- -
- 100%
- +
— Сдохнуть тут, что ли? — прохрипел он, не оборачиваясь. — Всё из-за тебя, дура. Сказал же — не бери её с собой.
Девушка молчала. Она шла сзади, держась за лошадиную сбрую, чтобы не упасть. Юбка намокла до колен, сапоги промокли, и холод поднимался от ног к спине, заставляя её дрожать. Она сжимала в кармане рукоять ножа и смотрела на широкую спину отчима. Если он упадёт, она не станет его поднимать. Если он умрёт здесь, она не будет плакать.
— Не ворчи, Грох, — голос монаха Отто прозвучал глухо, как из бочки. — Сам виноват. Надо было в Малиновке ночевать, а ты всё спешил, всё хотел муку побыстрее сбыть.
— А ты молчи, святоша, — Грох сплюнул на снег. — Не ты ли говорил, что знаешь короткую дорогу? Не ты ли нас в это болото завёл?
— Я знаю дорогу к душам грешным, — Отто поднял голову, и в свете луны его шрам блеснул белой полосой. — А ты свою дорогу сам выбрал.
Девушка подняла глаза. Монах был высокий, выше всех, и такой худой, что ряса висела на нём как на вешалке. Он шёл ровно, не глядя под ноги, и, казалось, не чувствовал ни холода, ни усталости. Она боялась его. Не так, как отчима, которого она ненавидела, а по-другому — темным, тянущим страхом. Когда он смотрел на неё, она чувствовала, как её кожа покрывается мурашками. Он смотрел часто, и каждый раз отводил взгляд, сжимая кулаки.
— Смотри, — сказал вдруг Грох, останавливаясь. — Огонь.
Впереди, между чёрных стволов деревьев, мерцал жёлтый свет. Дом был старый, бревенчатый, крытый мхом, и стоял на краю небольшой поляны. Дверь была открыта настежь, как будто кто-то ждал гостей.
Грох не стал ждать. Он толкнул дверь, ввалился внутрь, скинул мешок на пол и тяжело опустился на лавку.
— Есть кто? — крикнул он, оглядываясь. — Путники мы, замёрзли, переночевать пустите!
Никто не ответил. В доме было пусто. Только печь в углу, стол, две кровати у стены и старое зеркало в деревянной раме, потемневшее от времени.
— Ну и ладно, — Грох потянулся к печи, пощупал пальцем заслонку. — Сами справимся. Мила, разведи огонь.
Девушка вошла, остановилась у порога. Она сразу почувствовала этот дом. Что-то было не так. Воздух был слишком плотным, слишком тяжёлым, и пахло здесь не затхлостью, как в пустующей избе, а чем-то сладковатым, приторным, как цветы на кладбище.
— Не нравится мне здесь, — тихо сказала она.
— А кому нравится, — буркнул Грох, уже вытаскивая из мешка сало и хлеб. — Делать нечего, сиди помалкивай.
Отто вошёл последним. Он остановился на пороге, поднял руку с крестом, и его губы зашевелились, шепча молитву. Потом опустил руку и сказал спокойно, без страха:
— Это дом пропавшего отшельника. Того, что убил свою семью лет десять назад. Говорят, здесь демон живёт. Вселяется в людей.
Грох расхохотался, стукнул кружкой по столу.
— Демон? Пугаешь, святоша? Демон мне не страшен, я за свою жизнь столько людей надул, что любой демон от меня сбежит!
Он отрезал кусок сала, сунул в рот, зажевал. Мила стояла у двери, сжимая в кармане нож.
— Лучше уйти отсюда, — сказала она. — Я чувствую. Кто-то на нас смотрит.
— Это ветер в окна дует, — отмахнулся Грох. — Иди огонь разводи, сказал.
Она разожгла печь. Дрова занялись быстро, и в доме стало теплее. Грох достал флягу, отхлебнул последний глоток, поморщился. Потом съел ещё сала, запил водой из фляги и, не снимая сапог, растянулся на лавке у печи.
— Утром тронемся, — пробормотал он, закрывая глаза. — Светать скоро будет.
Мила села на край кровати, не снимая куртки. Отто устроился напротив, на другой кровати, сложил руки на коленях и закрыл глаза. Она чувствовала его взгляд сквозь опущенные веки. Он смотрел. Всегда смотрел.
— Спи, — сказал он тихо.
Она не ответила.
Грох захрапел. Храп его был тяжёлый, свистящий, и в этом звуке было что-то звериное, отвратительное. Мила сидела неподвижно, глядя на огонь. Нож грел карман. Если бы она могла, она бы встала и ушла. Но за окнами был лес, туман, и она не знала дороги. Только вперёд, к Серовке, где ждал кузнец, которому отчим продал её. Толстый, с маслеными глазами и руками, которые уже ощупывали её, когда Грох вёл торг.
Она сжала нож.
В зеркале что-то изменилось.
Сначала она подумала, что ей привиделось. Но стекло, которое минуту назад было тёмным, вдруг запотело, как от дыхания. По краям побежали капли, и из глубины, из этой черноты, проступило лицо.
Не её. Чужое. Смутное, как отражение в болотной воде. Но глаза были ясными — жёлтыми, спокойными, без злобы.
— Ты не спишь, — сказало зеркало. Голос был тихий, вкрадчивый, и он звучал у неё в голове, а не снаружи. — Ты сидишь и сжимаешь нож. Думаешь о том, как войдёшь в Серовку. Как кузнец закроет дверь. Как ты не сможешь убежать.
Мила молчала. Она не испугалась. Странно, но страха не было. Было только тянущее, усталое любопытство.
— Я знаю, чего ты хочешь на самом деле, — продолжал голос. — Не просто уйти. Не просто выжить. Ты хочешь, чтобы они почувствовали то же, что чувствуешь ты. Чтобы они увидели твои глаза в последний миг и поняли, что это ты их убила.
Мила посмотрела на свои руки. Они не дрожали.
— Кто ты? — спросила она шёпотом.
— Я тот, кто даёт. Я не заставляю. Я предлагаю. Ты сама решишь — брать или нет.
— Что ты даёшь?
— Силу. Смелость. И освобождение. Ты сделаешь всё, что хочешь сделать, и никто тебя не остановит. Ни Грох. Ни кузнец. Ни этот монах, который смотрит на тебя так, будто ты — его последняя молитва перед грехом. А потом ты уйдёшь. Свободная. И никто не вспомнит, что ты была слабой.
Мила подняла глаза на зеркало. Жёлтые глаза смотрели на неё без давления. Без угрозы. Они просто ждали.
— А плата? — спросила она. Голос её был ровным.
— Ты уже заплатила, — ответило зеркало. — Всеми теми ночами, когда не могла уснуть. Всеми теми ударами, которые стерпела. Всей той злостью, которую проглотила. Я только забираю то, что ты сама вырастила.
Она смотрела на отражение. На свои глаза — тёмные, усталые, пустые. И на жёлтые глаза за ними — чужие, но такие желанные.
— Я согласна, — сказала она.
Не потому, что её заставили. Не потому, что не было выхода. А потому, что она хотела этого. Хотела почувствовать, как нож входит в живое тело. Хотела увидеть страх в глазах Гроха. Хотела перестать бояться сама.
Зеркало затянулось туманом. Холод скользнул под одежду, коснулся спины, груди, и она почувствовала, как что-то живое, скользкое входит в неё между рёбрами. Сердце остановилось на секунду. Потом забилось снова — сильнее, чаще, чужим ритмом. Её ритмом.
Она опустила руки. Посмотрела на свои пальцы. Они были её. И улыбка, которая поползла по губам, была её. Кривая, голодная, освобождённая.
Она встала.
Грох спал на лавке, живот поднимался и опускался. Во сне он был беззащитным, как боров на бойне. Она подошла, села рядом, провела рукой по его животу. Ладонь скользнула ниже, коснулась ремня, и он зашевелился, зачмокал губами, открыл глаза.
— Что… — начал он, и в мутных глазах мелькнуло удивление, потом понимание, потом грязная, пьяная усмешка. — Ах ты, тварь… Сама пришла?
Он протянул руку, чтобы схватить её за грудь. И не успел.
Нож вошёл в живот легко, как в масло. Она резала снизу вверх, от паха до груди, и её рука не дрожала. Грох открыл рот, но крик не вырвался — только хрип, булькающий, страшный. Кишки вывалились на пол, тёплые, скользкие, и запах крови ударил в ноздри.
Грох смотрел вниз, на свои внутренности, и не верил. Потом поднял глаза. Она улыбалась.
— Мила… — прохрипел он. — За что…
Она наклонилась, лизнула нож, слизнула кровь с лезвия, и голос, который вырвался из её горла, был не её — низкий, мужской, с хрипотцой.
— За всё.
Грох дёрнулся, попытался встать, но ноги не держали. Он сполз с лавки, упал на пол, в свои же кишки, и затих.
Отто проснулся от запаха крови. Он сел на кровати, увидел тело Гроха, девушку, стоящую над ним с ножом, и в первый миг не понял, что происходит. А потом она повернулась к нему, и он увидел её глаза. Они были чёрные. Без зрачков.
— Изыди! — закричал он, хватая посох. — Изыди, нечисть!
Он вскочил, поднял крест, но руки тряслись, и крест ходил ходуном. Она шла к нему, медленно, не торопясь. Рубашка её была в крови, прилипла к телу, и он видел каждое движение её груди, каждое дыхание.
— Не бойся, — сказала она. Своим голосом. Тонким, дрожащим, но спокойным. — Не бойся, Отто. Я не сделаю тебе больно.
— Ты не она! — он отступил на шаг, упёрся спиной в стену. — Демон говорит её голосом!
— Нет, — она покачала головой, и кровь на её щеке блеснула в свете печи. — Это я. Мила. Я просто… наконец могу сказать то, что хотела.
Она сделала шаг вперёд. Он не двинулся.
— Ты смотрел на меня, — сказала она тихо. — Всю дорогу смотрел. Я видела. Ты смотрел, как я иду, как поднимаю юбку, чтобы не замочить её в луже. Ты смотрел на мои ноги. На мои бёдра. Ты смотрел, и тебе было стыдно. Но ты смотрел.
Отто закрыл глаза. Крест в его руке дрожал.
— Не надо, — прошептал он. — Ради бога, не надо.
— Почему? — она подошла ближе, и он почувствовал её запах. — Почему ты не хочешь этого? Ты же хочешь. Я знаю. Я всегда знала.
Она протянула руку, коснулась его пальцев, сжимающих посох. Он не отодвинулся.
— Ты столько лет себя мучил, — сказала она, и голос её стал мягче, почти нежным. — Бил себя плетью. Морил голодом. Не спал ночами. А зачем? Разве бог твой сказал, что нельзя хотеть? Разве он не создал нас такими?
Она осторожно отобрала посох, отбросила его в сторону. Отто не сопротивлялся.
— Посмотри на меня, — сказала она. — Посмотри, не бойся.
Он открыл глаза. Она стояла перед ним, вся в крови, и кровь эта была не её. Она была прекрасна. У неё были большие тёмные глаза, тонкие губы, острые скулы, и она смотрела на него без страха, без стыда.
— Я никогда не хотела никого, — сказала она. — Я никогда не хотела. Никого. Кроме тебя.
Она взяла его руку, положила себе на грудь, поверх мокрой рубашки. Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, сильно, как у загнанной птицы.
— Чувствуешь? — спросила она. — Это я. Не демон. Я.
— Я знаю, ты хотел меня, — сказала она, снимая рубашку через голову. — Ты смотрел на меня, и я чувствовала. Мне было страшно. А потом я поняла — это не страшно. Это правильно. Это единственное правильное, что было в моей жизни.
Он смотрел на неё, не мог отвести глаз.
— Не бойся, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Я не причиню тебе боль. Я только хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы ты обнял меня. Хотя бы раз.
Она коснулась губами его щеки. Он не двигался. Не мог.
— Обними меня, — сказала она, и в её голосе была мольба. — Пожалуйста. Обними меня. Я так давно этого ждала. Я так устала бояться. Так устала ждать.
Он обнял её.
Они упали на кровать. Он целовал её, сжимал, вдавливал в себя, и она отвечала — шептала его имя, гладила его спину, прижималась к нему всем телом, и он не мог понять, где кончается он и начинается она. Её руки были везде, её губы были везде, и он забыл, кто он, забыл, где они, забыл, что есть что-то кроме неё, кроме этого момента.
— Не уходи, — шептала она. — Не оставляй меня. Будь со мной. Всегда.
И он отвечал: «Да, да, да», и чувствовал, как холод ползёт по его рукам, по груди, входит в сердце, и это было хорошо, это было правильно, это было то, чего он хотел всю жизнь.
Потом они встали. Один демон в двух телах. Он подошёл к зеркалу, на обратной стороне вырезал свои инициалы — старые, забытые, те, что вырезал десять веков назад, когда застрял между мирами. Потом вернулся к кровати, взял нож.
— Боль — это самое лучшее, что есть у живых, — сказал он. — Только боль чувствуешь по-настоящему.
Он резал медленно. Сначала руки, чтобы не могли сопротивляться. Потом грудь, чтобы сердце билось сильнее, пока кровь вытекает. Отто смотрел, как его собственное тело распадается на куски, и чувствовал восторг. В первый раз он делал то, что хотел. В первый раз он не боролся с собой. И это стоило всего.
Когда всё кончилось, демон оделся в тело девушки, забрал деньги Гроха и вышел из дома. Туман рассеялся, луна светила ярко, и дорога была видна. Он дошёл до Рынка Рандор через два дня, продал лошадь, снял комнату.
А через неделю пришёл кузнец.
Он вошёл, запер дверь, хотел повалить её на кровать. Она улыбнулась ему, и он увидел, что глаза у неё стали чёрные, без зрачков. Он не успел даже крикнуть.
Говорят, она до сих пор ходит по краю болота. Останавливает путников, предлагает переночевать. Никто не уходит от неё живым. А если и уходит — то уже не он сам.
Ксяоши замолчала.
Я смотрел на исписанные страницы. В ушах всё ещё стоял хрип Гроха, шепот Милы, низкий, чужой голос, который говорил её устами. Я перечитал последние строки, и мне показалось, что буквы на бумаге шевелятся, складываясь в те самые инициалы, которые демон вырезал на обратной стороне зеркала.
— Страшная история, — сказал я.
Ксяоши сидела напротив, поджав под себя ноги, и смотрела на огонь. В её глазах плясали отсветы пламени, и я не мог понять, что в них — усталость или что-то более глубокое, тёмное, что она прятала за своей лёгкой усмешкой.
— В Некроне не бывает других, — ответила она тихо.
Она встала, подошла к печи, подкинула дров. Огонь взметнулся, и тени заметались по стенам, превращая комнату в тот самый пустой дом, где трое путников нашли свою смерть. Или свою свободу. Я не знал, как это назвать.
— Ты веришь в это? — спросил я. — В демона, который вселяется в тех, кто уже готов?
Она не обернулась.
— В Некроне всё правда, Девин. Или становится правдой, если в неё достаточно долго верить.
Она вернулась к столу, села напротив. Я смотрел на её руки, сложенные на столе, и думал о том, сколько таких историй она знает. Сколько ещё расскажет.
— Поздно уже, — сказала она. — Ложись.
Я смотрел, как она поправляет одеяло на лавке, как гладит Бульбота, который уже успел вернуться и устроиться на её месте.
— Ты спи на печи, — сказала она, не глядя на меня. — Я здесь устроюсь.
— Ксяоши, — позвал я.
— Спи, Девин. Завтра новый день.
Она погасила лампу, и комната погрузилась в темноту. Я лежал на печи, чувствуя, как тепло разливается по телу, и смотрел на её силуэт на лавке. Бульбот устроился у неё в ногах, и его мурлыканье наполняло комнату.
Я закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает меня тяжёлым, тёплым одеялом. Где-то далеко, на краю болота, завыл ветер, и мне почудилось, что в этом вое слышен голос — молодой, женский, который зовёт кого-то в темноту.
Бульбот мурлыкал. Ксяоши дышала ровно, глубоко. А Книга Смерти лежала на столе, закрытая, но не дописанная, и терпеливо ждала новых страниц.
Глава 4
Глава четвёртая
Утро началось с голоса Ксяоши.
— Доброе утро, Девин.
Я открыл глаза. Она стояла у печи, помешивая что-то в котелке, и даже не обернулась. Бульбот уже успел стащить кусок вяленого мяса из кладовки — она говорила об этом с лёгкой усмешкой, беззлобно, и я слушал её голос, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— Кофе уже готов, — сказала она. — Ты не испугался ночью? Кто-то шуршал у забора. Думаю, очередной бедолага из топи пытался выбраться.
— Я уже привык, — ответил я. — Я на них не обращаю внимания.
Это было неправдой. Я обращал внимание на всё, что происходило вокруг дома, потому что ночью мне было страшно. Каждый шорох, каждый вздох болота я слышал и запоминал. Единственное, что меня утешало, — это то, что я всё ещё здесь, рядом с ней.
Она усмехнулась:
— Это правильно. Тут если ко всему прислушиваться — с ума сойти можно.
Каждое её движение, каждое слово — всё это было моим наркотиком. Моей одержимостью.
— Кстати, — сказала она, не оборачиваясь, — Варга сегодня обещал зайти. Принесёт свежий хлеб и какой-то новый мрачный анекдот. Посидим у камина. Ты не против?
— Нет, я не против.
Я врал. Я был против. Я не хотел никого. Ни Варгу, ни его хлеб, ни его анекдоты. Я хотел только её. Сидеть напротив, смотреть на неё, слушать её голос. Чтобы никто не вторгался в этот мир, где были только мы двое.
Но я не мог этого сказать.
Она поставила передо мной кружку с кофе, села напротив, поджав под себя ноги. Я смотрел на её маленький шрам на указательном пальце. На бледную кожу запястий.
— Мне надо ненадолго отлучиться, — сказала она вдруг.
Я поднял глаза. Она смотрела в сторону, не на меня.
— В сторону Леса Отчаяния. Не жди меня раньше заката.
— Ты куда? — спросил я, чувствуя беспокойство и растерянность.
— Никуда особенного. Дело одно есть, небольшое. — Она улыбнулась, но улыбка была не той, что обычно. В ней было что-то скрытое. — Ты тут только осторожнее, не ходи к краю болота один, хорошо?
Она не хотела говорить. Я видел это по её глазам, по тому, как она отвела взгляд, как сжала пальцы в кулак. Она не хотела говорить, и я не стал спрашивать. Потому что не хотел быть навязчивым. Или вдруг она просто скажет «не твоё дело», и это будет больнее, чем любой отказ.
— Ладно, — сказал я. — Я дома посижу сегодня.
Она встала, накинула куртку, затянула ремень с ножом. Я смотрел, как она проверяет амулет на шее, как поправляет сумку, как протирает ботинки от вчерашней грязи. Каждое движение — как заклинание. Я запоминал их, чтобы потом, когда она уйдет, прокручивать в голове снова и снова.
— Пока солнце высоко, — сказала она, уже стоя у двери. — В темноте по Лесу Отчаяния ходить не очень-то хочется. Я к закату вернусь. Не беспокойся.
— Я бы мог тебя на лошади подвести, — сказал я, и в голосе моём прозвучала надежда. Последняя попытка остаться с ней, хотя бы на несколько минут дольше.
Она покачала головой:
— Там до опушки ближе пешком. Лошадь не пройдёт. Да и не хочу лишний раз пугать коня — болота тут так и тянут в трясину.
Она открыла дверь. Холодный воздух ворвался в дом.
— До вечера, — сказала она и шагнула за порог.
Я вышел за ней. Стоял на крыльце, смотрел, как она идёт по тропинке к болоту. Трава хрустела под её ботинками, утренний туман стелился у земли, пахло сыростью и тиной. Она обернулась, махнула рукой, улыбнулась.
А потом скрылась за низкими кустами ивы.
Я остался стоять. Ветер холодил лицо, но я не чувствовал. Я смотрел туда, где она исчезла, и внутри меня возникало тоскливое, тягучее чувство. Она стала мне необходима как воздух. И каждый раз я не понимал, как такое могло случиться. Я уже не думал, что снова когда-нибудь буду испытывать такие чувства.
— Что будем делать? — раздался голос у моих ног.
Я опустил взгляд. Бульбот сидел на пороге, наглый, пушистый, с глазами, в которых читалось: «Я здесь главный, и я хочу сало».
— Не знаю, — сказал я.
— Мррр, я знаю! — он потёрся о мою ногу. — Ксяоши ушла, можно наконец стащить тот кусок сала, что она прячет на полке за горшками! А потом сядем у окна, будем смотреть на утопленников. Я тебе расскажу настоящую байку, как я один прогнал трёх одержимых от порога.
Я не ответил. Я смотрел на тропинку, которая уже почти растворилась в тумане.
— Пойдём, — Бульбот потянул меня за штанину. — Не стой как столб. Она сказала — к вечеру вернётся. Значит, вернётся. А пока можно и сало поесть.
Я вздохнул, повернулся и зашёл в дом. Дверь закрылась с глухим стуком, отсекая утро, туман и запах её духов, который ещё держался на крыльце.
В доме было тихо. Печь почти догорела, в углах прятались тени. Бульбот уже сидел на лавке, облизываясь после украденного сала, и смотрел на меня с видом заговорщика.
— Мрр, — сказал он довольно. — А ты что, так и будешь сидеть столбом? Давай, я расскажу тебе про одержимых.
Я сел на лавку напротив. Взял кружку с остывшим кофе, но не пил. Смотрел на огонь, который догорал в печи, и слушал кота.
— Они были огромные, — вещал Бульбот, вылизывая лапу. — С глазищами, как у совы, и когтями, как у ворона. А я встал на пороге, шерсть дыбом, и заорал — мрряяяу! Они испугались и убежали.
— Угу, — сказал я.
— Ты не веришь? — Бульбот обиженно уставился на меня. — А зря! Это были самые настоящие одержимые. Ксяоши просто не хочет признавать, потому что тогда получится, что я круче, чем все её амулеты.
— Конечно, — сказал я.
Бульбот фыркнул, спрыгнул с лавки и демонстративно ушёл на печь, показав мне хвост.
Я остался один. В доме было тихо, только дрова потрескивали в печи. Я смотрел на огонь, но видел не его. Я видел её. Как она шла по тропинке, как поправляла нож на поясе, как обернулась и улыбнулась. Я прокручивал это в голове снова и снова, не желая останавливаться.
Мне нужна была эта улыбка. Мне нужен был её голос. Мне нужна была она — вся, целиком, со своим болотом, своими историями, своим котом, своим ножом и своей тайной, которую она не рассказывала даже мне.
Я пересел к столу. Посмотрел на книгу.
Она уже была внушительных размеров — чёрная обложка, потемневшая от времени, с древними рунами, которые, казалось, пульсировали. Я провёл пальцем по корешку, и кожа под рукой была холодной, гладкой, как поверхность болота в безветренный день.
А потом мне почудилось, что из книги слышен шёпот.
Неразборчивый, тягучий, на языке, которого я не знал. Руны на обложке начали кровоточить — чёрная, густая влага выступила на их изломах, поползла вниз, оставляя тёмные дорожки на переплёте.
Я замер. Сердце учащенно забилось.
А потом наваждение резко прошло. Шёпот оборвался. Руны снова стали просто знаками, вырезанными в старой коже. И все звуки вокруг ворвались в мои уши — тиканье часов, мурлыканье Бульбота на печи, завывание ветра за окном. Обычные звуки живого дома.
Я выдохнул. Открыл книгу в случайном месте.
Это была история про Миру и мельника.
Я пробежал глазами по строчкам, и голос Ксяоши зазвучал в голове — тихий, тягучий, как болотная вода.
«Она была невысокая, с русыми косами, что спускались ниже талии…»
Я закрыл глаза. И увидел не Миру.
Увидел Ксяоши. Как она сидела напротив, поджав под себя ноги, как смотрела на огонь, как её пальцы перебирали край одеяла. Как она улыбалась той своей улыбкой, в которой смешалось всё: и детство, и мудрость, и тьма.
Я открыл глаза, снова раскрыл книгу — ближе к началу.
Это была история оборотня Кейна и инквизитора Рихарда.
Город Рион стоял на болотах. Дома там деревянные, крытые мхом, а по ночам из каналов тянет гнилью и запахом крови — здесь всегда так, даже когда никто не убит. В тот вечер, когда инквизитор Рихард въехал в город, дождь лил не переставая. Мелкий, холодный, он стекал по чёрному капюшону, пропитывал сапоги, и Рихард чувствовал, как холод подбирается к костям. Это был не от дождя. Это был страх.
Он знал, что Кейн уже здесь. Оборотень, которого он не добил три недели назад, шёл за ним по пятам. Каждую ночь Рихард слышал за спиной хруст веток, даже когда ехал по открытой дороге. Каждое утро находил следы — оторванные уши тех, кого он оставлял охранять свой след. Первого — через три дня после резни. Третьего — через неделю. Вчера он нашёл голову последнего. Кейн не отступится. Он будет идти, пока один из них не умрёт.
Рихард закутался в плащ, ворот поднял до самых глаз. Под плащом у него был освящённый меч, на груди — серебряный крест, который жёг кожу даже ему, не только нечисти. Он пошёл по главной улице прямо к таверне «У седого волка». Только там можно было найти комнату на ночь и не привлекать внимания.
Дверь таверны была тяжёлая, обита медью. Когда Рихард толкнул её, изнутри пахнуло теплом, дымом от трубок, жареным мясом и потом пьяных крестьян. Глаза после уличного тумана ослепли, он постоял на пороге, пока привыкли, а потом услышал смех.
У стойки сидели двое солдат из городского гарнизона. Рядом с ними стояла девушка — блондинка, с волосами, заплетёнными в косу, и глазами цвета воды. Она улыбалась солдатам, наливала пиво, а один из них лапал её за бедро под передником. Она не отталкивала его. Привыкла. В этом городе все брали то, что могли взять, если была сила.