- -
- 100%
- +
И вот тут Морковец берет слово во второй раз. Тем же скучным канцеляритом, сквозь который, однако, чувствуется эмоциональный накал, он извещает присутствующих, что частичная дезинфекция в борьбе с мономориум фараонис бессмысленна.
- Вы уничтожите только рабочих особей, потеря которых для популяции невелика, но гнезда, спрятанные в щелях, под обшивкой, под бетоном, ближе к земле, останутся невредимыми. Через неделю численность муравейника восстановится. Более того, - с напором говорит Морковец, - поскольку второй очаг находится на значительном расстоянии от первого, и не просто на расстоянии, а вообще на другой ветке метро – прямой связи между этими станциями нет – то следует сделать вывод, что инфицирован весь подвижной состав, во всяком случае, значительная его часть, и поезда сейчас растаскивают репродукционный материал по всем линиям метрополитена. Это не локальное, а тотальное заражение, и меры следует принимать учитывая его масштаб.
Морковец взмахивает авторучкой. Раздается щелчок, с которым стержень заскакивает внутрь корпуса. Это вообще единственный звук в кабинете. Все застывает, как будто время обращается в прозрачную густую смолу.
А затем головы поворачиваются к Дурдомеру. Тот открывает рот и начинает медленно багроветь.
- Вы это что?..
Кажется, что сейчас последует взрыв.
Кирик в ожидании замирает.
И в этот момент раздается мурлыкающий телефонный звонок…
Материала от Морковца приходят около десяти вечера. К тому времени у Кирика уже перестает гудет голова от крика, который поднялся, когда побагровевший Дурдомер, положив телефонную трубку, загробным голосом сообщил, что отключилась еще одна станция, причем неподалеку от большого пересадочного узла, и что сам этот узел пришлось частично остановить. Хаос, который воцаряется после этого, длится более двух часов. Дурдомер бухает кулаком по столу и гремит, что все виновные будут привлечены к уголовной ответственности. Представители метрополитена кричат, что это промах санэпиднадзора, который халатно осуществляет контроль. Санэпиднадзор в свою очередь вопиет, что они регулярно, по утвержденному графику проводят все дезинфекционные мероприятия, а вот службы метрополитена не видят даже того, что лезет им в нос. Ситуация обостряется еще и тем, что уже две местных радиостанции передали материалы о транспортных пертурбациях, грозящих парализовать Петербург, а одна из них даже успела сделать развернутый репортаж с площади перед метро, где скопилась многотысячная толпа: «Наземный транспорт тоже стоит… Люди после работы не могут попасть домой…» Звонит губернатор и спрашивает, что происходит. Дурдомер, сбавив тон, заверяет его, что все под контролем. А потом, как гиппопотам, ревет на Кирика: почему не разослана в прессу упреждающая и разъясняющая информация? Чем вы тут занимаетесь? Ведь черт-те что будут о нас писать!..
- Вам понятно? Действуйте согласно приказа!
Масла в огонь подливает предложение Морковца – закрыть метро полностью и провести общую дезинсекцию, которая, по его мнению, должна продолжаться не менее пяти дней. Тут градус эмоций выскакивает в запредельный диапазон. Даже Васьваныч начинает недоуменно крутить головой.
Однако дальнейших перипетий Кирик уже не видит. Он уходит к себе и – согласно приказа – пишет упреждающую и разъясняющую информацию. Работа эта не слишком простая, поскольку стандартными успокоительными формулировками в данном случае не обойтись. В каждой рассылке должна быть какая-то, хоть крохотная изюминка, иначе канцелярит будет торчать, как гвоздь из доски. Правда, попробуй эту изюминку сочинить! Он выжимает из своих прелых мозгов все, что может, но когда приезжает домой и, наскоро перекусив, лезет в городской интернет, то видит, что оправдываются его худшие предположения. Нынешний инцидент уже назван «самым крупным транспортным сбоем в истории города». Мелькают такие определения как «катастрофа», «тотальный коллапс», «апокалипсис из-под земли». Сильное впечатление производят картинки с той самой площади возле пересадочного узла: действительно многотысячная толпа, из которой, как из грязевого потока, торчат крыши двух застрявших автобусов. Уже просочилась в прессу информация о муравьях и некий мелкий канал уже разместил интервью с очевидцем – тот темпераментно повествует, как жуткие ядовитые твари, истекающие слюной, преследовали поезд, на котором он ехал. Интересно, как «очевидец» мог их узреть: заднего обзора в вагонах метро нет. Хотя кого это волнует? Кирик не сомневается, что завтра появятся репортажи о гигантских пауках-людоедах, скрывающихся в туннелях, и о крысах-мутантах – эту легенду вообще никакими силами не истребить. Здесь же мелькает и коротенькая беседа с Дурдомером: тот, разжимая челюсти, как тиски, говорит, что все необходимые меры приняты, нормальная работа транспорта в самое ближайшее время будет возобновлена. Кирик морщится. Лучше бы он в телевизор не лез.
А материалы от Морковца производят странное впечатление. Уже в самом начале Морковец, видимо, чтобы не возникло недоразумений, предупреждает: это не официальная экспертиза, это его личные размышления, которые брезжили уже довольно давно, но сегодня, на резонансе последних событий внезапно сложились в определенный сюжет. В комиссию я этого посылать не буду, поясняет во вступлении Морковец, но мне хочется, чтобы вы оценили факты – просто как здравомыслящий человек. И далее Морковец высказывает первый тезис: в последнее время участились вспышки взрывного размножения насекомых, наблюдаемые по всему миру. В подтверждение этого он приводит множество эпизодов, их перечисление в строчку занимает пять или шесть страниц. В Бразилии термиты проели опоры административного здания… В Аргентине те же термиты разгрызли опоры моста… Инцидент с муравьями в сабвее Лондона… Нападение диких ос на авиалайнер в Калифорнии (США)… Такое же нападение ос на авиалайнер в Пулковском аэропорту (Петербург)… Колонны огненных муравьев, сжирающие все на своем пути (Парагвай)… К этом тезису Морковец добавляет второй: в конце двадцатого – начале двадцать первого века, согласно данным, опубликованным ВОЗ, участились вспышки экзотических эпидемий: «коровье бешенство», «птичий грипп», «геморрагическая лихорадка Эбола», «лихорадка Марбурга», «хантавирусный легочный синдром», тот же СПИД, «атипичная пневмония»… Всемирная организация здравоохранения полагает, что возникло около сорока новых болезней, могущих быть не менее опасными, чем чума. Одновременно появились мутантные формы уже известных заболеваний: холеры, лихорадки денге, туберкулеза и малярии – существующие методы лечения их оказываются неэффективными…
И наконец Морковец формулирует свою главную мысль. В животном мире эпидемии являются регуляторами баланса: если численность какого-либо вида стремительно возрастает, эпизоотии быстро возвращают его к экологической норме. Между тем в координатах природы вид хомо сапиенс (человек) обладает совершенно гипертрофированной, чрезмерной численностью. Он заполонил собой практически все – всю сушу, все моря, все ниши, все климатические пояса. Давление человека на природу огромное и естественно, что природа пытается «сжать» этот вид имеющимися в ее распоряжении средствами. Например, с помощью эпидемий. Но поскольку современная медицина сумела выстроить против них мощный барьер, который простым эпидемиологическим натиском не пробить, то включился дополнительный механизм: напор соприкасающихся с человеком видов. Работает он по типу «волки и зайцы»: чем больше «зайцев», тем, соответственно, больше «волков». Чем больше антропогенное давление на природу, тем более сокрушительные удары она будет наносить в ответ. В этом смысле нынешний «формицидный прорыв» нельзя рассматривать только как локальное, чисто местное извержение – нет, в действительности открыт новый фронт и наступление на самых уязвимых участках его уже началось.
В заключение Морковец извиняется за некоторую сумбурность письма. У него не было времени, чтобы по-настоящему проработать данный концепт. Это даже не черновик, это набросок черновика. Однако он постарается придать ему надлежащую форму недели через две – через три.
Кирик по прочтении несколько раздражен. На кой черт нужны эти научные глоссолалии? Какой в них практический смысл? Перед ними стоит конкретная прикладная задача – купировать инцидент, наладить бесперебойную работу метро. У них своя маленькая война. Чем данный «концепт» может им в этом помочь?
Вместе с тем он чувствует в сердце неприятную дрожь. Мир, казавшийся монолитом, вдруг начинает оседать, как глина после дождя. Размягчается под ногами почва. Мириады странных существ, копошащихся в недрах земли, на которых он раньше внимания не обращал, поднимают головы и поводят усиками, выискивая врага. Кирик ощущает их ненависть, напрягающую хитиновые тела.
Конечно, все это ерунда. Нагрузки и эмоциональное напряжение последних двух дней. Реакция организма на стресс. Надо съесть что-нибудь сладкое и спокойно лечь спать. Уже первый час ночи. Кирик проходит на кухню. Света не зажигает – под окнами, со двора, горит яркий фонарь. В его расплывчатом круге, выхватывающем асфальт, сидит собака, похожая на овчарку, и очень внимательно, подняв острую морду, смотрит в окно. Только это не овчарка, а волк. Кирик никогда в натуре не видел волков, но он каким-то тринадцатым чувством догадывается, что это именно волк.
Откуда здесь волк?
Он вздрагивает: кто-то легко касается его со спины. Оборачивается – Хала в халате, теплая, безмятежная, сонная, манит его рукой.
- Фу, как ты меня напугала…
- Не смотри на него, - шепчет Хала. – Отойди немного. Не надо на него смотреть.
– Это почему? – глуповато спрашивает Кирик.
- Он тебя запомнит. Ни к чему, чтобы он тебя запоминал… И вообще, это – ко мне.
Она оттягивает Кирика от окна, распахивает обе створки и впускает в кухню теплый осенний воздух. Это второй этаж, не слишком высокий – кажется, что напрягшийся волк сейчас прыгнет внутрь. Прыжка, однако, не следует. Человек и зверь, целую минуту наверное, смотрят друг другу в глаза. Словно между ними идет не слышимый никому диалог. А затем волк встряхивается, быстро облизывает пасть, вспыхнувшую оскалом зубов, и как-то боком, бесшумно соскальзывает в тень подворотни.
Миг – и его уже нет.
– Что ты ему сказала? – спрашивает Кирик.
- Я сказала, чтобы он уходил. Нечего ему здесь делать. – Хала чуть заметно зевает, трет кулаками глаза. - Ну все, я пошла спать…
Кирик еще пару минут смотрит во двор.
Ничего интересного – серая асфальтовая пустота.
Он пьет из стакана воду и чувствует, как зубы его дробно постукивают о стекло.
Следующий день обрушивается на него почти сразу же. В семь утра его будит телефонным звонком Васьваныч и, тяжело вздыхая чуть ли не после каждого слова, сообщает, что ночная зачистка неожиданно обернулась трагедией. Против обыкновения его рассказ сух и короток. Пошли вчетвером: два сотрудника санэпидстанции, Тройчик и Недогляд, затем Морковец, который намеревался взять образцы, ну и сам Васьваныч как представитель комиссии, чтоб наблюдать за происходящим. Надели, разумеется, респираторы, а сотрудники санэпидстанции еще и рабочие пластиковые комбинезоны. Туннель прилегающий к станции продезинфицировали без проблем: муравьи там если и были, то куда-то исчезли как факт. Однако когда свернули в служебные помещения, то в подсобке, в дальнем углу, увидели кучу мелкого мусора. Небольшая такая куча, в высоту сантиметров на пятьдесят. Морковец обрадовался, сказал, что это, вероятно, и есть муравейник, попросил подождать пару минут, присел перед ним, извлек свои научные склянки… Главное – все как-то очень быстро произошло… Никто не успел ничего толком сообразить… Кажется, он попробовал разрыхлить эту кучу… И вдруг отовсюду, будто прорвало, хлынули целые ручьи муравьев… Из самого муравейника, из щелей в стенах, из щелей в полу, из трещинок на потолке… И Морковец вдруг как подпрыгнет, как повалится на бок, как закричит диким голосом… Смотрю – он уже ворочается на спине и хрипит… Ну, вытащили его на платформу, вызвали «скорую»… А у него все лицо вспухло, как тесто, и затекло, глаз не может открыть… Дышит словно в горле у него – тугой ком… В общем, даже до больницы не довезли… Врачи сказали: тяжелый анафилактический шок… Уже минут через десять ничего сделать было нельзя…
Кирик ошеломлен. Вот так: вчера был человек, сегодня – нет человека. Страница жизни перезагружена, но в обновленной ее версии уже не присутствует Морковец. А ведь именно Кирик его и привлек.
- Ты сам сейчас где?
Васьваныч, вероятно, тоже ощущает свою вину, поскольку, как бы оправдываясь, сообщает, что он тоже пока в больнице: отекли ноги, правая рука – до плеча. Знаешь, как они, черти, кусают – будто тычут раскаленной иголкой.
- Но у меня – ерунда. Уже хожу. Сказали, что часа через три отпустят домой…
А буквально впритык к Васьванычу звонит Ольга, дурдомерский секретарь, и доводит до сведения, что в связи с чрезвычайными обстоятельствами создается особый межведомственный комитет, который будет координировать необходимые мероприятия. Заседание комитета – сегодня в десять утра. Явка обязательна, не опаздывать, захватить с собой все имеющиеся материалы.
И сразу – отбой.
В комнату заглядывает Вероника. Она слегка растрепанная со сна.
- Что-нибудь случилось? Ты на работу идешь? Алё, ты меня слышишь, Киричек?.. Здравствуй, говорю… Что с тобой?
Голос ее доносится как-то издалека.
И до самой Вероники, если попытаться дойти – тысяча верст.
Тысяча верст, две тысячи лет, три тысячи жизней, истраченных ни на что.
Нет, ему не дойти.
- Ты меня слышишь?
Кирик прикрывает глаза.
- У меня анафилактический шок, - отвечает он.
Петер нисколько не изменился. Можно даже сказать, что за те три года, что они не виделись, он немного помолодел. Но одновременно и посерьезнел, как будто прибавив административного веса внутри. Понятно, что это такой имидж, необходимый чиновнику, причастному к правительственным кругам: энергия молодости и ответственность зрелого возраста, стандартный визажистский коктейль.
Он сразу же предупреждает Кирика, что у него всего сорок минут. В одиннадцать начинается пленарное заседание, где ему выступать, а до этого состоится молебен об импортозамещении: сам понимаешь, такую важную акцию я пропустить не могу. Ирония в его голосе практически незаметна и, вероятно, услышать ее способен лишь тот, кто знает его много лет. Впрочем, демонстрируя, что он действительно нисколько не изменился, Петер рассказывает историю, как недавно по разным мелким делам летал в Якутск и присутствовал там на громадном языческом празднике: собралось на ритуальной поляне тысяч семьдесят человек. А в Якутии очень важно, к какому роду ты принадлежишь. У каждого рода на поляне своя делянка, свой родовой тотем и, соответственно, свой шаман. Вся поляна расчерчена по секторам. Так вот, оказывается, теперь там есть своя делянка и у «Газпрома». Представь себе такой натюрморт: вкопан столб, на нем лейбл «Газпрома», перед этим столбом, весь в ленточках, пляшет и бьет в бубен шаман, а менеджеры «Газпрома» стоят – при галстуках, руки по швам – внимают голосу Великого Духа...
Он коротко хохотнул.
- Ладно, это я к слову. Так что у вас тут стряслось?
Слушает он с искренним интересом. А когда Кирик завершает свою довольно-таки бессвязную речь, где намешано все – и Дурдомер, и нашествие муравьев, и технические сбои в метро, и смерть Морковца – секунд двадцать молчит, видимо структурируя содержание, а потом замечает, что это очень ценная информация.
- Нет-нет, в самом деле, хорошо, что сказал. Между нами, - он делает указательным пальцем жест, как бы объединяющий их с Кириком с некий тайный союз, - есть мнение и, разумеется, не у меня, что вашего Дурдомера пора бы слегка приподнять. Ценный кадр, с опытом управления, такие в Москве нужны. К новому году этот вопрос должны были решить. Но теперь, конечно, ситуация складывается иная. С таким грузом как расследование по факту гибели человека, а подобное дело, несомненно, будет возбуждено, ему просто не всплыть. А что это значит? – спрашивает Петер. И отвечает, собирая натруженные морщинки у глаз. – Это значит, что освобождается перспективное место. Главное, что пока – никто, ничего… – Он оценивающе смотрит на Кирика. – Хорошо бы, конечно, тебя туда подсадить, но, к сожалению, рановато: через две ступеньки прыгнешь. Да и не приживешься ты там…
Он задумывается – вероятно, над веером перспектив. Снова щурится, слегка барабанит пальцами по столу.
- Ты вообще понял, о чем я тебе говорил? – раздраженно спрашивает Кирик.
Петер возвращается с административных небес. Поднимает за угол распечатку, которую ему Кирик принес, и сразу же становится очевидной убогость машинописных листочков.
- Ах ты об этом?..
И далее сочувственно объясняет, что так дела вообще не делаются. Ты что думаешь, я этой вот фиговинкой потрясу, и все тут же забегают, как ошпаренные? Ты плохо понимаешь, какие там сейчас интересы. Вот если бы это было исследование минимум на триста страниц – с цифрами, с графиками, с таблицами, со списком литературы, если бы была на нем шапка какого-нибудь солидного института, если бы к нему был приложен синопсис, подписанный двумя-тремя академиками, тогда на это не то чтобы внимание обратили, это еще не факт, но хотя бы посмотрели в ту сторону. А кто этот твой Морковец? Извини за выражение, кандидат наук.
- Ты на секунду представь, что все это правда…
- Ну, Сережа, честное слово, наивный вопрос. Мы живем в доме, где полностью изношен водопровод, где еле держатся отопление и канализация, где электропроводка то и дело искрит, а в стенах каждый год образуются мелкие трещины. Но владельца дома это ничуть не волнует, поскольку жильцы аккуратно вносят арендные платежи. И вообще сам он там не живет, у него – загородный особняк. Если прорвет трубу – поставят заплатку, если засвистит в щель сквозняк – быстренько зацементируют, если вдруг замыкание – ну, поменяют пять метров кабеля…
- А если рухнет сам дом?..
- Я же тебе объясняю: у владельца есть загородный особняк.
- Что же, ничего сделать нельзя?
- Почему нельзя? Выход имеется и, кстати, вполне очевидный.
- Какой? – спрашивает Кирик.
Петер снисходительно улыбается:
- Построй свой особняк. Что ты на меня смотришь? А ты – построй! И желательно подальше от того района, где может произойти обвал…
Кирик не понимает, куда он попал. Дом на другой стороне улицы обвалился, на высоте третьего этажа обнажены внутренности квартир: сиреневые обои, накренившийся, с распахнутыми дверцами шкаф, одеяло, свисающее наружу, как траурный флаг. Обломки перегораживают проезжую часть. Другие дома нисколько не лучше: большинство стекол выбито, за ними – мертвая темнота, осыпалась штукатурка, видны щербатые кирпичи, а из обломков, как безглазые черепа, торчат ржавые остовы машин.
Впрочем, разглядеть это все он толком не успевает. Раздается шипение, будто пробило газовую трубу, и на бетонной плите, треснутой, скошенной вбок, перебирая ножками, появляются два таракана. Если только их можно назвать тараканами. Оба – размером с болонку, у обоих – усики, наверное, в полметра длиной.
- Стой!.. Замри!.. – раздается отчаянный крик.
И в ту же секунду, почти сливаясь в единый звук, грохочут два выстрела. Тараканов, будто метлой, сбрасывает с плиты. А один из них – Кирик успевает заметить – взрывается рыжими клочьями.
- Кто такой? Из какого района? Что ты тут бродишь? С ума сошел?!.
Возникает парень лет двадцати пяти, в пятнистом комбинезоне, в руке – пистолет.
Кирик ошалело бормочет:
- Я… вот… случайно… Запутался тут…
- Так ты, наверное, на конференцию представителей? Из Второго адмиралтейского, или что? То-то, вижу, вырядился, как в театр. Ну, у вас там, конечно, не жизнь, а курорт. Что ж тебя никто из местных не проводил? А если б – патруль? А если б решили ребята, что ты мародер? Легкомысленно, легкомысленно, гражданин! Ладно, пошли…
Он влечет Кирика за собой. Метров через семьдесят останавливается у дверей, над которыми еще сохранилась полустертая надпись «кафе», прижимается к ней спиной, барабанит пальцами по стеклу:
- Открывайте!.. Это я, я, Сашок!..
Видимо, раньше здесь и в самом деле было кафе. Однако с тех пор помещение подверглось тотальной зачистке. Теперь тут – голые бетонные стены без каких-либо украшений, голый бетонный пол в нашлепках темной замазки на стыках. Присутствует стол с голубым пластиковым покрытием и мужчины, сгрудившиеся возле него, смотрят телевизор, из которого торчат рожки антенны.
- Ну что, какие новости, мужики?
Один из зрителей объясняет:
- Про Америку смотрим. Сообщают, что землеедки в Техасе прорвали санитарный кордон, проели, говорят, за ночь кучу подземных ходов. Никакое бетонирование не помогло. Сейчас они эвакуируют Даллас и создают новый кордон – от Оклахомы до Луизианы…
- Ну все, хана Пиндостану! – весело объявляет Сашок. – С юга землеедки идут, с востока – термиты и жужелицы. В Вашингтоне – нашествие комаров, таких, что прокусывают пиджак. – Он подталкивает вперед Кирика. – Ничего, зато я вам вот привел – участника конференции…
Мужчины немедленно оборачиваются. Крайний поспешно отключает в телевизоре звук.
Спрашивать начинают все разом:
- Ну так что?.. О чем-нибудь конкретном договорились?.. Будем все-таки эвакуировать центр или нет?.. А если отходить в новостройки, то как зиму переживем?..
Кирик не знает, что отвечать. Он вообще напрочь не ориентируется в ситуации. Автоматически, имея опыт общения с гражданами, выдавливает из себя, что вопрос решено еще раз тщательно проработать: обсудить в местных организациях, выслушать все мнения, и тогда уже принимать окончательное решение.
Как ни странно, эта бюрократическая формулировка всех успокаивает. Сразу же начинается спор, куда лучше, если решение примут, эвакуироваться – в новостройки попытаться устроиться или сразу же перебираться подальше, в пригороды? А может, есть смысл создать вокруг города военно-сельскохозяйственные поселения, и уже оттуда весной – планомерно и медленно наступать на центр?..
Кирик в этой дискуссии не участвует. Он вдруг замечает на экране телевизора Халу. Она здесь старше, собраннее, серьезнее, в какой-то странной белой тунике, подпоясанной красным шнуром, волосы острижены, но это несомненно она. Губы ее шевелятся: звук в телевизоре по-прежнему отключен. Хала поднимает правую руку и становится видна мохнатая гусеница, которая ползет по запястью. Гусеница, изгибаясь, перебирается на ладонь, застывает, покрывается молочной кожистой оболочкой, затем оболочка лопается, и бабочка, выкарабкавшаяся наружу, начинает трепетать ярко-синими в желтых крапинках крыльями. Хала слегка подбрасывает ее – бабочка радостными зигзагами устремляется вверх.
- Да… Повезло вам с Сестрой, - говорит сзади Сашок. – Как она месяц назад остановила нашествие крыс! Ведь с тех пор ни одна зараза к вам не суется. – Он вздыхает. – Ладно, пойдем. Я тебя провожу…
Выходят они не на улицу, а через черный ход – в переулок. По дороге Сашок высказывается в том духе, что лично он считает отступление в новостройки ошибкой. Напротив, надо перебросить все силы обратно в центр, создать анклавы, где будет установлен жесткий санитарный контроль, очистить эти участки и постепенно соединять их между собой. Тут ведь и водопровод частично работает, и даже транспорт, и электричество пока есть.
- Ты ведь сюда на метро, конечно, приехал?
- На метро… Только потом куда-то не туда повернул…
- Ну вот, сумели все-таки удержать эту ветку. Можем ведь, можем, скажи, когда захотим! А если все бросить, потом будет не восстановить…
За разговором он не забывает зорко оглядываться по сторонам, а один раз придерживает Кирика за собой и ждет пару минут, напряженно всматриваясь в ближайшую темноватую подворотню.
Пистолет – наготове.
К счастью, обходится без стрельбы.
У пролома в стене, где неожиданно вырастают двое – с автоматами, в комбинезонах – он машет рукой:
- Свои! Свои!.. – объясняет. – Это делегат от района… – И на прощание хлопает Кирика по спине. – Ну что? Еще увидимся, может быть. Эх, была у нас жизнь когда-то – прошла…
Кирик опять шагает на эскалатор. Ему странно видеть ступени, полные пассажиров, бегущие вниз. И такие же загруженные людьми ступени, всплывающие наверх. Будто некий вращающийся механизм перемешивает человеческую крупяную массу. Он старается не думать о том, что произошло. О том, как, выскочив после встречи с Петером из кафе, он свернул за угол и оказался в какой-то иной реальности. И о том, как, шагнув через кирпичный пролом в стене, он вдруг, будто упав с Луны, возвратился в свой мир. Не думать об этом, не думать. Чем меньше сцепление с жизнью, тем лучше. Тем не менее он вспоминает, как в пятом классе Хала принесла откуда-то белую мышь и та, словно загипнотизированная, выполняла все ее приказания: поворачивала направо, налево, описывала круги, сама, повинуясь движению пальца, возвращалась к Хале в карман. А во время урока вскарабкалась на учительский стол – визг был такой, что директор школы ворвался в класс, размахивая полицейской дубинкой.