петрова из третьей палаты изжога…

Потом она небрежно махнула в угол процедурной:

– Ложите там!

Я поморщился от ее лексики, а она сухо добавила, смерив моих нимф презрительным взглядом:

– И чтоб недолго со своими выкрутасами! У них скоро обед, а потом тихий час!

Мои барышни заметно приуныли. Их энтузиазм и мечты о служении высоким идеалам рушились под напором тяжелого взгляда Зои Михайловны, жуткого амбре богоугодного заведения и казенного равнодушия.

– Нам бы в актовый зал, – робко проблеял я.

– Какой еще зал? Ключ у завхоза, а он по воскресеньям здесь не появляется! Говорит, на даче снег расчистить надо, да проследить, чтоб бомжи чего не сперли. В рекреации свои танцульки показывайте!

Нас проводили на место. Через четверть часа на рассохшихся стульях, обитых потертым бордовым плюшем, расселись несчастные зрители – в большинстве своем прискорбно равнодушные к предстоящему шоу. Пока девчонки переодевались, я произнес стандартные слова о связи поколений, почитании старших, уважении к возрасту и былым заслугам. Но, честно говоря, не чувствовал ничего. Пустые глаза и отсутствующие взгляды ветеранов сбивали с толку. К счастью, одна смутно знакомая по прошлым визитам бабушка в аккуратном платочке с васильками пришла на выручку:

– Сенечка, внучек, до сих пор вспоминаю, как ты читал в прошлый раз Шекспира. Аж сердце колотилось!

– Никитична, так это не Сенечка и не Шекспир, а тахикардия твоя виновата, – усмехнулся лысый дедок с палочкой.

– Молчи, Кузьмич, сам-то из стихов только «муха села на варенье» знаешь! — махнула рукой бабуля.

А потом обратилась ко мне:

— Ну, Сень, как там? Что-то вроде про осень было и про любовь…

– Во дает, одной ногой в могиле, а все про любовь! – усмехнулся дедок и хитро подмигнул соседу в инвалидном кресле.

Их шутливые препирательства помогли мне прийти в себя. В этом размеренном мирке безразличных взглядов, духоты и безнадежной обреченности все же нашлось место и для нашего мини-концерта. Я вспомнил свой прошлый визит, когда читал любимый семьдесят третий сонет в переводе Пастернака, и вновь произнес мелодичные строки, намертво отпечатавшиеся на подкорке:

«То время года видишь ты во мне,

Когда из листьев редко где какой,

Дрожа, желтеет в веток голизне,

А птичий свист везде сменил покой…»

Старички притихли, кто-то зачарованный стихами, кто-то погруженный в свои мысли. А я уже подходил к финальной коде:

«И, это видя, помни: нет цены

Свиданьям, дни которых сочтены».

Публика замерла. Никитична сняла с белоснежных, не по-стариковски густых волос платок и вытерла уголком слезы, выступившие на мутноватых старческих глазах. Хохмач Кузьмич поиграл кустистыми седыми бровями и протянул:

– А Шекспир-то ничего мужик, с понятием…

И тут я вдруг услышал звонкие аплодисменты. Повернул голову и в дверях увидел ее – то самое чудо, которое с первых минут поразило мое взращенное на классической литературе неопытное сердце, жаждущее чувств, неважно к кому. Молодая девчонка с толстой русой косой, закручивающейся в светлую баранку на конце, и трогательными ямочками на щеках стояла, придерживая сзади инвалидное кресло дедули без ног. Она хлопала, будто благодарный зритель на премьере именитой театральной труппы. И в ее взгляде было столько восхищения то ли Шекспиром, то ли мной, что я тут же отдал должное ее тонкому чувству прекрасного.

– Еще почитайте, пожалуйста! – мелодично произнес ангел и улыбнулся только мне, вновь заиграв ямочками и став еще ослепительнее.

– А что вам почитать? – растерялся я.

– Ваше любимое…

Я задумался.

– Мое любимое – «Аннабель Ли». Читать?

Она кивнула.

А я добавил:

— Кажется, Эдгар По написал это перед самой смертью…

Я читал строки классика только ей, забыв о моих несчастных седовласых слушателях:

«Но любили мы больше, чем любят в любви,

Я и нежная Аннабель-Ли,

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли…»

Прочитав последние строки, я опустил глаза, зачарованный чистотой образа.

– Это что же, он вместе с этой Нюркой своей похоронен? – раздалось скрипучее, старческое.

– Какой Нюркой? Аней… – растерянно пробормотал кто-то.

– Аннабель, вообще-то… – поправил я.

А улыбчивая красавица смотрела на меня, и сердце пело.

Потом было все, как в тумане. Амалия, худенькая блондинка с меццо-сопрано, пела «Не уходи, побудь со мною». Старушки подпевали, а Кузьмич ворчал, постукивая палкой по паркету с выпавшими кое-где дощечками:

– Затянули шарманку! Давай лучше нашу!

– Какую? – не поняла девушка.

– «Смело мы в бой пойдем»!

Амалия, ни капли не смутившись, подхватила марш, и меццо-сопрано обрело стальные нотки. Кузьмич фальшиво выводил дребезжащим басом:

– И как один умрем в борьбе за это!

Потом Ариша, любимица нашей Нинель, распевно читала Гумилева:

– Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф…

А третья девочка, веселая толстушка Маргарита Авалиани, которую я с трудом узнал в национальном костюме, исполнила грузинский танец.

– Эх, огонь-девка, – мечтательно протянул дедок с костылями, сидевший в первом ряду, – сбросить бы лет шестьдесят…

А я все ловил взгляд моего ангела, ее добрую улыбку, и душа моя пела вместе с девчонками.

После импровизированного концерта Кузьмич жестом подозвал меня и заговорщицки прошептал на ухо, обдав запахом чеснока:

– Понравилась?

– Кто? – не понял я.

– Ну, Маруська наша! – задорно подмигнул он. – Да ты не робей, я хоть и со склерозом, но молодость еще помню, сам Никитичну у подъезда зажимал. Я только с войны тогда пришел…

– А кто она?

– Ангел, – подтвердил мои наблюдения дедок, – приходит сюда, помогает нам. Массаж сделает, книгу почитает, постель перестелит. Пролежни, опять же, обработает. Не брезгливая!

Как я хотел подойти к ней, этой улыбчивой красавице с ласковым именем. Заглянуть в ее лучистые глаза, услышать звонкий голос и искренний смех, потрогать кончик пушистой косы и полюбоваться ямочками на щеках. Но Маруся исчезла в бесконечных коридорах обители скорби. А я струсил. Не догнал, не договорился о встрече, не расспросил персонал, где ее можно найти. Вместо этого лишь поблагодарил Зою Михайловну за сотрудничество и выслушал ее недовольное:

– Макулатуру-то в следующий раз не тащите! Ишь, журналы приперли! Кто их читает-то? На растопку только и годятся…

Мы с барышнями поспешно собрались и молча отправились к остановке автобуса.

А ангел мне снился. Почти каждую ночь.

Глава 2

Глава 2

О носках, стихах и Окуджаве

Трек: Сплин «Романс»

В следующий раз Нинель Аркадьевна вызвала меня к себе в конце апреля.

– Арсений Сергеевич, дружочек! Как там ваша диссертация? – зашла она с козырей. – Заявленная тема ведь «Автобиографический миф и стратегии самопрезентации в творчестве Джека Лондона (на материалах романа «Мартин Иден» и публицистики)», если не ошибаюсь?

Нинель в свои шестьдесят с хвостиком на память явно не жаловалась, поэтому мне оставалось лишь согласно кивнуть.

– Голубчик, Джек Лондон, писатель-социалист, – несколько спорный выбор в наше мятущееся время, – назидательно проворковала она.

– Вы уже говорили мне об этом, но мы сошлись, что… – разволновался я. Не то чтобы работа была почти готова, просто я любил Лондона, и кое-какие свежие мысли по его творчеству меня время от времени посещали.

– Да я же не против, Арсений Сергеевич, романтика странствий, благородство и максимализм – вполне в вашем духе. Конструирование образа автора в глазах публики и его анализ – это глубоко и не избито, — с пафосом вещала она, будто я все еще студент на ее лекции.

Я поежился будто от нее повеяло холодом.

— Пора защищаться! - она наклонилась ко мне, обдав тошнотворно густым запахом неизменной Magie Noire.

– Я пока не готов, – пролепетал я нерешительно, чувствуя сердцебиение где-то в горле.

– Понимаю: волнение, стремление к выверенным деталям, к недостижимому идеалу… – завкафедрой нетерпеливо постучала по полированному столу ухоженной рукой с кроваво-красным маникюром. – Давайте я подключу административный ресурс, вам помогут.

– Я сам, Нинель Аркадьевна, что вы! — испуганно заверещал я.

– Но если нужно, обращайтесь, голубчик. И еще … – она вскинула взгляд, сделав театральную паузу. – Близится святой праздник со слезами на глазах. Подшефные вас ждут! – Нинель натянуто улыбнулась, сверкнув золотыми коронками.

– Хорошо. Гостинцы соберем, программу организуем! – я старался звучать не слишком восторженно, но завкафедрой все же посмотрела на меня, как на умалишенного.

– Идите и творите, дружок, кафедра вас не забудет! – напутственно кивнула она и указала на дверь царственным жестом.

А дальше все закрутилось и пошло по уже накатанному пути. Снова сбор даров всех мастей: в этот раз Бог послал пряники и полотняный мешочек с тыквенными семечками, леденцы монпансье в жестяной коробке и банку грушевого компота, халву в промасленном пергаменте и шерстяные носки, засахаренный мед и пару томиков любовных романов. Вот только с нимфами вышла накладка: Амалия лежала дома с температурой (заражать старичков не хотелось), Марго уехала домой на свадьбу старшей сестры, и в строю оставалась только Ариша с влажными глазами олененка Бемби и неизменным Гумилевым. Негусто! Хорошо хоть двоих близнецов со второго курса – Алексея и Алису, победителей институтского турнира по бальным танцам, Нинель командировала мне на подмогу. Алексей, щупленький брюнет с невзрачным мышиным личиком и бегающими глазками, пришелся очень кстати. Он помог мне с баулами, и я поблагодарил судьбу, что даже в нашем женском филологическом царстве все же встречаются юноши, влюбленные в изящную словесность.

В одной из клетчатых сумок лежал подарок лично от меня – томик стихов Эдгара По. Там были «Ворон», «Эльдорадо» и, конечно, «Аннабель Ли» в переводе Бальмонта – все для светлого ангела с русой косой, для моей Маруси.

Снова автобус тарахтел, подскакивая на ухабах. Снова делегация шла по дорожке наискосок через парк. Нежно пахло весной и смолистой свежестью молоденьких тополиных почек. И в груди у меня тоже что-то просыпалось — весна, смутная надежда и радостные предчувствия.

Почти ставший родным канареечно-желтый казенный дом с покосившейся табличкой. Скрипучая дверь, протертый линолеум в коридоре и запах из столовой: горелое масло и дешевая рыба. Зоя Михайловна с выжженными многолетней химией волосами и перламутровой помадой, забившейся в уголки губ, растянутых в неприятном оскале. Снова душная рекреация с серым тюлем на давно немытых окнах. В первом ряду – Кузьмич с блестящей лысиной и медалями на лацкане пиджака и его дружок, тоже фронтовик, в инвалидном кресле.

Я обвел зрителей взглядом, но героиню моего романа, девушку с русой косой, не увидел. Придет позже?

– Сень, потерял кого-то? – усмехнулся Кузьмич.

– Никитичны что-то не вижу, – смущенно пробормотал я, стараясь не смотреть на дедка.

Тот хитро прищурился, явно забавляясь моей неловкостью:

– А я-то думал…

А потом тихонько добавил:

— А у Никитичны давление скакнуло, в комнате она, голова кружится. Кланяться тебе велела!

Я вышел на импровизированную сцену. Стариковские глаза, прозрачные, как весеннее небо, покрытые патиной времени, устремились на меня. Они были такими разными: внимательными и потухшими, уставшими и лучистыми, но все – проницательными, видящими меня насквозь.

Я поздравил с наступающим Днем Победы и вдруг оцепенел: а что читать сегодня? Я со своей незаконченной диссертацией по Джеку Лондону, любовью к По и планами семинаров по зарубежке, помнил наизусть только самые банальные строки о войне.

– Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины… – начал я и запнулся.

Но сосед Кузьмича, седой дедок с орденской планкой, с гордым достоинством восседающий в старой инвалидной коляске, спас:

– Сынок, ну ее, войну эту проклятую! Даже вспоминать гадину неохота! Почитай лучше те, свои… про Аньку и про любовь. Красиво больно, а красота нынче в дефиците.

– Не, ну ты глянь, из него песок сыпется, а он все про баб. Вано, ты хоть помнишь, че с ними делают-то? – Кузьмич весело хлопнул товарища по плечу.

– Помню, полковник, любят…

Зал притих, и задорный Кузьмич, оказавшийся целым полковником, крякнул и опустил внезапно повлажневшие глаза.

А я, будто продолжая разговор двух друзей, уже читал свой любимый сонет Шекспира:

– Любовь – не кукла жалкая в руках

У времени, стирающего розы

На пламенных устах и на щеках,

И не страшны ей времени угрозы.

Чуть задержав дыхание и сделав паузу, я перешел к заключительному двустишию, «сонетному ключу»:

– А если я не прав, и лжет мой стих,

То нет любви – и нет стихов моих!

Старички притихли.

– Слышь, не страшны ей времени угрозы… – сухонькая старушка в пуховой душегрейке выразительно кивнула полковнику, – А ты все: песок, песок.

Кузьмич серьезно глянул на меня:

– Сень, это ты здорово сказал.

– Это Шекспир, – улыбнулся я.

– Да-а, кажись, он в жизни разбирается, хоть и еврей, – подал голос дедуля с шапкой седых кудрей и слуховым аппаратом.

– Он англичанин, – поправил дедулю я.

– Умер уже?

– Да, в 1616-м.

– Ни хрена себе, а будто вчера написано! – вмешался Кузьмич. – Давай, Сень, жги еще своего Шекспира!

Я читал Шекспира, Каммингса «Я несу твое сердце», потом Бернса, Йейтса, Байрона. И даже немца Шиллера, что уж совсем не соответствовало тематике праздника. Начав читать его строки, я запнулся, глядя на орденские планки Вано. Но поймал в его глазах не упрек, а лишь наслаждение красотой строк — и продолжил.

Остановился лишь когда Ариша подошла ко мне, дернула за рукав и сказала:

– Ну вы даете, Арсений Сергеевич! Никогда бы не подумала…

– Ариш, я…

– Там Зоя требует сворачиваться, скоро у них обед. Давайте, ребята хоть станцуют – зря, что ль, они костюмы через полгорода перли?

Близнецы станцевали вальс, плавно скользя по выщербленному паркету. Алиса изящно наклоняла влево аккуратную головку с блестящим пучком, а Алексей кружил ее, элегантно заложив руку за спину. Публика хлопала, а Кузьмич вновь оживился:

– Ну, держись, Никитична! Как давление спадет, буду ее так же волчком крутить. Раз мудрые люди сказали, что песок любви не помеха…

Я некрасиво хрюкнул, пытаясь сдержать смех, и поблагодарил за внимание.

Зоя Михайловна ждала меня в дверях:

– Арсений, – томным контральто пропела она, – борщец сегодня у нас наваристый, с мозговой косточкой. Пойдем ко мне в кабинет, покормлю тебя. У меня и наливочка есть, из облепихи, с собственного огорода.

Я отпрянул, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Да я не голоден…

– Голубчик мой, Сенечка, – она расстегнула верхнюю пуговку на блузке, явив свою могучую грудь во всей красе, – ты такой сладкий, когда этого своего Шпилера читаешь.

Я поморщился. А Зоя вновь затянула:

— И такой худенький! А я такие пирожки пеку, с ливером и с картошкой… А еще ты вон в старенькой курточке приехал, а у меня полон гардероб мужской одежды - от мужа-покойника осталось. Еще когда разводились – ничего ему не отдала, как знала, что пригодится. Мы ж с тобой созданы друг для друга…

Я уже безуспешно искал, куда спрятать взгляд, когда в дверь постучали. Стук прозвучал неожиданно громко, и я вздрогнул всем телом.

– Ну, что еще? – рявкнула Зоя.

– Там это, ну… – услышал я заикающийся голос из-за двери, – Кузьмина из пятой палаты умерла.

– Опять! – взревела Зоя, а потом за секунду будто сдулась, и вместо резкости вдруг проступила усталость. – Ну никакой личной жизни с этим контингентом!

У меня забилось сердце, я сразу подумал про Никитичну, полковничью любовь. Побежал за медсестрой. Но нет, скончалась совсем старенькая бабушка, которую раньше я и не видел никогда.

Воспользовавшись суматохой, я отправил студентов по домам. А сам остался: вдруг понадобится помощь. Ко мне подошел Кузьмич, поманил за собой:

– Сень, пойдем Никитичну навестим! Она там лежит скучает.

Мы пошли по темному коридору, пахнущему плесенью. Старушка, бледная и грустная, полусидела, опираясь на подушку. Увидев нас, она улыбнулась, и ее доброе лицо, покрытое густой сеточкой морщин, засияло.

– Мальчики мои пришли! А я не причесана… Коль, зеркало дай!

– Никитична, ты чего всполошилась-то? Чай, знаешь, что краше тебя на всем свете не найдешь, а все кокетничаешь! – Кузьмич нежно заправил подруге за ухо белоснежную прядь, выбившуюся из пучка.

– Ну, скажешь тоже! – смутилась она, потупив глаза, как девушка на выданье.

– Как вы? – спросил я, не зная, как обратиться к пожилой женщине, которую язык не поворачивался назвать бабушкой.

– Да уже хорошо, погода просто. А как вас увидела – так и вовсе… Коль, – обратилась она к полковнику, – достань книгу из тумбочки!

– Эту? – Кузьмич помахал томиком в зеленой обложке.

– Да, – тихонько ответила женщина и бережно взяла книгу, – это тебе, Сень.

Я взял томик. Это был сборник стихов Окуджавы. Я полистал его и увидел на форзаце автограф.

– Да, – кивнула Никитична, увидев мое удивление, – подписал он мне ее, Сень! После камерного концерта к нему подошла, а он…

– Это просто сокровище! – почтительно произнес я.

– Сень, возьми себе. Помру, выбросят ведь, а ты, сынок, сохранишь и деткам своим читать будешь.

У меня на глаза навернулись слезы.

– Но… – только и мог произнести я.

– Бери, – решительно произнес полковник, – а то обидится!

Я потянулся к своей сумке.

– А это вам, – робко протянул я подарок, – мои любимые стихи!

– Сень, да как же это? Ты самая «Аннабель Ли» теперь моя? — прижала она томик к груди.

– Берите и будьте здоровы, пожалуйста, очень-очень прошу!

– Мы постараемся, сынок, – пробасил полковник и смахнул слезу. А потом вызвался проводить меня до дверей обители скорби.

– Книжку про Аньку-то, поди, для Маруськи вез? – подмигнул мне проницательный дедок.

– Она сегодня не работает?

– Да она и не работала здесь никогда, – вздохнул он, – просто помогать приходила, никакой работы не чуралась. Зоя сначала ее прогоняла, но потом Маруська вроде денег ей сунула… Представляешь, работала здесь за так, да еще и… Эх! – махнул он в сердцах рукой.

– А сейчас?

– Давно уж не приходила. Такое и раньше случалось: то каждый день бегает, щебечет, как птичка, а то вдруг загрустит, слезу пустит и пропадает на месяц. Загадка, а не девка! Все по ней скучают. Вижу и тебя пробрало!

Он был прав. Я скучал по светлому ангелу с ямочками на щеках и хотел разгадать загадку. Но как?

– А где ее можно найти?

– Откуда ж я знаю, – вздохнул полковник, – только вот понимаешь, Сень, если твоя она, то судьба тебя еще с ней сведет. У нее, у судьбы-то, все ходы записаны…

Я обнял старика, а он, расчувствовавшись, похлопал меня по спине:

– Иди, милок, семья, небось, тебя уж заждалась! Полвоскресенья с нами проторчал. Есть семья-то: жена, детки?