- -
- 100%
- +
Андрей Столяров
ФУТУРОЦИД
Танцуют все
МЫ ВАС ЖДЕМ
Ночью исчезает пятиэтажка напротив нашего дома. Ну не совсем напротив, чуть сбоку, перейти через улицу, за тополями, ограждающими ее от пыли и дорожного шума. Стволы тополей призрачные, как худосочные голограммы, и вечерами желтеет сквозь них тройка окон на втором этаже.
Теперь вместо пятиэтажки – белесая пустота.
Известие об этом приносит нам Геля. Мы, как обычно, пьем чай – ежедневная утренняя церемония, на которой настаивает Анетта. Считает, что семья, хоть раз в день, должна собираться вместе – такой ритуал подтверждает наше существование.
Отец называет это онтологическим укоренением. Он как историк культуры обожает всякие красивые термины. Чайник вскипел, в чашки с кипятком опущены заварочные пакетики, от них, как от испуганных осьминогов, распространяются в воде коричневые облака.
Я свой пакетик уже отжал, сделал глоток.
- Не обожгись, - предостерегает Анетта.
И совершенно напрасно. Я ничего не чувствую – ни температуры, ни вкуса, словно глотаю пустой пресный воздух. Хотя сама Анетта, подняв тонкие брови, извещает нас, что чай сегодня вполне приличный.
Это тоже входит в обязательный утренний ритуал.
Лорхен в ответ иронически фыркает. Она таким образом утверждает свой новообретенный статус. Неделю назад, когда на целых сорок минут возник интернет, Лорхен отправила заявление и анкету в московскую Космическую Академию, а позавчера, когда сеть ненадолго вновь ожила, получила уведомление: ее заявка зарегистрирована, номер такой-то, в сентябре ждите вызова на вступительные экзамены.
Теперь Лорхен преисполнена собственной значимости – ходит надутая, смотрит на всех сверху вниз, единственное, чего опасается, что сентябрь у нас никогда не наступит.
И вот, пожалуйста – врывается в безмятежное утро Геля и сглатывающим, нервным голосом сообщает, что исчез очередной микрорайон.
Новость – будто палкой по голове.
- Это точно? – спрашивает отец.
Геля кивает.
На мгновение все замирает в оцепенении.
Слышно, как с деления на деление перескакивает стрелка в настенных часах.
А потом Анетта вздрагивает: ах!.. – и роняет свою любимую чашку.
Та медленно, словно в невесомости, плывет по воздуху, беззвучно касается толстой деревянной столешницы в глазках темных сучков, но не разбивается, а как бы погружается внутрь нее, постепенно исчезая из вида.
Проваливаясь в небытие.
Все, как зачарованные, наблюдают за ней.
А затем отец решительно поднимается.
- Пошли! – говорит он.
Через пять минут мы стоим на краю тротуара, и взираем на туманный провал, образовавшийся вместо дома. Провал поглотил собой не только эту пятиэтажку, но и три соседних, точно таких же, а еще – часть сквера и широкую полосу вдоль проспекта: там теперь тоже, как вода, вздымаемая придонными родниками, клубится белесая муть.
От центра города мы пока не отрезаны, однако и напрямую, вероятно, уже не пройти.
Ничего не поделаешь – Выборгская сторона.
- Н-да… – подводит итог отец.
Радоваться тут нечему.
Тем более что Воха, появившийся, как всегда, неизвестно откуда, сообщает, что, по слухам, аналогичный провал образовался чуть ли не вдоль всего Муринского проспекта. Теперь в Петроградский район так просто не попадешь. Разве что на метро. Но на метро у нас полагаться нельзя: оно то ходит, то нет.
- Н-да…
А в дополнение – это уже, покрутив головой, замечаю я – исчезли шестигранные призмы Ферм, еще вчера посверкивавшие за Охтой. Правда, Фермы исчезали и раньше, потом восстанавливались, но в совокупности со всем остальным – это тревожный симптом.
Действует угнетающе.
Особенно на Анетту, которая комкая в ладонях вялый платочек, всхлипывает: «Нина!.. Ниночка!.. Ну ты – зачем?.. почему?..» – в пятиэтажке, где по вечерам теплились окна, проживала ее подруга. Вместе учились, вместе пошли преподавать в Политех.
Порывисто дышит Геля, покусывает напряженные губы Лорхен, у меня самого, тук-тук-тук, будто молоточек, колотится сердце. Даже отцу, чувствуется, не по себе. Он трет ладони одна о другую – признак волнения.
На другой стороне, по границе провала, тоже скапливается народ.
Стоят и молчат.
Словно не люди, а некие виртуальные сущности.
Впрочем, в определенной мере оно так и есть.
- Рванем туда, - шепотом предлагает мне Воха.
- С ума сошел?
- А что?
- Ты на мать посмотри. Она тебе покажет «туда»…
Анетта всхлипывает все громче – сотрясается, прижимает к лицу платок.
К счастью, в этот момент появляется Степанида, как на привязи, волоча за собой Пышку с Пончиком, и в шесть секунд наводит порядок. Анетте она приказывает взять себя в руки: «Что ты разревелась?.. Еще ничего неизвестно, вернется Нинка твоя!..». Лорхен она велит отвести мать домой. И Лорхен трогает Анетту за локоть: «Мама, пойдем». На Воху грозно рявкает: «Что ты панику здесь разводишь?.. Откуда?.. Какой проспект?.. Ты сам видел этот провал?..» – и Воха благоразумно пятится от нее в арку двора. А нам с Гелей, обдав строгим взглядом, командует: «Дети, отойдите от края! Хотите сверзиться?.. Дети! Я кому говорю?»
Мы с Гелей только сейчас обращаем внимание, что действительно стоим на самом краю. И хотя сверзиться в белесый туман не опасно: тонешь в нем медленно, выбраться всегда успеваешь, все-таки поспешно делаем пару шагов назад.
Попробуй не сделать! Степанида работает в школе нашего микрорайона уже тридцать пять лет. Она и учитель, и директор, и завуч – в одном лице. И Анетта училась у нее, и отец. И мы с Гелей учились, и Воха, и Лорхен, и вот теперь еще Пышка с Пончиком, новое поколение. Ее слушаешься автоматически. Анетта как-то сказала, что для Степаниды мы всегда будем детьми. Добавила: как, впрочем, и для меня.
Это иногда раздражает. Какие дети? Геле – тринадцать, мне – четырнадцать лет. Лорхен вообще – уже закончила школу. Но разве взрослых переубедишь?
- Надо бы сверху глянуть, - пользуясь паузой, озабоченно говорит отец. – Это по всему городу происходит или только у нас? Ну и – вообще…
Анетта, двинувшаяся было к дому, тревожно оглядывается.
А у Гели, как по заказу, вспыхивает с тоненьким звоном ладонь, и по световой пленке, одевшей ее, начинают ползти черные печатные строчки.
Она поднимает руку:
- Вызывает Горыныч…
- Нет! – сразу же заявляет Анетта.
Я чуть не подпрыгиваю от возмущения:
- Ну мама!.. Ну мы ведь делали это уже сто раз!..
Анетта машет ладонями:
- Нет!
Спорить с ней бесполезно.
Я перевожу взгляд на отца.
Тот кивает:
- Только недолго и невысоко.
Я снова чуть не подпрыгиваю.
Правда, теперь – от радости:
- Есть, командир!.. Будет исполнено, командир!.. – И пока не вмешалась судорожно вздыхающая Анетта, хватаю за руку Гелю. – Бежим!..
До Горыныча отсюда недалеко. Мастерские Мехкорпуса, где он обитает, находятся в глухом углу парка, почти скрытые громадными кустами сирени. Металлические двери распахнуты, Горыныч нас ждет. Он уже в курсе всего: опередив нас на пять – семь минут, здесь крутится тот же неутомимый Воха.
Оба лётных корсета тоже – уже выставлены на площадку. Горыныч (вообще-то – Паша Горинич, ни много ни мало а кандидат наук) помогает нам их надеть. Ребра жесткой пластмассы охватывают мне грудь и живот. Щелкают в пазах крылья, закрепляемые на спине, цокают лапки держателей, стискивающих батарейки. Мы с Гелей теперь похожи на неуклюжих ископаемых птиц, зачем-то приземлившихся на асфальт. Воха посматривает на нас с завистью. Третьей пары крыльев у Горыныча нет, к тому же Воха, хоть ни за что не признается в этом, все-таки побаивается летать.
- Внимание! - предупреждает Горыныч.
На наших поясах загораются зеленые индикаторы. Это включается антиграв, или импульсатор, как Горыныч предпочитает его называть. Поскольку тот вовсе не ослабляет гравитацию, что в принципе невозможно, но серией специфических импульсов перераспределяет ее, как бы раздвигая гравитационные линии. Похоже на пузырек воздуха в толще воды: разница плотностей создает тягу вверх. Импульсаторы Горыныч смонтировал сам, в мастерской, утверждает, что это довольно простое устройство, странно, что никто до сих пор до него не додумался. У меня при этом никаких ощущений не возникает, но я знаю, что если сейчас попытаюсь подпрыгнуть, то подскочу минимум метра на три.
- Ну что, готовы? – спрашивает Горыныч.
- Готовы! – хором отвечаем мы с Гелей.
Горыныч дает отмашку:
- Тогда – вперед!
Я резко отталкиваюсь от земли и одновременно делаю взмах крыльями. Меня, будто мягкой пружиной, выносит над крышами. Через секунду так же плавно взмывает вслед за мной Геля. Еще несколько взмахов и перед нами открывается громадная панорама города. Мы закладываем длинный пологий вираж, чтобы ее обозреть. Собственно, в этом и состоит наша задача: посмотреть, чем сегодняшняя топография отличается от вчерашней.
У будущего странная конфигурация. Оно не образует собой сразу же целостный, непрерывный ландшафт, а формирует сначала лишь отдельные локусы, достаточно далеко отстоящие друг от друга. Пространство между локусами заполняет белесая муть, отец говорит, что так предстает перед нами неосуществленный футурум – то, что пока не имеет сил воплотиться. Причем конфигурация его непрерывно меняется: локусы то сливаются в причудливые архипелаги, то вновь распадаются на мелкие изолированные острова. А то могут и вовсе исчезнуть, как, например, недавно исчез обширный фрагмент, расположенный за озером Долгим: Комендантский проспект уходит теперь в белесую пустоту.
Вот и сейчас, описывая неторопливый круг над нашей Выборгской стороной, мы видим, что – да, вместо пятиэтажки, где жила подруга Анетты, клубится провал, собственно, погрузился в небытие целый микрорайон, и что – да, Воха таки был прав: мутный бездонный ров, шириной, наверное, метров в двести, тянется от Светлановской площади аж до Пискаревского парка. Теперь прямым путем в центр города действительно не пройти. И что действительно исчезли шестигранники Ферм – вертикальные, медленно вращающиеся теплицы с непрерывным сельскохозяйственным циклом. И что все так же печально мерцает расположенный неподалеку новый аэропорт: его башенки, его длинные вогнутые причалы то проступают, то растворяются в воздухе.
Будущее размывается, становится все более эфемерным. Это означает, что там, в настоящем, вера в него постепенно ослабевает, потенциала ее уже не хватает, чтобы овеществлять воображаемые миры.
Правда, по-прежнему сияет шпиль Петропавловской крепости, и по-прежнему возвышается надо всем купол Исаакиевского собора, и по-прежнему отражается небо в Неве и по-прежнему блестит оно серебром в руслах рек и каналов. Старый город, как сказал бы отец, онтологически укоренен: он существует и, видимо, будет существовать.
Но ведь этого – мало, мало!
Этого недостаточно, чтобы будущее воплотилось.
Тем более что и в столпотворении улиц, и в тесноте переулков, и на солнечных площадях, и на глади широких проспектов тоже белеют пятна туманных расплывов. Не все, не все из этого сохранится. Укорененность гарантирует присутствие настоящего, но собственно будущее она никогда на создаст.
И значит, еще ничего не определено.
Изогнув запястье, я посматриваю на часы. Наше время заканчивается, надо поворачивать к дому. Батареек, точнее компактных аккумуляторов, каждую пару которых Горыныч заряжает аж сорок восемь часов, хватает при полете всего на десять – двенадцать минут. Это фундаментальное физическое ограничение: мощность, необходимая для поднятия определенной массы, возрастает по экспоненте. Кролика импульсатор поднимает легко, Гелю или меня, то есть подростков, уже на пределе, а чтобы поднять взрослого человека, требуется энергия целой электростанции.
Как это ограничение преодолеть, Горыныч пока не знает.
В общем, я показываю Геле, что нам пора. И в ту же секунду внезапно проваливаюсь вниз метров на двадцать. Буквально переворачиваюсь вверх тормашками. С трудом выравниваюсь, напряженно стабилизируя крылья, но тут же проваливаюсь опять, словно в какую-то яму.
Дальнейшее падение не остановить. Мелькают то земля, то белизна летнего неба. Я беспорядочно кувыркаюсь. Вращается сумасшедшая карусель. Воздух меня не держит, я будто попадаю в разреженную стратосферу. Каким-то чудом мне все-таки удается перейти в планирующий полет, который, правда, больше похож на крутое пикирование. Стремительно приближаются железные крыши Мехкорпуса. Понятно, что на такой скорости я разобьюсь о них всмятку. И тут что-то, будто за шиворот, ощутимо встряхивает меня. Падение замедляется. Мотает из стороны в сторону. Это Геля, упав сверху, вцепляется в перекладину моих крыльев.
Глиссада – траектория снижения – все равно слишком крутая.
- Не надо!.. Отпусти!.. – кричу я сквозь надсадный свист воздуха.
Геля тоже что-то кричит мне в ответ. Что именно – не разобрать. Она задыхается. Железные крыши Мехкорпуса уходят куда-то вбок. Рвутся навстречу деревья, аккуратно подстриженные кустарники. Геля бьет крыльями так, что на мгновение мы чуть ли не зависаем.
Правда, именно на мгновение.
А затем, как подстреленные, прорвав хаос листьев и веток, рушимся на твердую почву…
К счастью, отделываемся мы легко. У Гели – синяки на руках, царапины, ободрана кожа на подбородке – это она ударилась им о ту самую перекладину. У меня синяков и ссадин, конечно, побольше, но в целом тоже – ничего особо серьезного. Разве что я чувствительно ушибся коленом: хожу прихрамывая, подволакивая правую ногу. Да еще ноют руки и плечи, но вот это как раз обычное состояние после полета. Сказывается напряжение мышц.
Гораздо хуже дело обстоит с импульсатором. Горыныч проверяет аккумуляторы-батарейки, и оказывается, что энергии их хватило бы еще на пять – семь минут.
Значит, загвоздка не в них.
И действительно, когда Воха – он-то не пострадал – надевает корсет и осторожно включает пояс, то стрелка напольных весов, где Воха стоит, даже не вздрагивает, хотя на контрольном экране видно, что импульсы нужных характеристик идут один за другим.
То есть пропал сам эффект компенсации.
Паша Горинич – в отчаянии. Он вновь и вновь проверяет свои расчеты, снова и снова прозванивает электрощупами каждый узел в сложных соединениях, наконец полностью разбирает один из корсетов и собирает его в несколько иной композиции.
Все бесполезно.
Его больше всего сбивает с толку, что обнуление эффекта произошло не одновременно: сначала у меня и лишь секунд через тридцать у Гели, вероятно, в тот самый момент, когда мы с ней зависли метрах в трех от земли.
Что это значит?
Да, что это значит?..
В общем, после часа разнообразных потуг Паша, стиснув зубы, приходит к выводу, который мы с Гелей сделали гораздо раньше: сменилась версия будущего, и в этой новой версии, утверждающейся сейчас, эффекта гравитационной компенсации не существует. Обидно, разумеется, но это – так. Более того, мы предчувствуем, и подобный опыт у нас уже есть, что даже память о данном эффекте постепенно выветрится. И если он впоследствии все же будет открыт, то, вероятно, не Пашей Гориничем и не здесь.
Вдвойне обидно.
На Пашу жалко смотреть. Он весь осунулся, потускнел, забился в угол между столиком, заваленном бумагами, и заляпанным черт-те чем верстаком, понурил голову, словно ему трудно ее держать. Какой теперь из него Горыныч? Скорее – Кощей Бессмертный, изнуренный болезнями.
Геля гладит его по руке и утешает, говоря, что еще не все потеряно:
- Пашенька… Ты же понимаешь: эта конфигурация – не окончательная…
В ее словах есть резон. Как полагает отец, мы представляем собой эвентуальные, то есть предположительные, состояния будущего, те его возможные версии, которые могут быть осуществлены. Причем чем сильнее вера в какую-либо из версий, чем больше делается, чтобы продвинуть настоящее именно к ней, тем зримее и вещественнее становится ее фактура, тем более материальной она предстает.
Поэтому наш мир непрерывно меняется. В нем могут возникать пейзажи фантастической красоты – контуры необычных зданий, аллеи разноцветных садов, висящие в воздухе галереи, будто выточенные из хрусталя… Вздымаются вдруг за Охтой арки громадного аэропорта и, отделяясь от них, бесшумно уходит в высь сигара серебристого аэробуса. Встают мерцающие фасады вокзала где-то у Парголово, и – опять же бесшумно – трогаются по рельсам вагоны, светящиеся изнутри. Правда, в аэропорт не войти, в вагон поезда не подняться – ступеньки неощутимо проваливаются под ногами. Они станут материальными лишь тогда, когда это будущее будет реализовано. Когда оно совместится с тем настоящим, которое является бытийной опорой его.
Или не совместится.
И тогда мы растворимся в небытии.
Тогда вместо будущего нас будет ждать белесая пустота.
Воха так и стоит – на весах, распахнув перепончатые остроконечные крылья. Смотрит в небо, словно прикидывая, сумеет ли он преодолеть страх высоты. И мне кажется, что миллионы людей сейчас точно так же с тревогой, а, может быть, и с надеждой всматриваются в грядущее, прикидывая, сумеют ли они преодолеть свой страх перед ним. Сумеют ли они воспарить в новый мир или так и утонут в обыденном, выдохшемся, безвкусном, обессиленном настоящем.
Останутся в вечном «сегодня», которое постепенно превращается во «вчера», и никогда, никогда не рискнут переступить порог «завтра».
Вот такие невеселые у меня мысли.
И я рад, что их вдребезги разбивает переливчатый телефонный трезвон.
Полная неожиданность!
Телефон в нашем локусе не звонил, по-моему, вообще никогда.
Мы ошеломленно переглядываемся. Я, честно говоря, даже не сразу соображаю, где находится аппарат. Но тут Горыныч, вскакивает, как подброшенный, одним махом сбрасывает со стола ворох каких-то бумаг, хватает трубку и, послушав мгновение, растерянно говорит:
- Это тебя…
- Меня?!.
- Тебя, тебя, ну – держи!..
Ничего хорошего я не жду.
И в самом деле Лорхен непререкаемым тоном требует:
- Немедленно возвращайся домой!
Она явно сдерживается, но напряженный голос ее похож на крик. И прежде чем она успевает добавить что-то еще, я уже догадываюсь, что случилось.
Анетта!..
- Быстрее! Быстрее!.. – говорит Лорхен.
Сердце у меня как бы переворачивается и тоже, словно утратив крылья, проваливается куда-то – в бездонную жуть…
Я не ошибаюсь. С Анеттой что-то вроде тихой истерики. Она сидит на диване, на скомканном клетчатом пледе и отталкивает стакан с водой, который ей протягивает Лорхен:
- Не хочу… не хочу…
Лорхен не сдается:
- Выпей, это лекарство.
- Какое лекарство?.. Нет у нас здесь никаких лекарств…
Краем глаза я замечаю, что отец, пребывающий в данный момент за столом, сидит с идеально прямой спиной, и лицо у него такое, будто он внезапно ослеп.
Однако хуже другое. Ладонь, которой Анетта отталкивает стакан с водой, проходит сквозь него, как сквозь потусторонний фантом. Только фантомом здесь является не стакан, а ладонь. Более того, я вижу, что и сама Анетта слегка просвечивает, словно она сделана из цветного стекла: проступают на заднем фоне, хоть и не слишком отчетливо, спинка дивана, узорчатые обои стены…
Сердце у меня кувыркается еще раз.
Мне хочется крепко зажмуриться и закричать:
- Нет-нет-нет!..
Но Лорхен не дает мне даже вздохнуть. Немедленно хватает за руку и выводит вперед:
- Вот Стас… Мама, смотри!.. Посмотри, говорю, это Стас!.. Ты хочешь, чтобы он ушел вместе с тобой?
Анетта несколько секунд вглядывается в меня, словно не узнает, а потом растерянно шепчет:
– Не знаю… Может быть, лучше так, чем никак… Вы же видите: о нас все забыли… Никто не хочет будущего, никто не верит, что оно может для нас наступить… Мы так и останемся призраками – тенями среди теней…
Я вижу, что вся фигура ее как бы колеблется, физические очертания становятся зыбкими и неопределенными. Они дрожат и расплываются по краям. Мне снова хочется зажуриться и закричать: нет-нет-нет!..
Однако Лорхен беспощадно встряхивает меня:
- Где Ангелина? Очнись!..
Я оглядываюсь: и точно – где Геля? Только что стояла рядом - и вдруг…
Или не стояла?
Или Геля тоже – растворилась в небытии?
Нет-нет-нет!..
Впрочем тут же хлопает дверь: Геля появляется вместе со Степанидой – вот куда она бегала – и та немедленно берет командование на себя:
- Так, что тут у вас? – Одним движением она пресекает Лорхен, пытающуюся что-то сказать. – Не надо, Лора! Вижу сама. – Озирается. – Радио у вас есть?
- Радио? – переспрашиваю я.
- Да, радио. Кухонный приемник такой…
А бог его знает. Мы и не включаем его никогда. Там – то хрип и взвизгивание помех, то – непроницаемая загробная тишина.
Отец, тем не менее, вскакивает:
- Есть, есть!.. – водружает на стол пластмассовую, серо-голубую коробку, вдавливает одну из клавиш на лицевой стороне.
Взрывается обычная мешанина звуковой хрипоты.
Ну и что?
Мы это слышали много раз.
Однако Степанида уверенно подкручивает настройку, и вдруг по комнате прокатываются волны торжественного баритона:
- …в день юбилея Союза Суверенных Республик… многотысячные праздничные демонстрации во всех столицах страны – в Киеве, Минске, Москве… Прошла демонстрация в окрестностях российской Лунной базы «Иван Ефремов»… Приветствие Союзу передала «Гея» – Международная орбитальная марсианская станция…
Звук нарастает. От голосовых вибраций начинает подрагивать воздух – даже чуть-чуть бурлит, исполненный жизненных сил. Анетта поворачивается к приемнику – щеки у нее розовеют, в глазах – влажный блеск.
Она словно возвращается из сна снова – в явь.
Степанида энергично показывает нам рукой: давайте, давайте отсюда. Мы на цыпочках переходим в кухню. Отец притворяет дверь и шумно вздыхает.
Вид у него слегка очумелый.
Он смотрит на Гелю, на Лорхен, потом – на меня.
Кивает, успокаиваясь:
- Кажется, пронесло…
Мы с Гелей сидим на поребрике, окаймляющем Ольгинский пруд, и смотрим, как, отражая небо, стоит в нем вода, похожая на разбавленное молоко. Хотя, конечно, никакого неба у нас пока нет. Нет у нас ни неба, ни солнца, ни звезд, ни луны – просто днем становится светло, а к ночи воздух темнеет. Нет даже отчетливого горизонта, все обволакивает белесый туман, сгущающийся в провалах.
А еще у нас нет ни зимы, ни лета, ни дождей, ни ветра, ни слякоти, ни жары, ни морозов, ни листопада. Стоит вечный «август», как мы его называем, – ровная, теплая, никогда не меняющаяся, сухая погода.
Одним словом – версия, а не настоящая жизнь.
- А знаешь, - чуть запинаясь, говорит Геля. – Я вчера опять видела маму. Вечером листала журнал, вдруг чувствую – кто-то, осторожно так, бродит по кухне. Гляжу – она чай наливает, взяла кружку, отпила, смотрит в окно… А еще, знаешь, я ей закричала: «Мама! Мама!.. Я – здесь!..» – и она, по-моему, меня услышала, обернулась… Я, конечно, журнал бросила, побежала на кухню – там уже нет никого…
- Она придет, придет, - обещаю я. – Ты же видишь: с каждым своим появлением она выглядит все отчетливее…
- Может быть, – шепотом говорит Геля. И немного прищуривается, словно ей больно смотреть. – Только мне кажется, что твой отец прав: они… там… в самом деле боятся будущего… Они его не хотят… Они цепляются за настоящее… Они все силы тратят, стараясь удержать то, что есть…
- Но мы все-таки существуем, - отвечаю я.
И чтобы убедить в этом Гелю, осторожно беру ее за руку.
Больше всего я боюсь, что наши ладони, как у Анетты, неощутимо пройдут друг сквозь друга – как сквозь воздух, как сквозь иллюзорный обман. Но нет – пальцы плотно соединяются, и я даже чувствую исходящее от них живое человеческое тепло.
Геля вздрагивает. Доносится сверху какой-то невнятный крик. Проскальзывает по нам, по молочной воде легкая тень. И в то же мгновение, подняв головы, мы видим, что большая неторопливая птица, раскинув крылья, описывает над прудом полукруг и, видимо, поймав восходящий поток, будто подброшенная, взмывает к небу.
Так это же – Воха!
Значит, импульсатор опять заработал. И значит, Воха, Воха – надо же Воха! – преодолел таки боязнь высоты.
Мы радостно машем ему.
А Воха снова приветственно нам кричит, и, заложив аккуратный плавный вираж, уходит, понемногу снижаясь, к крышам политеховских мастерских, где, вероятно, ожидает его счастливый Горыныч.
- Смотри, смотри! – восклицает Геля.
Впрочем, я уже вижу и сам: встают в отдалении, за извилистым руслом Охты, стеклянные, шестигранные башни Ферм, внутри которых сияют сиреневые, красные, желтые, оранжевые сказочные плоды. И я слышу, как рождается шорох в кронах деревьев: это волной прокатывается по ним густой августовский зной. И еще я вижу прохожих на улице – их немного, всего человек пять или шесть, но они явно живые, не призраки, спешат по своим делам. А чуть выше, в далеком небе, которое вдруг обрело яркую синеву, величаво плывет пузатая, с прозрачными стенками платформа рейсового аэробуса, видимо, примериваясь к посадке в аэропорту.