Футуроцид: Танцуют все

То есть все предусмотрено.

Никаких сбоев быть не должно.

Возникает атмосфера напряженного ожидания. Еще ничего не случилось, еще не просочилась в реальность жуткая чернота, но какие-то вибрации в воздухе уже ощущаются. Все уже выглядит в каком-то ином, перекошенном ракурсе. И когда вечером, перед публикацией первой статьи, они втроем (Илона как заинтересованное лицо при сем тоже присутствует), прежде чем разойтись, пьют кофе в опустевшей редакции, героя вдруг пронизывает странный озноб. Ему кажется, что это, быть может, и в последний раз. Что-то такое они стронули в тайном механизме существования. Мир куда-то смещается, прежним он уже никогда не будет. И озноб этот еще больше усиливается, когда герой провожает Лару до дома. Живут они друг от друга сравнительно недалеко, и, пока идут от метро до бульвара, мелкими лютиковыми огнями скатывающегося к площади впереди, пока пересекают ее, пока бредут вдоль улочки, развесившей над асфальтом теплый свет фонарей, у героя снова мелькает мысль, что, пожалуй, он напрасно ввязался в эту историю. Ничего хорошего она ему не сулит. Лучше бы все оставить как есть.

Чувство это настолько острое, что он непроизвольно вздыхает, и Илона (она же Елена) – тоже, видимо, нервничая – стискивает ему пальцы:

- Не переживай... Все будет в порядке…

- Я не переживаю…

- И хорошо. Завтра я тебе позвоню…

На прощание они целуются. А затем Илона выскальзывает из его рук и бежит к парадной. Он ждет, что она обернется, но она почему-то не оборачивается. Дверь захлопывается. Доносится гудение лифта.

На четвертом этаже зажигаются ее три окна.

Все в порядке.

Герой некоторое время смотрит на них.

Он еще не знает, что сегодня видел Илону в последний раз…

***

Все, разумеется, происходит не так, как планировалось. Вопреки всем расчетам, всем ожиданиям, всем предварительным замыслам «демоны» являются за ним уже в эту ночь. Видимо, «кукла», которую они изготовили, здесь ни при чем. Сам его интенсивный поиск по данной теме, беседы с людьми, сбор соответствующей информации задели какие-то струны. Спусковой крючок соскочил. Таинственный механизм пришел в действие. Около трех часов ночи герой, только-только прилегший после работы над следующей статьей, слышит требовательный стук в дверь, голоса: «Открывайте!»… Он подскакивает как ошпаренный, мечется, плохо соображая, стукается об угол стола, – ах, да!.. – давит на кнопку тревожной сигнализации – раз, другой, третий, пальцы у него соскальзывают, дрожат… Обжигающей молнией проносится в голове, что, может быть, лучше не открывать. Может быть – затаиться, прикинуться, что его нет дома. Или даже – дернуть раму окна, высунуться, пренебрегая условностями, воззвать в ночь о помощи. Кричать, кричать и кричать… Однако уже поздно. Рубеж прежней жизни пересечен, жребий брошен, музыка трагической постановки обрушивает на него мощный аккорд. Герой даже не успевает подойти к дверям. Старенький замок, который он уже не раз собирался сменить, не выдерживает и слетает. В квартиру вваливаются трое людей.

- Гражданин такой-то?..

- Да…

- Проедемте с нами!..

У героя дико, будто в припадке, прыгает сердце. В глубине души, в тайниках сознания он все же не верил, что это возможно. Сколько бы разоблачительных документов ему ни прислали, сколько бы показаний, свидетельств ему ни пришлось прочесть. И вот теперь это невозможное начинает овеществляться. Мельком он замечает, что на вошедших действительно – гимнастерки довоенного образца, перетянутые портупеями, какие уже давно вышли из употребления, что они – в сапогах, отливающих бутылочной чернотой, а вместо погон у них – лычки с непонятными знаками воинского различия.

Впрочем, все это главный герой восстанавливает в памяти позже. А в тот – первый – момент, он, как и большинство людей, пребывавших в подобном положении до него, перестает что-либо соображать, пятится от демонов, вынырнувших из тьмы, лепечет что-то жалкое и беспомощное. Что-то вроде: какое вы имеете право?..

Никто его, конечно, не слушает. Двое вошедших сноровисто заламывают ему руки за спину, протаскивают на площадку, затем по лестнице, вниз, так что ноги у него бегут сами собой. Все это – энергично, не задерживаясь, не останавливаясь. Герой опомниться не успевает, как уже оказывается на улице. Холод ночного воздуха, ругань, толчок в спину – за ним с лязгом, с ужасным скрежетом захлопывается железная дверь. Он лишь краем глаза успевает заметить, что машина, ждущая у парадной, тоже старого образца: тускло-черный фургон, «воронок», какие он видел в кино. Внутри – еле живая лампочка, забранная решеткой, цинк обивки, деревянные скамьи по бортам. Рявкает команда: «Сидеть!»… Напротив него – двое демонов, видимо, рядовых, с бугристыми, как картофель, бурыми каменными физиономиями. «Воронок» тут же трогается. Обещанной помощи почему-то нет. Где полиция? Где сотрудник, крепкий мужик, из частного сыскного агентства?

Герой проваливается в темноту.

Его затягивает в воронку, у которой, как он уже ощущает, нет дна.

Позже, когда это уже не будет иметь значения, выяснится, что сигнализация, поставленная в квартире, в этот момент не сработала: полиция и не думала выезжать, сотрудник частной охраны «воронок» проглядел, во всяком случае клялся, что никакие машины к парадной не подъезжали, а видеокамеры, хоть и были в исправности, но зафиксировали лишь перемещения неясных теней: не разобрать ни лиц, ни фигур. Идентифицировать что-либо по этим записям было нельзя. В общем, герой оказывается в ловушке, которую сам себе и устроил.

Ему это становится окончательно ясно, когда минут через десять «воронок» куда-то сворачивает, тормозит, снова лязгает дверь: «Выходи!..» – и его тем же способом, заломив руки за спину, протаскивают по обшарпанному коридору. Обстановка в кабинете, где он оказывается, говорит сама за себя: наглухо зашторенное окно, стол с чернильным прибором, массивным, видимо, из чугуна, по краям – две лампы, повернутые так чтобы свет от них бил прямо в лицо, на стене, в строгой раме – портрет основателя ВЧК. Все – как изложено в присланных ему документах. Последние сомнения рассеиваются через пару секунд. Старший в группе, звание которого остается загадкой: два прямоугольника на петлицах – это что, сержант, лейтенант? – бросает фуражку (она, мелькнув окантовкой, исчезает во тьме) и, не присаживаясь, подавшись вперед через стол, суровым голосом требует, чтобы герой, ничего не утаивая, рассказал о своей антисоветской, террористической деятельности.

- Запираться бессмысленно!.. Нам все известно!.. – Вдруг бухает кулаком по столу, так что обе лампы подскакивают: – Молчишь, сволочь?!

И далее начинаются, быть может, самые тяжелые страницы романа. Если бы герой попал в этот водоворот, скажем, через несколько дней или если бы сейчас у него было хоть десять-двадцать минут, чтобы собраться с силами, отдышаться, внутренне подготовиться к тому, что ему предстоит, он, вероятно, вел бы себя совершенно иначе. Однако нет у него ни дней, ни минут. Так все здесь с точностью преисподней рассчитано, чтобы человек, не успев опомниться, превратился в дряблую слизь. Яростно пылают лампы. Громыхает по кабинету гулкий нечеловеческий голос. Он – вопрошает. Он выдвигает чудовищные обвинения. Но едва герой начинает бормотать в ответ что-то несвязное, как на него сбоку обрушивается беспощадный удар. Бьют кулаком прямо в ухо. А когда героя вроде и не руками, а какими-то жесткими рычагами поднимают с пола и снова водружают на стул, следующий страшный удар обрушивается с другой стороны. Потом – еще и еще… Всякий раз, когда он пытается что-либо объяснить, его бьют то справа, то слева.

Сколько это продолжается, понять невозможно. Герой романа быстро теряет всякое представление о ходе времени. Он видит только палящий свет, все более нестерпимый, слышит гул, как будто лупят палкой в тупой пустотелый чугун, чувствует вспыхивающую в голове боль, которая опрокидывает его со стула на пол и острую боль в плече и локтях, которыми, падая, ударяется о бетон. Он уже ничего не соображает. Он уже не осознает – где он и что с ним. Он больше не человек, он – сломленное, полураздавленное существо. Он жаждет лишь одного – чтобы это немедленно прекратилось. Все человеческое в нем безотчетно сминается, и, чтобы вырваться из мучений хоть на немного, хоть на пару минут, он, точно в бреду, начинает называть имена и фамилии. Причем смятение, в котором он пребывает, не оставляет ему шансов придумать что-нибудь более-менее правдоподобное. Он просто не успевает сосредоточиться. И потому – это имена и фамилии реальных людей, тех, с кем он был хоть как-то знаком. Он называет журналистов, с которыми когда-либо имел дело, естественно – главреда газеты, кого же еще, перечисляет всю редколлегию, до последнего человека, выкапывает из взбудораженной памяти каких-то давних своих, полузабытых приятелей, пристегивает сюда, кого вообще никогда не видел – слышал что-то о них, но и этого, вероятно, достаточно. Они тянутся нескончаемой вереницей. Одно имя, будто на крючок, цепляет другое. Другое цепляет третье, четвертое, пятое… Он не хочет этого делать. Это происходит непроизвольно, как будто само собой. Имена высыпаются из него, словно мусор из прорвавшегося мешка. Ему даже не приходится напрягаться, сочиняя подробности. Следователь, видимо поднаторевший в такого рода делах, сам подсказывает ему необходимые сведения: встречи, где обсуждались действия, имеющие целью подрыв конституционного строя, мнения и высказывания, свидетельствующие о неприятии нынешней власти, явки и обстоятельства, при которых он получал инструкции, деньги от зарубежных спецслужб. Все – очень убедительно, с числами, с конкретными суммами, все – с массой деталей вплоть до погоды, одежды и цвета глаз. Это как бы обретает фактуру реальности. Герою остается лишь лихорадочно подтверждать, что – да, да, да… все было именно так…

Слепят жаркие лампы, стучит клавишами появившаяся неизвестно откуда громоздкая пишущая машинка. Неуклонно, как ужас, просачивающийся из сна, возникают контуры грандиозного заговора против России. Финансируется он, с одной стороны, Европой, злобной и лицемерной, с другой – Соединенными Штатами, хищной либертарианской империей, стремящейся подмять под себя весь мир, и имеет целью территориальное расчленение Российской Федерации, превращение ее в конгломерат слабеньких, враждующих между собой государств. Этакая любопытная метаморфоза, показывающая, по мысли автора, как прошлое смыкается с настоящим.

Нельзя сказать, что герой не пробует разорвать эту душную паутину. Время от времени он пытается возражать против наиболее одиозных и явно надуманных формулировок: что-то такое мычит, корежится, мелко трясет ладонями. В какой-то момент, собравшись с силами, даже вполне осмысленно заявляет, что это – полная чушь, бред сивого мерина. Ни один здравомыслящий человек в нее не поверит. Заканчивается это каждый раз одинаково. Кто-либо из охранников бьет его кулаком сбоку. Вспыхивают звезды боли, мир опрокидывается. Поднятый с пола герой немедленно подтверждает все, что только что отрицал. Впрочем, он не так уж и протестует. Та же слабость, тот же потный испуг, что смяли его уже в начале допроса, теперь подсказывают спасительное оправдание. Внятный голос шепчет откуда-то из глубины, что пусть кошмар превратился в реальность, но это не навсегда. Ночь когда-нибудь завершится, стрелки часов не останавливаются ни на мгновение, с рассветом, как он помнит из документов, демоны вернутся туда, откуда пришли. В его распоряжении будет практически целый день. Он успеет предостеречь людей, спасти, принять необходимые меры. Единственное, что время в этой тени реальности тянется слишком медленно. Если его сейчас увезут, то – все, обратной дороги не будет. Это он в каком-то наитии понимает. И потому, когда в допросе образуется тревожная пауза, когда следователь, уже, в общем, удовлетворенный, требует назвать еще одно имя, герой, исключительно чтобы выиграть несколько драгоценных минут, упоминает Илону.

Ситуация вновь сходна со знаменитым романом Оруэлла. Там персонаж, попав в застенки Министерства любви, чтобы избежать ужаса, который его ожидает, тоже выдавливает из себя имя любимой девушки. Это – провалы в беспамятство, отчаяние животного, вынужденного, чтобы освободиться от зубьев капкана, отгрызть себе лапу.

Здесь – психологическая кульминация книги. Сразу же после такого признания следователь прерывает допрос, обещая, правда, многозначительным тоном, что они к этой теме еще вернутся. А пока герою предоставляется возможность подумать. Его подхватывают под мышки и грубо, как куль, оттаскивают в соседнюю комнату. Света там, естественно, нет. Низкое окно, как угадывается во тьме, заколочено изнутри обрезками досок. Что-либо разглядеть сквозь них невозможно. Герой устраивается в углу на вспученном, скрипучем паркете. Он весь дрожит, дышит со всхлипами, горло у него стянуто в судорожный комок, и проходит, по-видимому, достаточно много времени, прежде чем он замечает, что дверь в его камеру – кстати, обычная, деревянная, – оказывается, не заперта: между ней и деревянным же косяком различается широкая щель. Чуть ли не на четвереньках он добирается до нее, осторожно толкает, выглядывает, каждую секунду ожидая оклика или удара, видит неподалеку другую дверь, слегка приоткрытую, и полоску мутного синеватого света, пробивающегося из-под обивки. Две секунды, четыре шага по коридору – распахивается перед ним площадка, заваленная строительным мусором. Ограничивает ее дощатый забор, сколоченный, видимо, наскоро, подпертый толстыми брусьями. Впрочем, тут же, напротив, – разведенные сантиметров на тридцать решетчатые створки ворот. Герой, обдираясь, протискивается сквозь них и с тупым изумлением – ни на что другое он сейчас не способен – обозревает обычную московскую улицу, еще полную дремы: тополя, серые пятиэтажки, потрескавшийся старый асфальт, тусклый аквариум гастронома на другой стороне.

Он неуверенно делает один шаг, другой.

Никто за ним не гонится, не кричит.

Нет сил.

Вокруг – утренняя тишина.

Сворачивает с перекрестка легковая машина, мигает фарами, исторгает раздраженный гудок, поскольку герой, оказывается, застыл прямо на мостовой…

***

Далее напряженность повествования лишь нарастает. Ситуация по возвращении героя в реальность опять-таки оказывается не такой, которую, успокаивая, предрекал ему внутренний голос. Едва очутившись в своей квартире, еще весь дрожа от пережитого, герой романа поспешно связывается с главным редактором, чтобы подробно обо всем рассказать, и вдруг с изумлением узнает, что тот не желает ничего слышать об этом. Не было у них никакого эксперимента. Не было ни беседы о нем, ни подготовки, ни каких-либо договоренностей. И также не было никаких «эскадронов смерти», никакой «тени», щупальцами вползающей в мир. Все это вздор, горячечные фантазии, сдвиг воспаленного воображения. Более того, редактор категорически требует, чтобы герой в дальнейшем ему ни в коем случае не звонил, не пытался встретиться, не надоедал абсурдными измышлениями. И вообще – вот главный сюрприз! – из газеты он, герой, оказывается, с сегодняшнего числа уволен. На вахту уже отдан приказ: не пропускать его ни под каким видом.

- Как же так! Почему?!. – кричит герой в трубку.

Однако тут их общение прерывается, редактор дает отбой, и на последующие вызовы механический голос ответствует, что абонент заблокирован.

Герой романа в растерянности.

Что случилось?

Он знает, что главный редактор не такой уж непрошибаемый ретроград, как это может показаться со стороны, ему тоже не нравится то, что происходит в стране, эта спертая, дурно пахнущая гнетущая атмосфера, когда все задавлено, когда приходится взвешивать и аккуратно драпировать каждое публичное слово. Да, он осторожен, что, в общем, понятно, да, он опасается, что газету могут прикрыть: за прессой неусыпно бдит особая организация – Роснадзор, сколько уже аналогичных изданий прихлопнули. И все-таки, пусть с купюрами, но он печатает несомненно критические статьи. А когда они обсуждали свой безумный эксперимент – ведь обсуждали, ведь спорили, из памяти этого уже не вычеркнешь! – то вспоминал Эда Марроу, который буквально несколькими передачами свалил «бешеного» Маккарти, а также Вудворда и Бернстайна, которые статьями об Уотергейте вынудили президента Никсона уйти в отставку, – журналистов, изменивших ход американской истории.

Чем его запугали?

Что заставило его вдруг совершить поворот «все кру-гом!»?

В общем, герой вылавливает редактора в крохотном уютном кафе, где тот имеет обыкновение отдыхать в середине дня с чашкой кофе, и после бурных, но – шепотом, шепотом! – препирательств выясняет, что у данных событий есть некий скрытый подтекст. Оказывается, эксперимент был поставлен с одобрения олигарха, финансирующего их газету, тот загорелся идеей, ему позарез был нужен какой-нибудь такой компромат.

- У них ведь там свои закулисные игры. – чуть шевеля губами, склоняясь к столу, шепчет редактор, – тот против этого, этот против того. Жрут друг друга как пауки… Короче, эксперимент он одобрил. И вот вчера, точнее уже сегодня, вдруг – полный облом. Представляешь, ночью вызвал меня к себе: все прекратить, никому об этом ни слова, бумаги, если таковые имеются, уничтожить, флешки раздавить, винчестеры на компьютерах переформатировать – каждый по десять раз…

Так что, собственно, произошло?

Нервно оглядываясь по сторонам, редактор уже не шепчет, а шелестит тенью голоса, что прямо, разумеется, ничего сказано не было, но по некоторым намекам, которые олигарх обронил, там, у них, решено в ближайшее время нанести военный удар по соседней стране.