Истории мудрого дракона (*30 иллюстраций)

Глава 3. «Дом, милый дом»

Ветер на вершине выбивал из тела остатки души. Нюри шла из последних сил, не чуя ни губ, ни щёк, ни рук. В глазах стоял туман. А снег сыпал такой, словно готовил для неё белый саван. И если бы не дракон рядом, она давно бы в том белом плену осталась.

– Значит, мой отец пал? Что ж, он был добр ко мне. Не могу сказать того же в отношении его людей или всего королевства, но о мёртвых либо хорошо, либо ничего, – обронила она дрожащими, синими губами. – А моя мать чёрт знает где!

– Последний раз я видел её с гвардейцами в походе на юг, к гаваням Зелёного королевства, – послышалось от дракона, который вдруг понял, что задние лапы больше не идут и повисли как тряпки.

Стараясь не подавать вида, он пополз, толкая себя последние десятки метров до пещеры лишь передними лапами. Пузо окунулось в снег, но он уже не ощущал его холода.

– Она верно подалась в порт за наёмниками, – прикинула Нюри, стараясь сжать и разжать пальцы.

Но получалось слабо.

– Это что же получается? Моя вероломная сестра Бора убила этого глупого дядю Аскольда? И узурпировала трон моего королевства? А я умираю в снегах?

– Выходит, что так.

– Не бывать этому! – возмутилась Нюри. – Слышишь, Дракон? Нам надо выжить!

– Почему люди выживают лишь ради чего-то? – едва полз тот.

– Потому что мы и так живём вопреки всему! – ответила королева и свалилась в сугроб, который намело у входа в пещеру.

Дракон подполз и сам, передними лапами разгрёб вход и чешуйчатой головой протолкнул замёрзшую деву в чёрный зев пещеры.

«Там хотя бы ветра нет», – ещё подумал он.

Нюри скатилась по другую сторону пещеры и несколько минут всматривалась в темноту. Перед глазами мельтешило от голода. И с этим ничего нельзя было поделать. Но по эту стороны было заметно теплее.

Вскоре тьма отступила. Не то, чтобы ушла совсем, но стала чуть дружелюбнее. К тому же королева прекрасно помнила каждый закуток здесь и могла ориентироваться хоть с закрытыми глазами. Немало прекрасного времени провели они здесь втроем с драконом и котом в этом месте.

Она ползла, пока не упёрлась головой в опалённое бревно на месте кострища. Пальцы немилосердно щипало. Губы и уши как будто кто-то растирал. А нос, казалось, сейчас отвалится как у сифилитика. Но пока держался.

Ощупав бревно со всех сторон, она определила металлические тычки, на которые раньше вешали палки с чайником или котелком, чтобы приготовить разную еду над костром. Сейчас эта палка отсутствовала. Но оглянувшись назад, на белые тени у входа в пещеру, она смогла определить направление до дубовой столешницы. А там оставалось огниво и просмоленные факела.

Кремень ударил о кремень, высекая искры. Сначала бесцельно опали, потом ещё хуже, едва не подпалив остатки одежды. Ведь боль в пальцах не покидала девы. А затем одна из искр всё же попала на промасленную тряпку и огонёк пополз вверх.

Тьме хватало и искр. Теперь же оранжевый свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Сражаясь с головокружением, молодая королева немного постояла на ногах и заставила себя не держаться за столешницу. Смотрела в сторону, чтобы не ослепнуть.

Путь до кострища был самым трудным. Если до этого она расцарапала все коленки, исследуя пещеру, то сейчас снова идти на своих двоих было безумно трудно. Ноги почти не слушались её. Вдобавок в них тоже возвращалась жизнь: щипало пятки, в пальцы на ногах вроде бы даже начали немного двигаться.

В целом её ноги походили на деревянные колодки. Сделав пару шагов, она упала на каменный пол, рассекла колено и снова поползла. Боль была притуплённой, словно не её. Нюри больше заботил факел. Он давал свет в пещере, он же дал костру разгореться, когда собрала в кучу остатки старых дров, палок. Но как же этого было мало, чтобы разогреть остатки бревна, распалить костёр.

Едва взглянув на вход в пещеру, Нюри охнула. Дракон валялся на сугробе, опустив низко голову. Он походил на придушенную змею.

– Дракон! – вскрикнула королева. – Не смей спать!

– Я не сплю, я точно не сплю, – слабо пробормотал Дракон Драконович, едва дёрнув головой.

Нюри без сомнения тут же бросила на факел всю рвань, что осталась на ней. Всё в огонь! Лишь бы дал тепло, отогрел пещеру. Туда же, в коптящее пламя, улетела и обувь.

Нагая королева едва сама не залезла в пламя, настолько ей стало холодно в мрачной, давно покинутой пещере. И лишь ветер по ту сторону сугроба напоминал, что кому-то среди путников королевств может быть ещё хуже.

И тогда она вспомнила о занесённых телах жителей Драконьей деревни и слёзы потекли из глаз. Только сейчас, едва согреваясь у костра, она позволила себе вспомнить всех, с кем свела судьба. И одного за другим отпускала.

* * *

Некоторое время назад.

Первый тёплый ветер за последнее время подул с западной дороги. Он гладил лица хмурых воинов в подшлемниках. Конница с объединёнными сине-зелёными флагами показалась у Драконьей деревни. Кони ступали неспешно, не торопили их воины объединённого королевства. Они знали, что их видят и не спешили умирать.

Дозорные на башне уже подали сигнал. И молодой усатый капитан из выборных, сплюнув под ноги:

– Ещё одни явились! Да сколько можно? Самим давно жрать нечего.

Он быстро выстроил ополченцев в ряд. Неполные три десятка. Измождённые лица. Лазарет переполнен ранеными. Кладбище полно убитых. Всех, кого успели погрести до того, как земля стала как камень, погребли. Остальных сжигали… пока были силы собирать дрова.

Никто давно не проводил учений. Зачем они зимой? Кому ещё воевать? Ради чего? От дракона нет больше слуха. Деревня полна отчаянья. Последняя шептунья и та сдалась, больше не заходит внутрь. А королева подле дракона, говорят, вовсе стала отказываться от еды. Готовит себя в последний путь.

Защитники деревни едва успели похватать копья – какое уж тут обмундирование и подготовка коней? В стойле последняя кляча и та хромая. Берегут на заклание в самый холодный день.

Знатная будет похлёбка. Поминальная.

– Проспал разъездной дозор! – снова донеслось недовольное от капитана.

У самого повязка на плече под исподнем. Стоит, морщится, доставая топор из петельки. Полных доспехов нет. Мечи и всё оружие получше и подороже, давно перепродали или откупились им от одних, когда за налогами для других следом пришли.

Кому не давала деревня, желая мира, но не войны, чтобы затянуть раны, всем всё было мало. Муку и ту забрали, оставив символический мешок на зиму на сотню ртов.

– Что ж, братья, помянем последней битвой деревню и восславим последний раз дракона! – рявкнул седой капитан двадцати с лишним лет, что ещё ранней осенью был полон жизни и не знал жизни лучшей, чем летом, при предводителе-драконе.

– За Дракона! – раздались нестройные голоса голодающих людей, которые тоже помнили эти прекрасные дни.

Только вооружились последние защитники деревни, как клинки засвистели над головами. А когда в ход пошли булавы, головы защитников разбивались как перезрелые тыквы. Тела падали на снежную грязь, смешиваясь с кровью.

Копья прорезали воздух в ответ. Кололи бойцы умело, но не хватало сил. И лишь несколько коней пало от их защитного построения. Да одного всадника закололи, загнав пику под рёбра.

Конница же была бодра. Разила без пощады. Летели отсеченные уши, пальцы, катились головы. Иной раз лихой наездник кидал петлю или аркан, цеплял селянина и волочил за собой по снежному полю, подвязав за седло. Или вовсе удерживая аркан в руке. Тела защитников легки, исхудали.

Чтобы сбить охоту махать копьем и ранить наступающую конницу чрезмерно, из заснеженного леса на ополчение посыпались градом стрелы. В спины и сбоку стреляли, чтобы для верности не ранить своих наступающих.

Полетел впередсмотрящий с башни с пронзённой шеей, запылала вышка. Первый же залп стрелков существенно сбавил пыл защитников, а когда показались лучники из леса и запустили второй залп из огненных стрел, показалась, что летит сама огненная река. А то и змей.

Этот змей впился в соломенные и деревянные крыши, укусил, распробовал. А как понравился вкус, своего уже не отдал.

Запылала деревня, потекла кровь, но не вода. Никто не тушил пожаров. Солдаты оставили в покое лишь амбар, надеясь забрать «припрятанное». Но едва распахнули врата и обнаружили пустоту, пожгли и его. Заодно мельницу, кузницу и конюшню, из которой так никто и не выпустил худосочную хромую лошадь.

– Почто коника мучаете? – пробормотал капитан с рассечённым боком, но вскоре затих, уткнувшись лицом в снег.

Всё деревянное горело, как лучина в костре. И сколько бы не кричали о пощаде выбегающие на холод из лазарета селяне, падая в ноги или просили милости воины,

бросая оружие, переформированное войско Боры не знало пощады.

Ветераны показывали удаль молодым. «Зелёные» пытались выслужиться перед «синим» командованием, взять больше доверия. Вчерашние свояки, «земели», орудовали хуже последних разбойников в «мятежном» селении.

Криками переполнилась Драконья деревня. Грабёж, разбой и насилие длилось до самого заката. И лишь когда закатилось солнце, резня прекратилась. Уже в свете факелов

старый генерал с интересом следил за холмом посредине деревни.

– На кой он им сдался? Ни форта на нём, ни иных укреплений. Стрелком и тех на высоту не поставили. Или иной камнемётной машины. Никакой практической цели! – заметил командир, а низшие чины охотно согласились.

И лишь старуха у холма что-то бормотала и делала пассы руками. И всякий, кто пытался оттащить её от холма, подвергался проклятьям. Они грозили ей смертью, но она не сдвинулась и на локоть.

– Что ты там бормочешь, ведьма? – спросил её командир.

Она не ответила. И тогда генерал сплюнул ей прямо на голову.

– Проклятья бормочешь? А вот посмотрим, как ты сама проклята будешь, когда волки придут, а людей вокруг не будет. Оставьте её! Зима приберёт!

Старуха зашипела, показывая щербатые, гнилые зубы.

– Хочет умереть тут, её право, – добавил командир и солдаты как по команде рассмеялись.

Армия ушла, забрав все мало-мальски ценное, цельное или ещё живое. Опустела деревня, обезлюдела. Всех уцелевших забрали в город. Им предстояло много строить. Но за работу ту уже никто не заплатит. То – бремя рабов.

Столица вновь возрождалась, как крепла мощь объединенного королевства. И рабов ей потребуется много. Уже по весне объединённая мощь ударит по алому королевству или разыщет повод, чтобы вторгнуться в иное другое.

Была бы армия, а повод найдётся.

Воины уже не видели, как в тени скользнула к старухе молодая дева с чёрными как смоль волосами. Это была Лилит и у неё было своё мнение на счёт наследие Драконьей деревни.

Глава 4. «Живая стена»

Дракон очнулся от того, что кто-то бил по щекам. Маленькая, обнажённая, но такая настырная женщина залезла босыми ногами в снег. И стоит, трясёт, лупит!

– Ты напоминаешь мне Яру, – слабо улыбнулся Дракон.

Ему хотелось закрыть глаза и погрузиться в спячку. Кровь остыла настолько, что казалось снег промораживает его насквозь. Под брюхом больше не тает и снежинки.

– Кого? – переспросила королева.

– Яру… сестру Миры, – слабо отозвался дракон.

– Не спи, дурак! Замёрзнешь!

– Я не сплю… Я… дремлю.

– Перебирайся поближе к костру! Там теплее. Быстрее согреешься.

Дракон даже нашёл в себе силы покачать головой. Тёплый воздух пока циркулировал лишь под потолком пещеры, но все же коснулся костяных наростов на том месте, где у людей должны быть брови, а у драконов это атрибут, который не нужно подстригать, ровнять или наращивать. Он сразу идеален и красив. К тому же его нельзя потерять, неудачно прыгая через костёр.

– Нет, моя королева. Если я уберу эту снежную закупорку, всё тепло выйдет из пещеры. Костра пока недостаточно, чтобы обогреть всё помещение.

– Но ты замёрзнешь! – повторила королева, продолжая трясти и бить его по щекам. Сугубо из практических целей. Чтобы веки хотя бы моргали.

– Я не чувствую спины, но мне кажется, что снега намело достаточно, чтобы под старым теплом на теле снизу подтаяло, а сверху накрыло пушистой колючей шубой. Чешуя отомрёт, конечно. Слезет кожа. Но внутренним органам ничего не угрожает.

В этот момент Дракону хватило благоразумия, чтобы умолчать о том, что задние лапы он тоже скорее всего потеряет. Не лучшее время, чтобы драконить королеву. За последнее время на своих плечах вынесла столько, что ещё одна соломка переломит её становой хребет.

«Можно быть королевой без королевства, но нельзя быть надломленной королевой», – подумал Дракон и из последних сил заговорил, чтобы Нюри успокоилась, вышла из снега и перестала беспокоиться о нём, а сосредоточилась на себе.

– Я хочу познакомить тебя с Ярой.

* * *

Яра умела читать следы. И приучилась быть наблюдательной. Иначе юному следопыту было не выжить в дикой глуши, что не лес с подлеском, а марь таёжная.

На едва выпавшем снегу чёрными кляксами вырисовывались глубокие контуры. Вмятины на не промёрзшей влажной земле, которые укрыл первый снег. Мелочь для постороннего взгляда, но сколько обильной пищи для размышления следопыту.

Глубокие следы. Не зверя, но человека!

Следы могли рассказать сведущему человеку о многом. Читать их нужно охотникам, чтобы добывать зверя в диком лесу. И крестьянам знать, чтобы не подрали волки, пока собираешь хворост или заготавливаешь дрова, а то и пилишь брёвна под строительство избы или иного строения. А бортникам нужно знать следы как следует, чтобы не нарваться на медведя, собирая мёд. Косолапый тоже до лакомства охоч. И конкурентов не потерпит.

Да мало ли кому важно знать следы? Лес кормит всех без разбора. Но и своё берёт с лихвой, если зазеваться. Всякий в чащобе либо следопыт и используя острое зрение, подмечает детали. Либо потенциальный мертвец. Так как первым заметят гостя непрошенного. По запаху почуют.

И тогда – поминай, как звали.

Звериный нюх острее человеческого, это каждый знает. Ты ещё не видишь зверя, а он уже чует тебя. Навострился и готов встретить. В арсенале его клыки, когти и добрый вес. Смертоносная масса. Человек либо противопоставит зверю ум и смекалку, либо из леса не выйдет.

Вот и в этот раз присмотрелась девушка. Следы людей тянулись меж деревьев. Это были следы чужаков. В груди тревожно затрепетало. Редко к ним с сестрой на охотничью территорию гости захаживали. За пять лет, почитай, всего два раза. И оба раза ничего хорошего.

Один раз то был охотник. Оленя убил в их окрестностях, а они с сестрой потом несколько недель на кореньях перебивались, так как другие олени ушли в марь и там схоронились, не добраться до них по болоту.

Второй раз кто-то с силков зайца снял. Считай, у самой землянки. Благо, внутрь не зашёл без приглашения – дурной знак. Беду накликает. Но с тем зайцем как удача ушла. Два дня голодали. Учил лес. Поучал, что чужаки – зло.

Яра замерла, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Туда, куда вели следы. Туда, где должен мерцать красноватый огонёк лучины сквозь щели двери в зимовье. Но сейчас не разглядеть того доброго света. Почему?

Ночь обещала выдаться тёмной. Огрызок луны на один укус, да и тот скрывали низкие облака. И даже острого охотничьего взгляда не хватало, чтобы приметить свет вдалеке.

«Сестра»! – мелькнуло в голове и сердце забилось быстрее.

– Мира, – выдохнула девушка, и, отбросив страх и осторожность, рванула к землянке.

Тревога заставляла бежать быстрее. Снега немного. Нет нужды надевать снегоступы, да ладить лыжи на новую обувь себе. По возвращению с городища хотела заняться этим, да что теперь пенять? Не успела. Сама виновата.

Рука потянулась к ножу, висящему на поясе. Охотница проверила ножны. Глаза ещё не видели, но сердце уже дрогнуло. Почуяло – что-то случилось. Дурное. Чутьё то девичье. Нутро заговорило.

Места вокруг глухие, а уж осенью, когда дороги к городищу превращались в непролазную грязь, так и вовсе не пройти. Не проехать иначе, чем на санях. Когда снег засыплет сугробами, вовсе не суйся. Пока настилом не станет и на лыжах не пройдёшь.

В первый снег природа притаилась, выжидает. И ты не суйся. Присматривайся, адаптируйся. Тем и жив будешь.

Лесная чаща служила юной охотнице кормилицей и защитницей. Не каждый умелый охотник тропу к зимовью отыщет среди вековых дубов и елей. Случайные люди не бродят. Кроны деревьев смыкаются сводами среди буреломов и колючих кустарников плотно. Не зная троп, легко заплутать без ориентиров.

Нечего тут делать чужаку. Но ежели придёт, жди беды… Так учил её отец пять лет назад.

Когда это было? В прошлой жизни? А была ли та, другая жизнь?

Подойдя ближе к землянке, Яра замедлила шаг. Огляделась, прислушиваясь. Вдали раздавалось уханье совы, но в лесу и ветка не хрустнула.

Девушка, едва дыша, подошла к тёмному проёму в стене. Встало сердце, зрачки расширились: дверь проломлена с плеча или выбита ногой. Деревянный засов не помог. Он мог защитить от любопытного зверя, но не от человека со злым умыслом.

Такой куда хочешь проберётся и замков от него не повесить.

Яра вступила в темноту, сжимая охотничий нож в руке. Плетёная рукоять надёжно покоилась в ладони. Под сапогом хрустнул глиняный черепок. А вот и заготовки для снегоступов лежат у порога. Не тронутые.

– Мира!

Ответа не последовало. По разорённой землянке гулял промозглый сквозняк. Тепло покинуло зимовье.

Сестры в доме как не бывало.

Яра подошла к очагу. Каждое жилице имеет право называться домом, если нет другого, а очаг есть. Конечно, не добротная печь, но им двоим хватало.

Поверх камней набрасывали ветки жильцы, чтобы от сырой земли влагой не пропитывались. А сами камни долго тепло держали. Нагреешь такие и всю ночь тепло: спи на шкурах на лавке ютись, не околеешь. Как совсем холодно станет – поднимись, да подбрось дров, разомнись. Движение – жизнь.

Совсем немного хвороста горело одновременно в землянке, чтобы не задохнуться. Трубы не было. Где кирпич взять в лесу? Глиной вентиляцию от дыры у потолка обмазали речной – вот и весь воздуховод. Минимальный, чтобы не угореть. Сделаешь шире – холодно. Уже сделаешь – голова лёгкой-лёгкой будет, а затем уснёшь и не проснёшься, если растопишь до жара.

Согреешься, конечно, но то будет в последний раз. Во всём надо меру знать… Так учил отец пять лет назад, когда мхом дверной проём вместе конопатили.

Надёжная дверь была, утеплённая. Яра вздохнула, глядя на неё. Вход потревожили. От удара мох рассыпался, глина на полу комьями валяется. Переделывай теперь, снова утепляй.

Маленькое зимовье, на двоих. Но тёплое было. Ни окна, ни кровати, ни стола. Две лавки, на которых и спали, и ели, и работали. Стульчик на трёх ножках одинокий как излишество выглядит. На нём шкуры на продажу… были.

Кожа ещё грубой выделки была, чтобы себя обуть-одеть. Выменяешь такую шкуру в городище на соль, нож, иглу с нитками или наконечники для стрел, тем и живешь. А всё прочее лес давал.

Вздохнула охотница. Не было больше ни шкур, ни даже кожи. Всё забрали тати.

Яра повернула голову. У двери бочка с солониной. Пустая, перевернутая. Все запасы мяса выгребли. Не пережить зиму.

Вздохнула и как ком в горле. Лавки перевернуты, стул и тот разломан. Всё, что было в порядке, в ладу служило, пожгли в огне, переломали. Не для дела то. Для потехи.

Лихие люди. Бестолковые.

– Ироды! – обронила Яра и слёзы сами собой потекли по розовым щекам.

Обветренных губ коснулись пальцы.

Слезинки капают, капают.

– За что? – произнесла девушка.

Пытаясь взять себя в руки, она сунула руку к камням, потрогала.

Тёплые. Значит, недалеко ушли. Не так давно погас очаг. Нащупала вместо веток не сгоревшую часть лыжи. Сожгли заготовки и кожу.

Ох и много она труда в лыжи те вложила! Да что теперь горевать?

Сестру бы сыскать. Всё остальное добудут.

Утирая молчаливые слёзы краем подбитого мехом рукава, Яра вновь вышла из избы и внимательнее пригляделась к следам.

Всего она насчитала три пары сапог на высокой подошве, с каблуком.

«Конные, выходят», – тут же поняла девушка: «Да где кони те? Нет копыт».

Трое – это не мало.

Но много ли людей требуется, чтоб унести шестилетнюю девочку? Одного хватит, чтобы жизнь ей испортить.

На руках Миру несли, это точно. Одни следы глубже прочих. Следов сестры свежих нет. Как снег пошёл, видать, из землянки нос не показывала.

«Сестру ждала», – вздохнула Яра.

Ждала, чтобы обувку сладить. Да не дождалась.

«Зачем она им? Зачем пришли? Что им надо»? – вопросы без ответов. А время уходит.

Поправив колчан со стрелами за спиной и лук в налучье, Яра вложила нож обратно в ножны на поясе. И пошла по следу обратно в чащу.

На ночь глядя идти опасно. Раньше бы не сунулась, но теперь страха нет – только переживания. Не за себя, за Миру.

Сестра была Яре единственной родной душой. Отец покинул их внезапно. Ушёл в марь, да так и не вернулся. Охотником он был умелым. Да лес непредсказуем. Сегодня ты тащишь добычу на плече, завтра сам становишься добычей, если зазеваешься.

Следов борьбы она тогда так и не обнаружила. Заплутали следы, скрылись от ещё юного следопыта. Она рада бы увидеть больше, да опыт лишь с годами пришёл. Подсказать было некому. Только спрос за жизнь ребёнка остался, что голода кричала так, что хоть руки на себя накладывай. Заботы Мира требовала. Как снег на голову свалилась. Хочешь не хочешь, а заботься. Взяла сестра тогда её в руки и стала второй матерью.

Так и осталась Яра с полуторагодовалой сестрой на руках в лесу. В ту весну в зимовье самостоятельности на двоих учились.

Всё, что у юной охотницы было, это навыки, привитые отцом, да немного припасов. Лес благоволил отцу до поры. Добычи немало приносил. Солонины запас, да кореньев.

Но что важнее, отец обучил старшую дочь всему, что знал: следы читать, силки ставить, из лука стрелять, тетиву вить. Да мало ли ещё знаний передал? Всех не сосчитать. Грибами с ягодами не потравится, травы знает, рыбу в горной реке добудет.

Нелегко было постигать лишь ремесло охотника девчушке, только выбора не было. В городище их никто не ждал. Голодные неурожайные годы многих в лес выгоняли. И не все выживали в одиночестве. Не раз охотница обнаруживала истощавшие тела. Чаще – обглоданные волками кости.

Из общины выбился – пеняй на себя. Вот и приходилось одной сестру растить. Да всё, чему знает, самой обучать. Дальше знания передавать.

А как в город подалась, ахнула. Старый дом, который отец бросил в городище, заселился новой семьей. Яру и на порог не пустили. А в лавке соли взаймы не дали, вон погнали.

– Будут шкуры – приходи, – сказали.

Вот и весь разговор.

Пришлось добывать те шкуры потом и кровью. Сначала заячьи, да беличьи. Потом те, что покрупнее. Некому было помочь, всё своими руками делала.

Где же мать?

Мать слегла в том городище проклятом от лихорадки. Как ни старался отец, какие лечебные коренья ни сыскивал, каким бы богам не молился или единому кланялся, не смог вылечить.

Потому и ушёл в лес с детьми.

Зимовье сладил, стал запасы делать. В труде, да почёте. Рассчитывал если не мать забыть, то новую жизнь детям наладить…

Яра помотала головой, отпуская воспоминания. Страх девочки двенадцати лет отступил. Не боялась она больше ни темноты, ни волчьего воя вдалеке. Звери в стае выли на восходящую луну, да и только. А её самой от безнадёги выть хотелось!