- -
- 100%
- +
Корвин был жестоким, но очень терпеливым. Никогда не торопился. Сначала он узнавал о тебе всё: откуда ты, сколько у тебя денег, есть ли у тебя родные, что ты любишь. Потом играл с тобой, как кошка с мышью — давал расслабиться, получить всё, чего ты хочешь, а когда ты был уже счастлив и ничего не боялся — он наносил удар. Он любил говорить, что кровь гораздо вкуснее, когда человек умирает счастливым, а не напуганным. Говорил, что страх делает её горькой.
Лилит обожала игру до крови — не кусала сразу, а мучила добычу, доводила до исступления, царапала кожу острыми ногтями, целовала там, где ты больше всего чувствуешь, и только когда ты уже не мог контролировать себя — вонзала клыки в шею. Она говорила, что для неё нет ничего слаще, чем чувствовать, как жизнь уходит из человека прямо в её рот. Говорила, что чувствует каждый его удар сердца, каждый последний вздох — это для неё было лучше любого секса.
Так было каждый месяц. Они любили охотиться на сильных молодых мужчин и красивых девушек. Корвин любил сам пробовать девушек, прежде чем выпить их кровь, говорил, что кровь сладкая, если девушка ещё трепещет от желания. Они устраивали настоящие оргии в подвале замка, когда собирали несколько добыч за раз — играли с ними, мучали, доводили до безумия, а потом пили кровь до последней капли. Никто не догадывался, потому что странники просто исчезали, все думали, что их убили разбойники в лесу.
А потом пришла беда. Один охотник на вампиров по имени Ройг прошёл через эти места. Ему было тридцать восемь лет, он охотился на вампиров уже пятнадцать лет — с тех пор, как один из них убил всю его семью, кроме младшей сестры. А когда сестра отправилась с караваном и пропала рядом с замком Корвина, Ройг бросил всё и пошёл искать её.
Он был невысокий, жилистый, всё тело покрыто шрамами — один длинный шрам шёл от левого плеча до пояса, это один старый вампир царапнул его. Он всегда носил кожаную куртку, пропитанную чесночным соком, и за поясом мешок с кольями из осины, а на боку большой острый меч, выкованный из серебра. У него было лицо, покрытое морщинами от ветра и солнца, седые волосы собраны в хвост, и глаза — серые, холодные, как будто он уже давно ничего не чувствует, кроме жажды убивать вампиров.
Он зашёл в замок переночевать, и сразу понял, что здесь что-то не так — в замке не было ни одного зеркала, все окна были завешены плотными шторами, хозяева никогда не выходили днём. Он притворился глупым пастухом, который заблудился, и ночью пошёл исследовать подвал. Там он нашёл ямы с костями, нашёл медальон своей сестры, которую Корвин убил после своей игры. Говорят, он час сидел там на холодном полу и плакал — первый раз за много лет. А потом встал, вытер слёзы и пошёл собирать людей. Он тихо выскользнул из замка до рассвета и пошёл в ближайшую деревню, рассказал всем, что там происходит.
Люди озлобились. Они собрали сотню мужчин, с кольями, с огнём, окружили замок. Корвин и его семья закрыли ворота, думали, что переждут, они же бессмертные. Корвин сидел в главном зале, пил последнее красное вино, говорил, что эти крестьяне слишком глупы, они никогда не смогут победить таких как он. Думал, что скоро они разбегутся по своим домам, потому что им нужно работать на полях, что они не выдержат долго стоять под стенами.
Но Ройг сказал, что если держать их месяц без крови, они ослабеют, не смогут сопротивляться. И люди стояли вокруг замка каждый день, никого не выпускали, никого не впускали.
Дни шли, вампиры голодали. Лилит первая перестала церемониться. Убила служанку, которая прятала кусок сухого хлеба, выпила всю её кровь и даже не попросила прощения у Корвина — просто сказала, что слабые умирают, это закон их рода. Когда запасы еды и крови закончились, Корвин убил собственного сына без колебания, когда тот бросился на Лилит за её последней кровью — сказал, что слабые не имеют права жить в их роду. Он сам раздал куски мяса всем оставшимся, себе взял самый маленький кусок, даже не поморщился.
Лилит даже не плакала, когда Корвин убил их сына — просто отрезала кусок его мяса и съела, потому что уже не могла терпеть голод. Она была зверем в красивом теле, и она этим гордилась. Никаких сожалений, никаких правил — только голод и удовольствие.
Лилит уже не была той красивой женщиной — она похудела, кожа стала серой, глаза впали, клыки торчали наружу, она рычала как дикая зверюга. Корвин не показывал слабости, но и он уже не мог сдерживать ярость — они начинали ссориться, драться между собой, убивать друг друга за остатки крови.
Через три недели в замке уже не было ничего живого, кроме Корвина и Лилит. Люди сломали ворота и вошли внутрь. Они нашли их в главном зале: Корвин лежал на троне, не мог даже встать, а Лилит сидела у его ног, вся в крови, которую она выпила из других мертвецов.
Ройг подошёл к ней первым. Она попыталась укусить его, но он был готов — отрубил ей голову одним ударом меча. Голова покатилась по полу, глаза ещё открыты, губы ещё двигались, как будто она пыталась что-то сказать. Её губы ещё несколько секунд двигались, она пыталась проклясть его, и даже когда голова покатилась по полу, глаза ещё горели ненавистью.
Корвин собрал последние силы, встал и бросился на Ройга. Он сидел на своём троне, держал руку на рукояти меча, но даже не пытался встать — сил уже не осталось, но гордость не позволяла ему умолять о пощаде. Он смотрел на Ройга и на всех этих крестьян с такой ненавистью, что даже они отшатнулись. Он кричал им, что их дети и внуки будут умирать от проклятия его рода, что каждый год кто-то из них будет пропадать в лесу, что его кровь отомстит за него.
Когда Ройг подошёл к нему с мечом, Корвин плюнул ему в лицо и сказал, что он всего лишь собака, которая выполняет грязную работу для других. Но люди накинулись на него, пригвоздили кольем к стене. Он долго корчился, кричал страшными голосами, проклинал всех, пока кто-то не отрубил и ему голову.
Потом люди обыскали весь замок, вытащили все кости, сожгли все тела, а замок потом продали Вальдемару. Говорят, что до сих пор по ночам в подвале можно услышать стоны тех, кого они убили, и смех Лилит, которая ждёт новых гостей. Иногда ночью из подвала пахнет розами — это она призывает кого-то к себе. А я однажды ходила там, искала старые артефакты, и действительно видела тень блондинки в чёрном платье. Она посмотрела на меня и исчезла. Говорю тебе, никогда не ходи один в подвал старого замка, даже если очень любопытно.
Ксяоши замолчала, глядя на огонь в камине. Я смотрел на исписанные страницы, чувствуя, как гудит голова.
— А Ройг? — спросил я. — Что с ним стало?
— После того, как все вампиры были мертвы, Ройг не остался здесь, — тихо ответила она. — Он ушёл дальше на юг, охотиться на других чудовищ. Говорят, он умер три года назад от укуса одного старого некроманта. Но я думаю, что такой как он не может просто умереть — может, он до сих пор ходит по дорогам Некрона, ищет тех, кто скрывается среди людей, и убивает их. Мне кажется, это лучшая судьба для него — он никогда не мог бы жить спокойно после всего, что потерял.
Я закрыл тетрадь. За окном завыл ветер, и мне почудилось, что в этом вое слышен женский смех.
— Сильная история, — сказал я. — И страшная.
— Это не просто история, — Ксяоши улыбнулась, но в глазах её не было веселья. — Это правда. Я видела тот подвал. Видела кости. И тень Лилит.
Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.
— Знаешь, Девин, — сказала она, не оборачиваясь, — я иногда думаю: чем мы отличаемся от них? Мы тоже убиваем, когда голодны. Тоже врем, когда нужно выжить. Тоже хотим, чтобы нас любили, даже если мы чудовища.
Я хотел что-то сказать, но не нашёл слов.
— Спасибо, что послушал, — она обернулась, и лицо её снова стало прежним — насмешливым, живым, молодым. — А теперь поздно. Ложись, завтра я расскажу тебе ещё что-нибудь.
Бульбот спрыгнул с моих колен, подошёл к Ксяоши, потёрся о её ногу.
— Мрр, — сказал он. — Хорошая история. Но страшная.
— Не мешай, — тихо ответила она коту. — Спи.
Я забрался на печь, укрылся одеялом. Ксяоши погасила лампу, и комната погрузилась в темноту, в которой плясали красные отсветы углей.
— Ксяоши, — позвал я тихо.
— М?
— А ты… ты бы смогла убить человека, если бы пришлось?
В темноте повисла пауза. Потом я услышал её тихий смех.
— В Некроне этот вопрос не задают, Девин. Здесь все убивают, когда надо выжить. Или когда надо защитить то, что любишь. Спи.
Я закрыл глаза. Где-то вдалеке, со стороны Леса Отчаяния, донёсся протяжный стон. А мне чудилось, что я слышу запах роз — такой сладкий, что кружилась голова.
Но это был просто ветер.
Просто ветер из старого замка, где когда-то жили вампиры, и где до сих пор бродит тень женщины, которая любила убивать так, как другие любят жить.
Книга Смерти стала толще ещё на одну главу.
Глава 3
Глава третья.
Утро началось тихо.
Бульбот убежал по своим делам сразу после завтрака — я видел, как он мелькнул пушистым хвостом в окне и растворился в тумане. Ксяоши проводила его взглядом, усмехнулась чему-то своему и вернулась к столу.
Мы остались одни.
Я сидел на лавке, чувствуя, как солнечный свет пробивается сквозь мутное стекло, ложится на её волосы, на её руки, перебирающие сухие травы. Она пахла дымом, мятой и ещё чем-то неуловимым, сладким, от чего у меня кружилась голова. Я смотрел на её, на её губы, которые шевелились, когда она что-то тихо напевала, и мне казалось, что я могу сидеть так вечно.
Завтрак подходил к концу. Я был в раю. Мы только вдвоём, и этот день принадлежит нам. Я хотел остановить этот миг, заморозить его, чтобы он никогда не кончался.
Но он кончился.
Варга появился на пороге, когда чай уже начал остывать.
Я услышал его раньше, чем увидел — тяжёлые шаги, шаркающие, с паузами, будто он каждый раз проверял ногой, не провалится ли земля под ним. Ксяоши встала из-за стола, и я увидел, как её лицо вдруг стало другим — не расслабленным, домашним, а внимательным, чуть насмешливым. Как будто она готовилась к представлению.
— Я открою, — сказала она. — Ты сиди.
Дверь скрипнула, и в дом ворвался холодный воздух, пахнущий болотом и дымом. А вместе с ним — человек, которого я сразу не разглядел. Только силуэт: сутулый, широкий, с огромным мешком за спиной, из которого торчали какие-то палки и склянки.
— Опять ты впускаешь в дом незнакомцев, Ксяоши? — голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, и в нём не было ни капли приветливости.
Я сразу почувствовал злость. Этот незнакомец ворвался в наш рай и уничтожает сегодняшний прекрасный день. Я хотел, чтобы он ушёл. Немедленно. Я хотел, чтобы мы остались одни. Но он стоял на пороге, широкий, как скала, и не собирался уходить.
Я продолжал сидеть на лавке, стараясь не делать резких движений. Мешок с моими вещами стоял у ног, на столе — раскрытая тетрадь и перо. Я чувствовал себя застигнутым врасплох, хотя не сделал ничего плохого.
— Проходи, старый ворчун, — Ксяоши говорила легко, но я заметил, как она встала между мной и вошедшим. — Это Девин. Он не опасен.
— Все вы так говорите, — старик шагнул в свет лампы, и я наконец увидел его лицо. Морщины, глубокие, как трещины на высохшей земле, борода, в которой запутались травинки и мелкий мусор, и глаза — тускло-жёлтые, с красными прожилками, смотрели так, будто он видел меня насквозь. Чувствовал, что я что-то прячу.
Он сбросил мешок на пол — тот глухо стукнул, и что-то внутри жалобно звякнуло — и опёрся на посох, который оказался выше его самого. На посохе я заметил странные знаки, похожие на те, что Ксяоши выцарапывала на своих горшках. Или на те, что мерещились мне в болотной мути.
— Проверить его надо, — буркнул Варга, не глядя на Ксяоши. — Последний раз, когда ты привела незнакомца, у нас потом полдеревни выкапывали мертвецов из своих огородов.
— Это был не он, а его проклятый амулет, — отмахнулась Ксяоши, но я заметил, как её рука на секунду замерла на поясе, где висел нож. — И у Девина нет амулетов. Я уже проверила.
Я не ожидал такого. Он меня прямо оскорблял. Ещё чуть-чуть, и моё терпение лопнет. Кто он такой, чтобы так говорить обо мне? Кто он такой, чтобы врываться в этот дом, в этот день, в эту тишину, где были только я и она?
Варга хмыкнул, и этот звук был похож на карканье старого ворона. Он подошёл ближе, и я почувствовал запах — болото, дым, и что-то ещё, сладковато-приторное, от чего захотелось отодвинуться. Но я не двинулся. Только сжал пальцы на краю стола.
— Писатель, говоришь? — он наклонился, и его жёлтые глаза оказались в двух ладонях от моего лица. — А что ты пишешь?
Мой пульс участился. Мне было неприятно. И этот запах. И этот взгляд. И то, как он стоит между мной и Ксяоши.
— Истории, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Собираю истории Некрона.
— Истории, — повторил он, и в этом слове было столько недоверия, будто я сказал, что летаю на драконе. — А не за тем ли ты пришёл, чтобы украсть наши тайны и продать их Ордену? Там любят такие штуки.
Интересно. Орден Мёртвой Луны — я слышал о них, но никогда не встречал. Говорили, они охотятся на некромантов, ведьм и всех, кто связан с мёртвой магией. И если Варга подумал, что я один из них...
— Я не из Ордена, — сказал я. — Я просто путешествую. Остановился здесь на несколько дней, а потом пойду дальше.
— А может, ты шпион? — Варга не отступал. — Может, тебя подослали, чтобы выведать, где я держу свои артефакты? Или чтобы присмотреть за Ксяоши?
— Варга, — голос Ксяоши прозвучал резко. — Хватит. Он платит за ночлег, он не лезет в твои дела, он не трогает твои кости в подвале. Что тебе ещё надо?
Варга смотрел на меня ещё несколько секунд. Я чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, как болотная вода, и такой же непроницаемый. А потом он выпрямился и крякнул.
— Ладно, — сказал он, и в голосе его мелькнуло что-то вроде неохотного согласия. — Но я буду за тобой следить, писатель. Одно неверное движение — и ты пожалеешь, что вообще пришёл в Некрон.
— Я не собираюсь делать ничего, о чём стоило бы жалеть, — сказал я.
Я пытался разрядить обстановку, не люблю драки. Но внутри всё кипело.
— Посмотрим, — буркнул Варга. — Ксяоши, у тебя чай есть? Я промёрз по дороге.
Ксяоши засмеялась — легко, как будто и не было этого тяжёлого разговора. Подвинула ему кружку, подкинула в печь дров. Я заметил как легко она гасит конфликты, как переводит всё в шутку.
— Садись, старый, — сказала она. — Рассказывай, что принёс.
Варга опустился на лавку напротив меня. Движения у него были тяжёлые, с каким-то костяным скрипом, и я подумал, что он, наверное, старше, чем кажется. Или болото высосало из него все силы, оставив только этот скелет, обтянутый морщинистой кожей.
Осталось только терпеть и ждать, когда он закончит свои дела и уйдёт. Оставит нас. Оставит мне этот вечер.
Он полез в мешок, долго копался, вытаскивая какие-то склянки, пучки трав, странные камешки, и наконец извлёк на свет потрёпанный пергамент, свернутый в трубку.
— Вот, — он бросил его на стол. — Свод заклинаний. Не тот, что я обещал, но лучше. Выменял у цыгана на Рандорском рынке за банку моего зелья от ревматизма.
— Свод? — Ксяоши взяла пергамент, развернула, и я увидел, как её лицо изменилось — стало серьёзным, почти испуганным. — Варга, это же... это дневник. Безумного колдуна, про которого все говорят?
— Он самый, — Варга отхлебнул чая и довольно крякнул. — Там написано про то, как остановить красную луну. Или про то, как её призвать. Я пока не разобрал его почерк — сплошные закорючки, как будто краб по пергаменту ползал. Но разберусь.
Красная луна. Я вздрогнул. В Некроне её боялись все — даже те, кто не верил в приметы. Говорили, в ночь красной луны мертвецы выходят из могил, а живые могут сойти с ума, если посмотрят на неё слишком долго.
— Не надо тебе этим заниматься, — тихо сказала Ксяоши. Она всё ещё держала пергамент, но пальцы у неё побелели. — Это опасно.
— Всё опасно, — отмахнулся Варга. — Даже чай у тебя может оказаться ядовитым, если его неправильно заварить. (он глянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде насмешки) Ты, писатель, не боишься? Или уже привык, что в Некроне всё норовит тебя убить?
— Привыкать к такому нельзя, — сказал я. — Иначе перестаёшь замечать опасность.
— Умный, — буркнул Варга. — Ладно, к делу.
Он поставил кружку, вытер рот рукавом и снова полез в мешок. На этот раз достал сложенный клочок бумаги, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком — таким непохожим на его собственную корявую руку.
— Вчера ко мне приезжала служанка от жены графа Ролона, — сказал он, разворачивая бумагу. — Старуха хочет сделать приворотное зелье. Муж её совсем остыл, смотрит на молодых служанок. Ей нужен настоящий цветок папоротника, который как раз сегодня расцветает в Лесу Отчаяния.
Ксяоши, которая до этого сидела расслабленно, вдруг напряглась. Я заметил, как её пальцы сжались в кулаки, и убрала руки под стол.
— Лес Отчаяния? — переспросила она. — Сегодня же полнолуние. Там же оборотни. Я вчера слышала вой.
— Двадцать золотых, — Варга посмотрел на неё. — Она платит двадцать золотых.
В комнате повисла тишина. Я смотрел на Ксяоши, на её лицо, которое стало чужим — сосредоточенным, почти холодным. Она что-то считала, прикидывала, и я видел, как внутри неё борются желание и страх.
— Я схожу, — сказала она наконец. — Быстро. До заката успею дойти до опушки, найду цветок и вернусь до того, как красная луна взойдёт.
— Не одна, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
Она посмотрела на меня. Удивлённо, чуть насмешливо, но в глазах мелькнуло что-то ещё.
— Ты хочешь пойти со мной? — спросила она.
— Да, — сказал я. И добавил, чувствуя, как глупо это звучит: — На случай, если понадобится помощь.
Она усмехнулась. Встала, взяла со стола нож, проверила лезвие.
— Я быстро, — сказала она, накидывая куртку. — Найду цветок и вернусь. А ты пока наколи дров, они нам понадобятся к ночи.
— Я пойду с тобой, — сказал я, но голос мой прозвучал неуверенно, и она это услышала.
Она подошла ближе и положила руку мне на предплечье. Ладонь у неё была тёплая, мягкая, и для меня весь мир пропал, осталось только это прикосновение. Пронизывающее меня насквозь своей энергией. Душа подскочила под горло и упала вниз.
— Не надо, — сказала она тихо. — Лес Отчаяния сейчас неспокойный. Я буду за тебя переживать, а это замедлит меня. Останься. Помоги Варге наколоть дров. А когда я вернусь, мы будем сидеть у печи и пить чай, как и планировали.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти нежное. А потом повернулась к Варге:
— Ты подожди меня, старый. Я быстренько сбегаю и вернусь. А ты пока побудь с нашим гостем, чтобы он не скучал.
Варга что-то буркнул в ответ, но я не расслышал. Я смотрел, как Ксяоши проверяет нож, поправляет пояс, накидывает капюшон. Как она открывает дверь, и холодный ветер снова врывается в дом, гася на секунду пламя лампы.
— Оставайся, — сказала она уже с порога. И добавила, глядя на меня: — Я вернусь.
Дверь закрылась. Я остался сидеть за столом, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от беспомощности. Она права: что я могу сделать в Лесу Отчаяния? Только замедлить её, отвлечь, стать обузой.
Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как злость на Варгу смешивается с тоской. Она ушла. И я не мог пойти с ней.
Варга достал трубку, набил её какой-то травой, раскурил от лучины. Комната наполнилась густым, горьковатым дымом.
— Пойдём, — сказал он, кивнув на дверь. — Дрова надо наколоть. Ксяоши любит, когда к её приходу всё готово.
Я вышел на крыльцо, и холодный воздух ударил в лицо. Варга указал на поленницу у сарая:
— Колотун там, у стены. Не торопись, но и не задерживайся.
Это прозвучало как приказ. Но я взял колотун — тяжёлый, с зазубренным лезвием — и поставил первое полено.. Потому что она просила. Потому что она сказала, что это поможет.
Удар. Полено раскололось с сухим треском. Ещё удар. Ещё.
Варга стоял рядом, курил, смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий. И молчал. Я тоже молчал.
— Ты на неё глаз положил, — сказал он вдруг. Это был не вопрос. Утверждение.
Я замер, не поднимая головы.
— Я видел, как ты на неё смотришь, — продолжал он. — Такими глазами смотрят или на добычу, или на женщину. Ксяоши на добычу не похожа.
Я поднял полено, поставил следующее. Удар.
— Она тебя не увидит, — сказал Варга, и в его голосе не было злорадства. Только усталость. — Ты для неё — прохожий. Тот, кто переночует и уйдёт. Она таких много видела.
Я молчал. Полено раскололось пополам, и я отбросил половинки в сторону.
— Может быть, — сказал я.
Но я не верил ему. Не хотел верить. Она не смотрела на меня как на прохожего. Её рука на моём предплечье — это не взгляд на прохожего. Её улыбка — это не улыбка хозяйки, которая ждёт плату. Она вернётся. И мы будем сидеть у печи, и я буду слушать её голос, и этот старик наконец уйдёт.
Я просто колол дрова, не о чем не думая.
Варга докурил, выбил трубку о стену сарая.
— Ладно, — сказал он. — Доканчивай.
Он повернулся и пошёл к дому.
Дверь закрылась. Я остался во дворе один, держа в руках колотун, чувствуя, как ветер с болота леденит спину.
И ждал. Ждал, когда она вернётся.
---
Ксяоши вернулась, когда солнце уже коснулось края болота.
Я услышал её шаги раньше, чем увидел — лёгкие, быстрые, и сердце моё сделало лишний удар. Она появилась из сумерек, вся в грязи и листьях, с раскрасневшимся лицом и горящими глазами.
— Успела! — крикнула она ещё от калитки, и в её голосе звенело торжество.
Я бросил колотун, подошёл к ней. Хотел взять за руку, но остановился. Она была вся в колючках, на щеке — царапина, из которой сочилась кровь. Но она улыбалась.
— Цветок? — спросил я.
Она подняла руку, и я увидел его — маленький, с золотистыми лепестками, которые светились даже в сумерках.
— Вот, — она показала его, будто это был не драгоценный артефакт, а обычная полевая ромашка. — Я его нашла на самой опушке, под старым дубом. Оборотень уже выл за деревьями, пришлось побыстрее.
Она вошла в дом, бросила цветок на стол, стянула грязную куртку. Варга, который всё это время сидел у печи, изучая свой пергамент, подошёл, взял цветок, повертел в руках, поднёс к свету.
— Настоящий, — сказал он, и в его голосе мелькнуло уважение. — Не ошиблась. (он достал из мешка кожаный кошель, бросил на стол — тот глухо звякнул) Держи. Вся оплата сразу, как договаривались.
Ксяоши взяла кошель, взвесила на ладони, и я увидел, как её лицо озарилось улыбкой — светлой, почти детской.
— Теперь у меня будет тепло всю зиму, — сказала она, глядя на меня. — И новые сапоги. И, может быть, даже устроим праздник.
Варга собрался быстро — закинул цветок в мешок, поправил посох, натянул колючий плащ на плечи.
— Ладно, — сказал он, уже стоя на пороге. — Мне пора. Медведя надо проверить, чтобы он не порвал верёвки в подвале. (он глянул на меня, потом на Ксяоши) Не натворите тут глупостей без меня.
Дверь хлопнула, и его шаги быстро затихли на тропинке к болоту.
Мы остались одни.
Ксяоши стояла у печи, смотрела на огонь. Я сидел за столом, сжимая в руках тёплую кружку, и чувствовал, как напряжение уходит, оставляя после себя странную, щемящую пустоту. Я смотрел на неё, на её руки, на её волосы, на свет, скользящий по её лицу, и думал о том, что мог бы сидеть так вечно.
— Расскажи мне что-нибудь, — сказал я.
Она обернулась. В её глазах плясали отсветы пламени, и они были тёплыми, живыми.
— Хорошо, — сказала она, садясь напротив.
— Я расскажу историю Грохе, его падчерице Миле и монахе Отто.
Голос Ксяоши изменился, создавая атмосферу для истории.
Их было трое.
Торговец Грох шёл впереди, толкая перед собой грузную тушу. Он выбился из сил ещё на закате, но упрямо тащился вперёд, надеясь, что туман рассеется и он наконец узнает эту проклятую дорогу. Мешки с мукой намокли, лошадь еле переставляла ноги, а самогон во фляге давно кончился. Он выпил последний глоток ещё час назад и теперь чувствовал только сухость во рту и тяжесть в ногах.