- -
- 100%
- +
Продолжается это два – три мгновения. А затем пейзаж вновь заволакивается дымчатой пеленой.
И все-таки он проступил!
Я сжимаю теплые гелины пальцы, и мне хочется крикнуть тем, кто неразличим в толще лет: вот оно, будущее! Оно действительно существует. Оно может стать таким, в каком вы хотели бы жить. Оно совсем рядом. Надо только верить в него. Надо его создавать, и тогда призрачные очертания овеществятся. Вы вступите в мир, который, там, в прошлом, кажется вам миражом.
Однако это не мираж, а реальность.
Мне хочется крикнуть.
Мне хочется, чтобы меня услышали.
Идите сюда.
Мы вас ждем!..
АНАФИЛАКТИЧЕСКИЙ ШОК
Кирик шагает на эскалатор. Ему странно видеть пустые ступени, бегущие вниз. И такие же пустые ступени, беззвучно всплывающие наверх. Станция закрыта. Нигде ни одного человека. Только в вестибюле, при входе, прохаживается полицейский. И вдали, на платформе видна фигура дежурной. Она машет ему рукой. Значит, предупреждена. «Пойдёмте, пойдёмте», – дежурная открывает дверь в какой-то предбанник. Правой стены там нет, спускается вниз железная лесенка. Кирик, держась за перила, осторожно преодолевает ее. Вот тут народа уже хватает. Сразу заметен Дурдомер – лицо у него будто сшито из замороженных куриных окорочков, рядом с ним, в форме, два служащих метрополитена, и еще один незнакомый Кирику человек в чиновничьем сером костюме-тройке. Присутствует также Гера, эксперт, который пинцетиком, аккуратно отколупывает что-то от стен, рассматривает на свет, складывает в стеклянную баночку. За ним наблюдает еще один служащий метрополитена, а также – Васьваныч, не выказывающий, впрочем, особого интереса. Васьваныча вообще трудно чем-нибудь удивить. Тут же присутствует вездесущий Виталик, куда же без него. Он единственный, кто оборачивается на Кирика и радостным шепотом поясняет, что расползлась к черту изоляция кабеля: короткое замыкание, три концевых станции отключены.
- А это, – он чуть заметно кивает на мужчину в сером костюме, – Игорь Клюк, «Севгоркабель», представитель поставщика…
- Клюк ты сказал?
- Да, Клюк, первая буква именно «ка»…
Ничего себе образовалась компания. Дурдомер, сам Кирик (фамилия еще та), Виталик Хапан, эксперт Герман Хвощ, фамилия Василия Ивановича – Самолом. И к ним – Игорь Клюк. А ведь есть еще Ольга Ламака, секретарь Дурдомера. Как на подбор. И место для них самое подходящее: черный, скудно освещенный туннель уходит, как представляется, прямо в ад. Змеятся толстые кабели, поблескивает полировка рельс, веет душный сквозняк, рождая мысли о демонах, которые вот-вот появятся из темноты. Впрочем, до демонов никому дела нет. Разгорается рутинный административный скандал. Представитель поставщика, потрясая какими-то многостраничными документами, доказывает, что с их стороны вины нет. Предлагает немедленно ознакомиться с актами экспертиз. Дурдомер в ответ надувает щеки и потому делается еще крупнее. Один из служащих метрополитена, рубя воздух рукой, яростно возражает, а другой, более сдержанный, записывает объяснения на диктофон. Решается вечный русский вопрос: кто виноват? Другой вечный русский вопрос: что делать? – уже решен. Метрополитенщик, который яростно возражал, говорит, что они могут пока бросить временный кабель, а ночью, после закрытия, произведут капитальный ремонт.
- Когда вы пустите линию?
- Через час.
Дурдомера это вполне устраивает. Ну и зачем меня вытащили сюда? – думает Кирик. Он чувствует свою полную неприкаянность. К тому же что-то щекочет его по ноге. Он, как лошадь, лягает ей воздух, не помогает, задирает штанину и видит ползущего вверх муравья, сшибает его щелчком и замечает, поскольку нагнулся, струйку живых существ, текущую вдоль платформы. Тоненькая такая, колеблющаяся, зыбкая ниточка, поблескивающая хитином. Кирик протискивается к Хвощу и трогает его за плечо:
- Баночка у тебя найдет?
Тот очумело трясет головой.
- Какая баночка?
- Куда ты образцы собираешь.
- Тебе зачем?
- Надо…
Гера Хвощ хлопает белесыми веками, а потом тычет пальцем в сумку, стоящую позади:
- Вон, там возьми…
С баночкой в руках Кирик присаживается над муравьиной тропой и вдруг обнаруживает, что оказался в центре внимания. Даже Дурдомер повернулся всем корпусом и уставился на него. Делать, однако, нечего. Кирик распечатывает баночку и, положив ее на пол, загоняет туда нескольких муравьев. Те панически мечутся по вогнутому стеклу.
У Дурдомера внутри черепа что-то щелкает.
- Ага… биологическая экспертиза, - изрекает он. – Это правильно. Вопрос следует рассмотреть со всех сторон. Сергей Александрович, отчет прошу – сразу ко мне.
Чувствуется, что он доволен. В заключении комиссии появится целый новый раздел. Возрастет документооборот – главный критерий, по которому оценивается работа. Дурдомер настолько доволен, что берет Кирика под руку и, чуть отвернув от других, доверительно сообщает:
- Кстати, вам привет от Петра Евгеньевича.
Кирик не сразу соображает, кто это такой, Петр Евгеньевич. Потом у него тоже в мозгу что-то щелкает: ах, да – это же Петер.
– Вы с ним где-то встречались?
- Он приехал на конференцию «Технологии: двадцать первый век».
Молодец Петер, не забывает. Это очень полезно, что он напомнил Дурдомеру об их приятельских отношениях. Дурдомер такие вещи учитывает. Тем не менее Кирик стоит со своей баночкой как законченный идиот. Он нарушил одно из главных бюрократических правил: ни во что не встревать. Чем меньше сцепление с жизнью, тем лучше. Инициатива всегда наказуема: вот, пожалуйста, он теперь отвечает за биологическую экспертизу.
Ну и как с этим быть?
Выручает его Васьваныч. Нажимает кнопку на сотовом и говорит:
- Спиши телефончик. Морковец Виктор Степанович, кандидат наук, энтомолог, работает в университете. Он уже делал для нас экспертизу где-то месяц назад. Ждет тебя через час.
У Кирика – гора с плеч.
- Васьваныч, ты – человек!
- Да, ладно тебе…
- Нет, честное слово!
- Сочтемся, - негромко отвечает Васьваныч.
Морковец оказывается чуть всклокоченным молодым человеком – в джинсах, в клетчатой рубашке навыпуск, в тяжелых бифокальных очках. Имидж – современный ученый. Он тут же достает ватку, конический пузырек, капает чем-то пахучим, очень ловко вытряхивает из баночки единичного муравья – тот пытается бежать, лапки у него заплетаются – крошечным пинцетом Морковец переносит его на стекло, встроенное в прибор, который он называет «бинокуляром».
Подкручивает ребристое колесико сбоку.
- Так-так… Ну это, судя по всему, «муравей фараона», мономориум фараонис, самый распространенный в наших окрестностях вид. Знаете, откуда название? Он был обнаружен в гробницах египетских фараонов лет двести назад, впервые его описал Карл Линней. Знают его также, как «корабельного муравья», потому что с морскими судами связана его фантастическая экспансия. В начале девятнадцатого столетия он из Египта попадает в Лондон, заполоняет собой весь город, селится у каминов в щелях. В середине века его обнаруживают уже в Австрии, а еще лет через двадцать – в Москве. И примерно в это же время он перебирается в Северную Америку. Это было точно нашествие диких орд. М… м… м… давайте-ка я вам прочту… – Морковец встает, проводит пальцем по корешкам книг в шкафу, открывает одну из них, перелистывает пару страниц. – «Дом был замечательный, если бы не муравьи. Они там кишели повсюду и в первое же утро нашей жизни оказались и на нас самих, и на нашей пище, везде... Они сновали под нашей одеждой, путались в волосах, ползали по рукам, лезли в глаза. Сначала мы пробовали их ловить, топтать ногами, даже топить в воде, но вскоре уверились, что все бесполезно, и тогда дали им волю: пусть бегают, где хотят. Больше ничего не оставалось делать, разве что брыкаться, подпрыгивать, ежиться, смахивать их с рук и с лица»... – Морковец поставил книгу назад. – Знаете, почему так трудно с ними бороться? У мономориум фараонис муравейник распределенный, то есть не целый, а состоящий из множества гнезд, которые отстоят друг от друга достаточно далеко. Сетевой принцип организации, такой же, как у Аль-Каиды. Ведь живучесть сетей обусловлена тем, что там есть провайдеры и модераторы, поддерживающие коммуникации, но отсутствует единый управляющий центр. А потому удар по любому сегменту сети не приводит к ее распаду, сеть все равно живет – распространяется вширь.
- Чем они питаются? – спрашивает Кирик. Ему немного не по себе. Комната тесная, шкафы, которыми она сплошь заставлена, образуют множество закутков. За стеклянными плоскостями наколото жуткое количество насекомых – жуки, бабочки, гусеницы, что-то еще, такое же неприятное. Они, конечно, безнадежно мертвы, но Кирику почему-то кажется, что за спиной у него они шевелятся, подергивая членики ног. И еще запах какой-то – тяжелый, безжизненный, будто из-под земли. Так, наверное, пахнет смерть.
- Ну, питаются они чем угодно, - говорит Морковец. – Сахар, хлеб, колбаса… Жрут практически все. У вас какой-то конкретный вопрос?
- Изоляцию электрических проводов они могут сожрать?
- Пфу-у-у… – Морковец озадачен. – Утверждать это категорически не берусь. Все же пластмасса – не колбаса… Но наверное, могут ее разгрызть, чтобы построить гнездо… А в чем, собственно, дело?
Кирик объясняет, в чем дело.
- Заключение как эксперт можете написать?
Морковец пожимает плечами:
- Я ведь уже писал для Василия Ивановича Сомолома. Насчет моли, забавный был тогда инцидент. По тем же расценкам – пожалуйста. Срок исполнения – две недели. Только вопрос: будут ли какие-нибудь особые пожелания?
Под «особыми пожеланиями» подразумевается: «что вам требуется, то и напишу».
Очень удобный эксперт.
Правда, Кирик еще сам не знает, что тут потребуется.
Тоже пожимает плечами:
- Договор я вам сегодня пришлю...
Всю дорогу он выдыхает смерть, пахнущую хитином, и вдыхает сначала асфальтовую городскую жару, а затем – безжизненный воздух административного офиса. Это тоже – смерть, но к ней он привык. И потому, без особых усилий преодолевая бюрократическую духоту, сначала дает распоряжение Ольге, чтоб та отправила Морковцу бланк договора, а далее, полностью выключив мозг, пишет и рассылает информацию в местную прессу. Тут главное, чтобы сухо и коротко: был технический сбой, уже ликвидирован, работает комиссия экспертов (и обязательно Дурдомера упомянуть), все в порядке, сограждане, можете спокойно закусывать, администрация бдит.
Конечно, аналогичную информацию разошлет и метрополитен, но во-первых, Дурдомера они могут и пропустить: им свое начальство надо пиарить, а во-вторых, что для нас главное? Правильно, документооборот. Так вот вам бумага, что сделано аж семнадцать рассылок. Собственно, в этом и заключается его основная работа. Формально Кирик числится пресс-секретарем, но пресс-конференций никогда не проводит. Дурдомеру, слава богу, хватает ума понять, что вылезать на публику с его неандертальской физиономией, с его речью, где фразы стукаются друг о друга, как обрезки чугунных труб, значит мгновенно заработать отрицательный рейтинг. Так что никаких пресс-конференций, никаких встреч с журналистами лицом к лицу, только официальные заявления, только безвкусная, как опилки, отжатая и спрессованная информация. Потом она прокрутится по разным каналам, древесной пылью осядет на мозги, и так уже замороченные всяческой ерундой, забьет их до полной непроходимости.
Что нам и требуется получить.
Кирик старается не думать об этом. Если думать об этом, наваливается глухая тоска. А в непрерывной изматывающей тоске жить нельзя. Порой ему кажется, что во всем виновата фамилия. Что такое «кирик», если глянуть со стороны? Такая фиговинка, которая никому не нужна. В свое время Вероника отказалась от нее наотрез. Осталась – Вероника Ахтонская. Звучит-то как! Объясняла уже тогда, что главное в наше время – это звучать. Если ты не звучишь, тебя как бы нет.
Правда, Кирик и сам немного звучит. Вечером, когда он за ужином слушает сводку городских новостей, то среди прочего сора вылавливает и свой скудный текст. Передают слово в слово, как он написал. И фамилию Дурдомера произносят в кои-то веки правильно: через «о», Дордомер, а не через «у», как его называют между собой. Кирик доволен: в его работе пусть небольшой, но существенный плюс. Настораживает его лишь то, что Вероника, против обыкновения, не уходит к себе, а терпеливо сидит и ждет, когда диктор перестанет выдалбливать информационную пустоту.
Означает это, что у нее есть к нему разговор, и он даже догадывается – какой.
И действительно, дождавшись конца новостей, Вероника сообщает ему, что беседовала сегодня с директором школы, тот считает, что у Халы есть все шансы получить золотую медаль. Но она как будто не очень-то этого хочет.
- Вялая она какая-то. Учителя считают, что темперамента у нее нет.
- Вся в меня, - замечает Кирик.
- Ну, у тебя-то как раз темперамент есть.
У Вероники чуть розовеют скулы. Это приглашение – на завтра, на утро, когда Хала уйдет. До того, как Кирик отправится на работу, у них будет почти полчаса.
- Ты бы с ней как-нибудь поговорил…
Тут же появляется и сама Хала. По обыкновению – будто материализуясь из ничего. Вытягивает из вазочки карамельку, ясным взглядом смотрит сначала на Веронику, потом на Кирика, просит, почти неслышно: «Не надо меня обсуждать», - и исчезает, прикрыв за собою дверь.
- Вот видишь.
- Ладно, я с ней поговорю.
У Кирика есть некая тайна. Однажды – Хале было всего пять лет (скажи: Галя – Хала, отвечала она) – когда Кирик укладывал ее спать (Вероника была тогда в отъезде, в Москве), он вдруг с дрожью заметил на розовых детских руках перепонки меж пальцами, как у водоплавающих птиц. Тоненькие такие, но совершенно отчетливые, тоже – розовые, простертые почти до ногтей. От испуга чуть было не закричал. Перепончатая синдактилия, как он выяснил позже, перелистав медицинский словарь. Ничего страшного, устраняется косметической операцией. Но самое поразительное, что утром схлынуло, будто сон. Никаких перепонок, руки как руки, сдобные детские пальчики, припухлые вдоль фаланг. Веронику он загружать этим не стал. Тут же начался бы безумный бег по врачам. Тем более, что ничего подобного больше не было. Хотя Кирик подозревает, что перепонки иногда появляются и сейчас. Только Хала теперь их убирает сама. Он ей ни разу об этом даже не намекал.
Ночью ему долго не удается заснуть. Стоит прикрыть глаза и тут же всплывают то расплывчатая морда Дурдомера – трутся друг о друга грубые мясные шматы, то сонм корчащихся ужасных членистоногих, наколотых на булавки, то уходящий в землю туннель метро, откуда вместе с напором воздуха поднимается мрак. А если глаза открыть, то проступает из темноты мутный прямоугольник окна. Кажется, что за ним жизни нет. И ведь ее, как он понимает, действительно нет: то, что есть, это не жизнь, а ее уплощенное, как на экране, отображение. Мы живем в какой-то вымороченной реальности, думает он, и чтобы в этой шизоидальной реальности хоть как-то существовать, надо либо сливаться с пейзажем, не выделяться, быть никем и ничем, либо уметь рвать других на куски, демонстрируя время от времени кровавый оскал. Здесь надо обладать особой стервозностью, желанием протолкаться, всех растоптать, унизить, повергнуть в прах. Он знает, что этой стервозности у него нет, у Халы – тем более. И если он сам уже как-то научился сливаться с пейзажем, овладел мастерством быть никем и ничем, то Хала, доверчиво глядя, бредет себе, как новорожденная лань. Она буквально напрашивается на звериный рык, и Кирик отчетливо понимает, что не сможет ее защитить. Он смотрит в галлюциногенную, бессмысленную муть за окном и чувствует, как она постепенно растворяет его.
Далее все повторяется, будто вязкий кошмар. Кирик снова шагает на стелющийся, точно водопад, эскалатор. Он снова видит странно пустые ступени, бегущие вниз. И такие же пустые ступени, всплывающие наверх. Станция снова закрыта. Снова дежурная на длинной платформе машет ему рукой. Снова – железная лесенка, и снова распахивается оплетенный проводами туннель. Только теперь это уже совершенно другая станция и другая ветка метро, ведущая не на запад города, а на восток. И людей здесь скопилось уже значительно больше. Кирик видит трех полузнакомых ему сотрудников МЧС, главу комитета по транспорту с заместителем и секретарем, две группы экспертов, группу ремонтников в рабочих комбинезонах. А служащих метрополитена вообще не счесть: они, словно ратники, готовые ринуться в бой, окружают двух грузных людей, набычившихся на Дурдомера. В воздухе стоит не то чтобы крик, но шинкуют его такие яростные голоса, что подземные демоны, вероятно, забились в самые дальние закоулки.
Это, впрочем, понятно. Кирик знает уже, что сбой произошел в восемь утра – самый «злой» час пик, когда плотная человеческая волна течет из новостроек в центр города. И хотя комитет по транспорту – это ясно из реплик – сразу же перебросил сюда десяток автобусов, затор образовался неимоверный: даже сейчас, когда время уже приближается к десяти, наземный транспорт штурмом берут осатанелые толпы. К тому же (это сообщает ему уже Васьваныч), целых два поезда застряли внутри туннелей, была паника, пассажиров пришлось выводить оттуда по шпалам. А это уже подлинное ЧП. Тем более что происходит оно два дня подряд. Граждане в таких случаях начинают дубасить жалобами администрацию, администрация, в свою очередь, начинает дубасить соответствующий комитет, комитет, чтобы не остаться в долгу, дубасит всех, кто имеет к этому хоть какое-нибудь отношение. Главный удар, конечно, обрушится на метро, но и им, как считает Васьваныч, тоже неслабо перепадет. Идет ковровое бомбометание; в общем – ложись, замри и голову не поднимай.
- Нет, чтобы мне в отпуск на неделю раньше уйти, - вздыхает он, - сейчас бы забот не знал.
Кирик тем не менее ложиться и замирать не намерен. У него в рукаве есть джокер, который он собирается выбросить в подходящий момент. Когда минут сорок назад он, опаздывая, бежал по проспекту, ему позвонил возбужденно-радостный Морковец и сообщил сногсшибательное известие. Оказывается, за ночь муравьи разгрызли пластмассовую крышку на баночке – так что ни крошки, вы представляете, ни крошки от нее не найти! – а заодно обглодали около метра провода на стене.
- Короткое замыкание!.. Почему меня и вытащили на работу прямо с утра!..
Морковец булькает от восторга и кричит, что это все же, наверное, какой-то неизвестный науке вид. Ему срочно требуются дополнительные экземпляры. Кирик, быстро соображая, заявляет в ответ, что дополнительные экземпляры ему, разумеется, будут, а пока пусть срочно пришлет свое предварительное заключение. Только посолидней, пожалуйста, я вас прошу, чтобы выглядело – как документ.
Сейчас его смартфон противно пищит, открываются мелкие буковки текста, Кирик наскоро пробегает по ним глазами, а потом аккуратно проталкивается к Дурдомеру и, дождавшись пробела в кипении административных страстей, нарочито скрипучим голосом сообщает, что им получено заключение биологической экспертизы. После чего таким же скрипучим голосом зачитывает его – за абзацем абзац.
Наступает потрясающая тишина. Джокер, который выбросил Кирик, переворачивает всю игру. Слышно, как интеллигентно матюгается бригада ремонтников, разворачивающая временный кабель. Слышно, как чуть завывает в туннеле черный сквозняк. Но уже через половину секунды образуется какофонический взрыв. Представитель поставщика, Игорь Клюк, взмахивает документами и кричит: «Вот видите!.. Мы здесь ни при чем!..» – Метростроевцы, перебивая друг друга, вопрошают, почему сразу не был поставлен в известность Горсанэпиднадзор?.. Ребята из МЧС хором требуют, чтобы немедленно был оформлен какой-то дополнительный акт. Остальные присутствующие тоже подают голоса. Словом, воцаряется привычная рабочая атмосфера. Всех, однако, перекрывает чугунный приказ Дурдомера, исходящий как будто не из него, а откуда-то с громовых небес: «Через два часа у меня в кабинете!» – После чего Дурдомер поворачивается и уходит. А Кирика дергает за рукав ухмыляющийся Васьваныч:
- Ну, ты даешь! Всех уел! Молодец!.. Пойдем, я тебя подвезу…
По дороге Васьваныч рассказывает, что у них были за танцы с молью. Как всегда, история в его исполнении превращается в захватывающий многосерийный триллер. Месяца два назад – посреди ночи, заметь! – они получили вызов из Торгового центра на проспекте Большевиков. Причем по содержанию вызова нельзя было понять, что там собственно произошло. Абонент, как позже выяснилось охранник центра, просто вопил, что летит отовсюду страшная моль, нападает на всех, не отбиться, сейчас всех сожрет! Диспетчер сначала решил, что это наркоман или псих, но нет – тот адрес назвал, свою фамилию, от какой фирмы работает.
- Ну, в общем, приехали мы туда минут через двадцать. Видим – картина маслом, шо там, звиняюсь, ваш Сальвадор Дали. Здоровенная такая чувырла, аж в пять этажей, все стены насквозь стеклянные, везде горит свет. Охранник потом рассказал, что как услышал шорох – сразу зажег. А главное, за стеклом будто снежный буран – так и бьется, так и накатывается волнами изнутри. То ли пух белый летит, то ли что. И кидается навстречу нам человек: словно пугало, весь в лохмотьях, сквозь дыры голые локти и коленки торчат. Вопит то же самое, что в телефон: летит, дескать, жуткая людоедская моль, жрет на ходу, второй охранник, значит, как закрутился в ней, так и кирдык. Центр этот, оказывается, одеждой и обувью торговал… Ну мы – что? Один пистолет макарова у нас на двоих. Я говорю напарнику: давай, Рашид, вызывать пожарных. Напарник у меня из мигрантов, но – понимающий человек. Приехали две машины, залили пеной все пять этажей. Потом второго охранника обнаружили – забился бедняга в подсобку, сидел там тихо, как мышь.
- А дальше? – интересуется Кирик.
- Что дальше? Представил я, как положено, рапорт, и все. Шума никакого особого не было. Фирма, которой центр этот принадлежал, естественно, спустила дело на тормозах. Ну, Марковец официальное заключение написал: эксплозивная пролиферация тинеола – это он по латыни – вызванная специфическими условиями содержания. Про влажность что-то мудреное загрузил, про аномальный температурный режим. Смысл был такой, что сначала там личинки дико размножились, накопились, распространились где-то внутри, а потом вдруг, все разом, начали превращаться в бабочек. Между прочим, сама моль вещей не жрет: зубов у нее нет, жрут только эти… личинки.
- И откуда, Васьваныч, ты все знаешь?
Васьваныч покряхтывает от удовольствия.
- Википедию читать надо, - снисходительно поясняет он.
А совещание неожиданно превращается в катастрофу. Это тем более странно, что никакой катастрофы никто, в общем, не ждет. Все готовы к рутинному мероприятию, где после соответствующих бюрократических процедур, будут подведены предварительные итоги. Оно и начинается как рутинное. Дурдомер произносит несколько мутных фраз, из которых следует, что ситуация складывается не слишком благоприятная, уже поступило множество жалоб от горожан, губернатор высказался в том духе, что следует взять это дело под особый контроль, мы больше не можем допустить сбоев в работе метро, от нас ждут ответственных и быстрых решений. Ольга записывает его выступление на диктофон. Далее оно будет распечатано, откорректировано, вновь распечатано, подшито в соответствующий отчет и в случае каких-либо осложнений Дурдомер прикроется им как щитом. Типичная реакция бюрократа: чем больше подобных бумаг, тем спокойнее жить.
Затем как эксперт минут десять нудит Морковец. Собственно, повторяет он то, что Кирик уже слышал от него утром по телефону. Изоляция кабеля скорее всего разгрызена муравьями, мономориум фараонис, правда, можно предположить, что на этой морфо-генетической базе возник новый подвид. Причем вряд ли пластмассовая оплетка используется им как пища, более вероятно, что она идет на построение гнезд. Хотя и первое, как подчеркивает Морковец, не исключено. Для окончательных выводов здесь требуются дополнительные исследования. Во всяком случае, ясно одно: учитывая способность мономориум фараонис к быстрому размножению, то есть к неограниченной в данной экосистеме пролиферации гнезд, меры по ликвидации его репродуктивных зон следует принимать немедленно.
Все это Морковец излагает, как принято: округлыми, длинными фразами, средне-бюрократическим, неудобовоспринимаемым языком. Именно так и должен выступать серьезный эксперт. Вместе с тем Кирик чувствует в его голосе какую-то нервность, какую-то эмоциональную напряженность, которую, вероятно, не ощущает никто, кроме него. Точно Морковец хотел бы сказать больше, чем говорит, но не решается в силу неких непонятных причин.
Впрочем, возможно, что Кирику это только кажется. Разговор после данного выступления переходит в сферу практических действий. Вспыхивает даже небольшая дискуссия. Представитель санитарно-эпидемического надзора сообщает, что они готовы этой же ночью провести тотальную дезинфекцию очагов, но тогда оба зараженных участка придется по крайней мере на сутки закрыть: ПДК (предельно допустимая концентрация ядовитых веществ) там будет в несколько раз выше нормы. Против этого яростно возражают представители метрополитена. Да вы представляете, что будет, если закрыть эти шесть станций? Транспортный коллапс в двух спальных районах!.. Вообразите себе!.. Нам никто этого не разрешит!.. Да, но нам также никто не позволит подвергать опасности здоровье людей!.. В конце концов договариваются о том, что с шести утра, когда пойдут первые поезда, на всех станциях, подвергшихся обработке, каждый час будут производиться замеры воздуха на наличие опасных веществ, и если ПДК будет где-то превышена, станции закроют на экстренное проветривание. Дискуссия после этого выдыхается. Все понимают, что множество темпераментных фраз было произнесено исключительно для протокола. Просто еще одна бумага с печатями на бюрократический щит.