- -
- 100%
- +
Слепота обостряет все остальные чувства до боли. Я слышу, как шелестит его одежда, когда он сбрасывает её. Чувствую, как моё собственное платье расстёгивается и спадает с плеч. Кожа горит под прикосновением его пальцев и этих удивительных теней. Они скользят по бёдрам, к животу, к груди, и каждый мой нерв взрывается фейерверком удовольствия.
Боги, как же это... правильно. Мысль пролетает обрывком. Вот где моё место. В его власти. В его тьме.
— Ты только моя, — его голос звучит с торжествующим удовлетворением, пока губы опускаются с ключицы к груди. Он принимает мой сосок в рот, влажный жар его языка заставляет меня выгнуться в наручниках.
Но это только начало. Внезапно я чувствую нечто прохладное и невероятно гладкое у самых сокровенных мест. Это не его пальцы - это сама магия. Твердый, отполированный до шелковистости предмет, созданный из тени, входит в меня медленно, неумолимо заполняя. Он идеальной формы, будто создан специально для моего тела.
Да... ещё...
— Нравится? — Он шепчет прямо в ухо, пока теневая субстанция внутри меня начинает пульсировать, то расширяясь, то сужаясь.
Я могу только кивать, задыхаясь, когда он добавляет второй предмет - меньший, с замысловатыми гранями. Он находит именно то место внутри, от которого всё мое тело вздрагивает. Эти магические творения движутся в совершенном ритме, то нежно вибрируя, то слегка вращаясь, заставляя меня чувствовать каждую миллиметровую грань их движения.
Его пальцы присоединяются к этой игре, находя тот чувствительный бугорок, что заставляет меня кричать от нарастающего удовольствия. Другая тень обвивается вокруг моей шеи не сжимая, просто напоминая о его полном контроле.
Я тону... в нём... в этом...
Он играет мной как на изысканном инструменте, зная каждую струну моего тела лучше, чем я сама. Граница между физическим и магическим окончательно стирается. Я уже не могу отличить, где заканчиваются его пальцы и начинаются тени, где реальность переходит в магию. Я просто сосуд, наполняемый им и его силой, готовая переполниться от этих интенсивных ощущений.
Внутри всё сжимается, напряжение достигает невыносимого пика. Мое дыхание срывается, тело напрягается в наручниках, каждый мускул напрягается с ожиданием.
— Кончай, — приказывает он властно, и это слово становится спусковым крючком.
Взрыв сотрясает меня до основания. Беззвучный крик застревает в горле, пока волны удовольствия смывают последние обрывки мыслей, страха, боли. Слёзы катятся из-под повязки, смешиваясь с потом на моих висках. Мир сужается до этого дивана, до этих бархатных пут, до него.
Только когда последние судороги отпускают мое тело, наручники и повязка растворяются в воздухе. Его настоящие, теплые руки подхватывают меня, прижимают к груди. Я вся обмякшая, дрожащая от пережитого, прижимаюсь лицом к его шее, вдыхая знакомый запах.
Никаких слов не нужно. В тишине комнаты, в его объятиях, я нахожу окончательный ответ. Они могут называть меня кем угодно. Но здесь, в его власти, в этой абсолютной отдаче, я целая. Я его. И это единственная правда, которая имеет сейчас значение.
Я прихожу в себя постепенно, как будто всплывая со дна тёплого океана. Каждый мускул мой расслаблен, наполнен приятной тяжестью, а кожа до сих пор помнит прикосновения его магии. Я лежу, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Оно бьётся спокойно и властно, как и он сам.
Но сквозь сладкую истому проступает трепетное желание. Эгоистичное. Я получила всё, а он?
Я медленно приподнимаюсь на локте, встречая его тяжёлый, тёмный взгляд. В глубине этих глаз всё ещё пляшут отсветы недавней страсти.
— Мне было... невероятно, — начинаю я, и голос мой звучит хрипло. — Но... а ты?
Уголок его губ приподнимается в едва заметной улыбке, полной скрытой угрозы и обещания.
— Наблюдать за твоим наслаждением — уже удовольствие, моя маленькая Светлая. Но раз ты настаиваешь... — Его голос низок и обволакивающ, как шёлк. — Я знаю один способ.
Он не двигается с места, но тени снова оживают. Две тёплые, плотные ленты мягко, но неумолимо обвивают мои бёдра и талию, приподнимая меня. Я чувствую, как скольжу по шелку дивана, и через мгновение опускаюсь прямо посреди его коленей. Он сидит, откинувшись на спинку, а я оказываюсь в его власти, зажатая между его мощными бёдрами и тенями.
Его пальцы в моих волах, отводят голову назад, к его плечу. Я чувствую его дыхание на своей шее.
— Закрой глаза, — командует он тихо, и я повинуюсь.
Затем я чувствую это. Плотное, упругое, обжигающе горячее прикосновение к моей щеке. Он достал свой член, и теперь водит им по моей коже. Сначала по щеке, медленно, почти нежно. Затем тяжёлая, влажная головка скользит по сомкнутым векам, оставляя след, потом спускается к губам. Он проводит ею по линии моих губ, заставляя их трепетать, требуя входа.
Это так унизительно. Так порочно. Боже, я хочу этого ещё.
— Открой рот, — звучит его приказ, и я немедленно подчиняюсь, чувствуя, как по телу разливается волна стыдливого возбуждения.
Он вводит его в меня не сразу. Сначала лишь несколько сантиметров, позволяя мне почувствовать вес и текстуру, привыкнуть к ощущению его во рту. Я пытаюсь дышать через нос, слыша его учащённое дыхание у себя над ухом. Пальцы его впиваются в мои бёдра.
— Глубже, — рычит он, и его голос лишён всякой нежности.
Он заполняет меня. Глубже, чем я думала, что возможно. Он входит в моё горло грубо, без предупреждения, заставляя слёзы тут же выступить на глазах. У меня срабатывает рвотный рефлекс, тело пытается вытолкнуть захватчика, но он держит мою голову в неподвижности, продолжая это медленное, неумолимое движение. Слёзы текут по моим вискам, смешиваясь с его слюной и моей.
И самое ужасное, самое прекрасное…. Мне это нравится. Мне нравится эта полная потеря контроля, это ощущение, что я всего лишь инструмент для его удовольствия. Нравится солёный вкус его кожи, звук его стонов, дрожь, пробегающая по его телу. Моё собственное тело отвечает ему, внутри всё сжимается от нового приступа желания.
Я поднимаю руки, запуская пальцы в его волосы, прижимаясь к нему, давая ему понять, что принимаю это. Всё. Я начинаю двигаться сама, находя ритм, который заставляет его закинуть голову и издать хриплый, сдавленный стон. Я хочу, чтобы он потерял контроль. Хочу, чтобы этот холодный, властный Владыка Тьмы растворился в наслаждении, что даю ему я.
— Мири... — слышу стон, полный агонии и предвкушения.
Я чувствую, как его тело напрягается до предела, слышу его прерывистое дыхание. Он пытается отстраниться, но я крепче прижимаю его к себе, принимая его глубоко в себя, в своё горло, в самый момент его кульминации.
Он издает низкий, животный крик, и его семя, тёплое и густое, заполняет мне рот. Я сглатываю, не отпуская его, чувствуя, как его могучее тело бьётся в конвульсиях наслаждения в моих объятиях.
Когда всё заканчивается, он тяжело дышит, его руки дрожат, обнимая меня. Тени рассеиваются. Я медленно отпускаю его, чувствуя собственную опустошённость и странное, безмерное чувство победы.
Он молча прижимает меня к своей потной груди, и его губы прикасаются к моей макушке в немом благодарном поцелуе. Никаких слов. Они не нужны. В этой тишине, пахнущей сексом и солью, мы оба получили то, чего хотели. Он полную власть. А я уверенность, что даже в своей власти он принадлежит мне.
Я лежу, прижавшись к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце, уже не так яростно, как минуту назад, но всё так же мощно и властно. Его пальцы медленно, почти лениво перебирают пряди моих волос.
И тогда он говорит. Его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, сейчас звучит приглушённо, как признание, вырванное из самой глубины души.
— Я не могу изменить свою суть, Мири. Я создан из тьмы, власти и крови. Это то, что я есть.
Я поднимаю на него взгляд, встречая его сумрачные глаза. В них нет извинения, только суровая, неприкрытая правда.
— Но я люблю тебя, — произносит он, и эти простые слова из его уст звучат сильнее любого заклинания. — Сильнее, чем любая магия. Глубже, чем самая древняя тень.
Моё сердце замирает, а затем снова начинает биться, посылая волны тепла по всему телу. Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя шрам под кожей, след его прошлого, его боли.
— Я знаю, — шепчу я в ответ. — И я полюбила тебя, узнав сначала с худшей стороны. Ты был моим тюремщиком, моим кошмаром. Но теперь... теперь ты моё единственное убежище. С тобой я чувствую себя в безопасности так, как не чувствовала никогда и ни с кем. Твои поступки... они громче любых слов.
Он тяжело вздыхает, и его объятия становятся крепче, почти защитными. В его глазах вспыхивает знакомый огонь. Холодный, яростный, принадлежащий Владыке Тьмы.
— Тогда слушай и запомни, — его голос снова обретает стальную твердость. — Я оберну весь этот мир к твоим ногам, Мири. Если ты захочешь звёзд, я сорву их с неба. Если ты пожелаешь королевств, я повергну их троны в прах. И я убью любого, кто посмеет лишь прикоснуться к тебе. К твоей матери. К тому, что для тебя дорого.
Тени по стенам замирают, будто внимая клятве своего повелителя. Он смотрит на меня с такой интенсивностью, что захватывает дух.
— Огромная ошибка Вейна, — продолжает он, и его голос становится тише, но от этого только опаснее, — была не в том, что он решил сбежать, украв Астру. Глупец мог попытаться строить свою империю в каком-нибудь забытом богом углу. — Его губы искривляются в безжалостной улыбке. — Его роковой, смертельной ошибкой было то, что он посмел позвонить мне и сказать, что ты ему нужна.
Он произносит это слово с таким презрением, что по моей коже бегут мурашки.
— Потому что теперь, — заключает он, и в его глазах я вижу неумолимый приговор, — ему не жить.
В этих словах нет гнева. Есть лишь холодная, безличная уверенность в том, что должно произойти, как в смене времён года. И я, прижимаясь к нему, понимаю, что не чувствую ни капли страха или жалости. Только странное, тёмное спокойствие. Он моя буря, моя крепость и мой палач. И в этом хаосе я нашла свой дом.
Глава 4
Лина
Стеклянная стена моего кабинета в штабе Инквизиции - это экран в мир, который я поклялась очистить. Снизу, из операционного зала, доносится приглушенный гул голосов, щёлканье магических интерфейсов, шаги по холодному полированному полу. Здесь пахнет силой, сталью и строгой дисциплиной. Здесь пахнет моим новым домом.
Мои пальцы бегут по холодной поверхности стола, выписывая имя, которое стало наваждением. Мири. Каждая буква как удар кинжалом. Она отняла у меня отца. Украла мою прежнюю жизнь. Оставила лишь эту пустоту, которую я заполняю гневом.
— Он не одобрил бы этого, Лина.
Голос Коула Эрскена тихий, но он режет тишину, как лезвие. Я медленно поворачиваюсь к нему. Он стоит у другой стены, изучая карту расследования, которую я приказала составить. Все стрелки сходятся на ней. На ней.
— Мой отец одобрял силу, — отвечаю я, и мой голос звучит чуждо даже для меня самой плоским, лишенным тепла. — Он понимал необходимость жестких решений. Он пал от руки твари, которую мы обязаны истребить. Я не буду искать его одобрения в архивах. Я возьму его меч и закончу начатое.
Коул подходит ближе. Его движения всегда такие выверенные, плавные. В его глазах я не вижу подобного фанатизма. Я вижу расчет. И не понимаю, чего мне хочется больше, ударить его или прижаться к нему.
— Я говорю не о решениях. Я говорю о тебе, — он останавливается напротив, его взгляд пытается буравить мою броню. — Эта ярость. Эта... жестокость. Это не ты. Это панцирь. Защитная реакция на боль, которую ты не хочешь признать.
Слова его обжигают, потому что в них есть крупица правды. Правды, которую я в ярости отвергаю.
— Ты думаешь, что знаешь меня? — Мой голос срывается на крик, эхом отзываясь в стерильной тишине кабинета. — Ты видел меня слабой, глупой девочкой, которая плакала из-за украденного парня, который в итоге разбил моё сердце…- я делаю паузу вспоминая о нём, и в груди вспыхнуло чувство обиды и грусти. — Который показал какая я на самом деле несчастная. Я ушла от него. Слышишь? Пусть он катится к чёрту!
Я делаю шаг к нему, сжимая кулаки. Вся боль, все унижения, Ант, смотрящий на меня с отвращением, мать, требующая стать холоднее стали, призрак улыбки Мири. Всё это вскипает во мне.
— Больше никто не смеет мне указывать, что чувствовать и какой мне быть! Никто! Ни мать, ни ты, ни призраки прошлого! Я Рейнхарт. Дочь Маркуса Рейнхарта. И я будущее Инквизиции. И если эта ярость - то, что заставляет меня двигаться вперед, то я буду ею! Я буду самой сильной грозой, которую они когда-либо видели!
Я почти задыхаюсь. Грудь вздымается от гнева. Я жду, что он отступит. Испугается.
Но Коул не двигается. Его взгляд становится только пронзительнее.
— Я не указываю, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается в память. — Я вижу ту самую силу, о которой ты говоришь. Но слепая ярость сжигает и того, кто её испускает. Твой отец был силен не потому, что был жесток. Он был силен, потому что контролировал свою мощь. Всегда.
Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля. Его пальцы мягко, но решительно смыкаются на моем запястье. Я замираю, шокированная его наглостью.
— Я верен тебе, Лина. Не только Инквизиции. Тебе. И если этот путь — путь уничтожения всего, включая себя, — тот, который ты выбрала, то я пойду по нему с тобой. Я переживу это вместе с тобой. Но я буду тем, кто скажет тебе правду. Всегда. Даже если тебе будет больно её слышать.
Его слова висят в воздухе между нами, и вызов, и признание одновременно. Ярость во мне бушует, требуя вырваться, оскорбить его, оттолкнуть. Но что-то ещё, маленькое и спрятанное глубоко, цепляется за его слова. За обещание, что я не одна.
Я резко выдергиваю руку.
— Хорошо, — шиплю я, отворачиваясь к стеклянной стене, к своему отражению, бледному лицу с горящими глазами. — Тогда докажи это. Поддержи меня. Помоги мне найти её. И когда мы её найдём... — мой взгляд встречается с его отражением в стекле, — я лично возглавлю казнь.
Я вижу, как его лицо на мгновение застывает. Но он кивает. Медленно. Твердо.
— Как прикажешь.
Он поворачивается и выходит, оставив меня наедине с картой, усеянной булавками, и с противоречием, которое он поселил у меня в груди. Он верен мне. И это одновременно и самая большая угроза, и единственное, что до сих пор напоминает мне, что я живая.
Защитная реакция. Слепая ярость. Он смеет. Смеет судить меня, измерять мою боль своими жалкими мерками. Нет. Он не прав. Я не слепа. Я вижу всё с пугающей ясностью. И я знаю, где найти подтверждение своей правды.
Мои каблуки отбивают четкий, безжалостный ритм по блестящему полу тюремного блока. Свет здесь приглушенный, в воздухе витают тоска и отчаяние здешних обитателей. Стражи молча расступаются, когда я подхожу к нужной камере. Энергетическое поле с шипением рассеивается, пропуская меня внутрь.
Она сидит на краю койки, Марго Эллендар. Выглядит ужасно. Бывшая элегантность уступила место серости, одежда висит на ней, а под глазами красуются фиолетовые тени бессонных ночей. Но в её глазах, когда она поднимает на меня взгляд, усталая печаль, которая злит меня ещё сильнее. Ведь она не боится. А должна.
Я останавливаюсь перед ней, скрестив руки на груди, чувствуя, как холодная ярость леденит изнутри.
— Ваша дочь — убийца, — говорю я четко. Без эмоций. — Она направила сгусток энергии в сердце моему отцу, когда он пытался защитить этот город от чудовища, которому она продала душу.
Марго медленно качает головой, её взгляд не отводится.
— Ты не знаешь всей истории, Лина. Ты никогда не пыталась узнать. Что бы там не случилось, Мири не такая…
— Я знаю всё, что мне нужно! — Мой голос срывается, предательски выдавая ту бурю, что клокочет под ледяной коркой. — И даже если вы не знаете, где она прячется, вы обязаны сотрудничать. Рассказать всё, что знаете о её связи с Тьмой. О её отце. Это ваш долг. С вами всё будет хорошо!
Губы Марго искривляются в горькой, понимающей улыбке, которая обжигает сильнее любого обвинения.
— Мой долг - любить свою дочь. А ты... Ты никогда не была для неё настоящей подругой, Лина. Не обманывай себя. Ты лишь тешила своё тщеславие, находясь рядом с той, кто всегда была чище, искреннее тебя.
Воздух вышибает у меня из легких. Словно она ударила меня в солнечное сплетение.
— Ты завидовала ей. Каждый день. И это съедало тебя изнутри, — она продолжает тихо, желая ударить побольнее. — Скажи, наигралась ли ты уже с моим несостоявшимся зятем? Получила то, чего так хотела?
Язык прилипает к небу. В ушах звенит. Я вижу Анта. Его растерянное лицо, его упрёки. И я вижу себя. Ту, прежнюю, глупую девочку, которая и правда думала, что, отобрав у Мири парня, она что-то докажет. Себе. Ей. Всём.
Стыд, едкий и ядовитый, поднимается по горлу, смешиваясь с яростью. Я не могу вынести её взгляд. Этот взгляд, который видит меня насквозь. Видит ту маленькую, ничтожную девочку, которой я была. Которая всё ещё прячется внутри.
Я резко разворачиваюсь к выходу. Мне нужно уйти. Сейчас же.
— Ничего, кроме самого необходимого, — бросаю я стражу у двери, и голос мой хрипит от сдерживаемых эмоций. — Понятно?
Я уже почти за дверью, когда её голос настигает меня. Тихий, но долетающий до самого сердца.
— Мне жаль тебя, Лина.
Я замираю, не в силах двинуться с места.
— Мне жаль, что ты стала той, кем так боялась стать. Холодной. Одинокой. Никому не нужной. И самое ужасное... что ты сама этого даже не видишь.
Я не оборачиваюсь. Я не могу. Я просто делаю шаг вперед, за пределы камеры, и энергетическое поле с шипением смыкается за моей спиной, отсекая её слова, её жалость, её правду.
Но они проникают сквозь сталь и магию. Проникают внутрь. И тихо отравляют всё, к чему прикасаются.
Дорогие читатели!
Спасибо вам огромное что прочитали эту главу! Если эта книга вам понравилась и вы хотите помочь ей жить, я буду бесконечно благодарна за звёздочку, тёплый комментарий и подписку. Это лучшая мотивация для автора, чтобы писать дальше.
И в качестве небольшог бонуса. Визуал Марго Эллендар!))
Глава 5
Коул Эрскен
Классическая музыка для меня роскошь, которую я позволяю по-настоящему ценить. Она успокаивает, позволяет перезагрузить голову. Иногда она почти осязаемая, после всего дня, проведенного в гулком хаосе штаба Инквизиции. Я наливаю виски, наблюдая, как янтарная жидкость плещется о стенки бокала. Ритуал. Очищение.
Именно тогда на специальный, зашифрованный коммуникатор приходит вызов. Знакомый код. Элрик.
Подношу устройство к уху.
— Говори.
— Коул, отвод подписан. Инквизиция официально закрыла глаза на «Солнечный Сплава». Пока. Ты проделал изящную работу.
Голос Элрика спокоен, деловит. Я позволяю себе короткую, холодную улыбку.
— Джорджина не всесильна. У неё есть слабые места. Нужно просто знать, куда надавить. Или кому заплатить.
— Владыка высоко оценил твою эффективность. Твой следующий перевод... будет утроен.
«Владыка». Всегда «Владыка». Ни имени, ни титула. Как будто он сила природы, а не человек. Возможно, так оно и есть.
— Передай мою признательность, — говорю я ровно. — Его доверие для меня дороже любой суммы.
Ложь. Всегда ложь. Деньги. Дело только в них. Осязаемое подтверждение моего превосходства над этой системой.
— Он также просил напомнить о приоритете, — голос Элрика теряет деловой оттенок, становясь тише. — Марго Эллендар. Нужно вытащить её. Любой ценой.
Я делаю глоток виски, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по горлу.
— Сейчас это на грани самоубийства, Элрик. Мири Эллендар звезда новостей номер один. Самая желанная награда для Лины и её чокнутой мамаши. Джорджина держит Марго на коротком поводке, как козырную карту. Любое неверное движение и всё рухнет. Нужно ждать. Ждать, пока ажиотаж немного утихнет, пока они почувствуют себя в безопасности.
— У нас нет вечности, Коул.
— У нас её и не будет, если мы поторопимся. Подходящее время наступит. Нужно подождать.
Мы вешаем почти одновременно. Я ещё секунду смотрю на коммуникатор, а затем подношу его к камину. Пламя лижет пластик и схемы, пахнет паленым. Пепел. Ритуал завершен.
Практически невозможно. Правда. Но не вся. Правда в том, что я не горю желанием рисковать своим положением. Не сейчас. Слишком многое поставлено на карту. Мой путь здесь, в сердце врага, куда ценнее.
Мой основной коммуникатор, тот, что выдан Инквизицией, вибрирует. СМС. Лина.
«Прости за утреннюю вспышку. Ты не заслужил такого обращения. Спасибо, что остаешься рядом».
Я читаю сообщение, и едкий сгусток энергии шевелится у меня внутри. Чёрт возьми. Она та ещё стерва. Капризная, взрывная, испорченная девица, которую ветром качает от ярости к раскаянию. С ней было бы в тысячу раз проще, если бы она... не цепляла. Если бы в её глазах не было этой хрупкости, которую она так яростно пытается скрыть. Если бы я не видел в ней отражения самого себя. Того, кем я был, пока не понял, что единственный бог, которому стоит поклоняться - это я.
«Всё в порядке. Мы оба сражаемся за одно дело. И я всегда на твоей стороне», — отправляю я в ответ.
Ложь. Сплошная ложь.
Правда в том, что мне противна Инквизиция. Этот заплесневелый замок лицемерия, построенный на костях и догмах. Меня тошнит от их «светлой» морали, которая служит лишь для того, чтобы оправдать их жестокость. Маркус Рейнхарт... я был безумно рад, когда девчонка сама того не осознавая стерла навсегда с его рожи эту поверхностную кривую ухмылку. Надеюсь, в тот момент он понял, что он ничтожество. Самодовольный, ограниченный мудак с комплексом мессии. Его мышление было якорем, который тянул всех на дно. Его смерть - благо для этого мира, каким бы циничным это ни казалось.
Признаться, я бы и сам его с удовольствием грохнул. Но я буду играть свою роль до конца. И проявлять поддельное сочувствие его не мене конченой женушке, и неподдельное наслаждение киской его сладкой дочурки.
Мысль заставляет дрогнуть уголок моих губ. Какое же это было дикое удовольствие, трахнуть её в первый раз. Знать, что она ещё не до конца рассталась с тем придурком. Думать: «Вот же мразь. Так тебе и надо. Таким, как ты, нужны хорошие уроки». Я хотел унизить её. Наказать за всё, что она олицетворяла.
Но что-то пошло не по плану.
Я почувствовал, что она... другая. Не просто испорченная наследница. Ей больно. Она заблудилась. И ей отчаянно нужен кто-то, кто укажет путь. Не путь её матери. Не путь её мёртвого отца. Её собственный путь.
И я решил. Я стану для неё этим человеком.
Эта пташка пытается опериться, делая неверные выводы. Она думает, что сила в жестокости, что спасение в мести. Она ещё не понимает, как устроен мир на самом деле.
Ничего. Я всё ей покажу. Я направлю её. На верную сторону.
Мою сторону.
Ложь - это воздух, которым я дышу. Деньги Нортана - приятное топливо. Но мое истинное топливо - это ненависть. Глубокая, тихая, выжженная на внутренностях ненависть к Инквизиции, которая отняла у меня всё.
Они забрали родителей в Мортвене. Двух рядовых инквизиторов, винтиков в великой машине «Света». Им даже памятной доски не удостоили. Просто списали со счетов, как сломанные инструменты. На похоронах какой-то чин из руководства пробормотал что-то о «жертвенном подвиге» и «славной кончине», положил мне на ладонь две холодные медали и удалился. Больше их никто не вспоминал. Никогда.
А нам с бабушкой осталось сводить концы с концами. Мне было слишком мало, чтобы работать, а она была слишком стара и больна. Инквизиция «назначила» пенсию по потере кормильцев. Чтобы её получить, нужно было пройти бюрократический ад, сравнимый со штурмом Мортвена. Папки с документами, бесконечные очереди в серых кабинетах, чиновники, смотрящие сквозь тебя. Бабушка не выдержала этого. Её сердце, и без того надорванное горем, просто остановилось посреди ночи, пока она разбирала очередное уведомление об «отказе в связи с неполным пакетом документов». Официально «скоропостижная смерть от старости». Я же знал правду. Её убила та же система, что убила моих родителей. Система, которая использует людей и выбрасывает их, когда они больше не нужны.