Футуроцид: Танцуют все

Сосед героя острит:

- Это после визита к Большому Брату…

Имеется в виду книга Оруэлла, известная, по-видимому, не только «у нас», но и «у них».

Словно разрывается пелена.

Главный герой ощущает, как по залу прокатывается темное дуновение.

Или ему это только кажется?

Однако в сердце – озноб.

Вот такой многозначительный сюжетный зачин. И, может быть, это осталось бы просто трепом, призрачным разговором, который как дым, как хмель рассеялся бы уже через пару часов, но иногда возникают в жизни удивительные мгновения: упало яблоко, стукнув по голове, прозвучало в тишине несколько странных нот – человек встрепенулся, прислушался, обомлел… Нечто подобное происходит и с главным героем. Будто некая искра проскакивает у него в глубине – потрескивая, замыкает контакты. Он неожиданно чувствует, что разговоры эти не просто так, что скрывается за ними некая чертовщинка, некие тени, призраки, шепчущиеся на неведомом языке.

Все окружающее вдруг отдаляется.

Вдруг начинает тихо звенеть воздух – вибрирует в нем неведомая струна.

Короче, возвращаясь домой в неторопливом московском троллейбусе, стоя у светофора на перекрестке, срезая угол к своему переулку через бульвар, герой уже знает, что прикоснулся к чему-то значительному, обнаружил нечто такое, на что, видимо, стоит потратить время и силы. Ведь дело тут не только в удавке, которую затягивает на горле прессы российская власть. Даже в удавке, даже в петлей на шее можно дышать. Вспомним того же Фучика. В конце концов существует в России традиция эзопова языка.

Нет, за всем этим скрывается что-то еще.

Он весь дрожит. Он – словно ретривер, почуявший след в камышах. Его это вдохновляет. Он не догадывается пока, что есть в жизни тайны, к коим лучше не прикасаться, есть такие сферы нашего бытия, о коих лучше не подозревать. Даже не поворачиваться в ту сторону. Иначе рискуешь увидеть мир, в котором просто не захочется жить.

Не будем подробно рассказывать о его первых шагах. Этому посвящены четыре последующие главы романа. Написаны они в жанре классического детектива, и, надо признать, читаются с неослабевающим интересом. Это явная удача автора: сюжет ни на секунду не отпускает, атмосфера повествования непрерывно сгущается, напряжение возрастает до грозовых просверков над головой.

Уже поиски в интернете дают герою интересный материал. Выясняется, что данная тема активно и темпераментно обсуждается на различных непрофессиональных форумах. И хотя ничего существенного, по крайней мере с точки зрения журналиста, обнаружить не удается, у него тем не менее крепнет догадка, что это не просто досужая болтовня. Где-то и в самом деле есть подземный огонь, тление, вселяющее испуг запахом гари. А когда герой, составив предварительный список, пытается переговорить с людьми, которые, по его мнению, могут прояснить данный вопрос, подозрения его усиливаются еще больше.

Кстати, такой прием, характерный именно для классического детектива – персонаж, ведущий расследование, встречается со множеством самых разных людей, - эффективен тем, что позволяет создать социально-психологическую картину общества. И автор романа этим приемом умело пользуется. Перед нами проходит целая галерея лиц, по которым нетрудно диагностировать состояние «того мира». Чего стоит, например, образ некоего Федора Лодкина, депутата Государственной Думы от патриотических сил, у которого в доме нет ни одной вещи отечественного производства. Или образ Конст. Пасаденского (так он подписывает свои статьи), борца за права человека, считающего, что всех врагов демократии надо расстреливать без суда.

Тем не менее список удается разделить на три категории. Во-первых, люди, которые ничего не знают и знать об этом ничего не хотят. Они занимаются только собственными делами и отторгают все, что может им помешать. Они, естественно, в большинстве. Во-вторых, люди, которые, вероятно, слышали о чем-то таком, но, как и первую категорию, их это абсолютно не интересует. Они тоже предпочитают заниматься собственными делами: извините, честное слово, не до того… И наконец, категория третья, вычислить которую удается с большим трудом. Это люди, насколько можно судить, несомненно, осведомленные, посвященные в суть, возможно даже знающие о неких внутренних рычагах, но по каким-то причинам, скорее всего в силу именно этого знания, предпочитающие держать язык за зубами. Одни с первых же минут разговора, едва поняв, о чем идет речь, под разными предлогами прерывают беседу, другие, несколько позже, когда у героя уже образуется соответствующий ореол, просто отказываются с ним встречаться, сбрасывают телефонный звонок, не отвечают на смс, а кое-кто даже отчетливо намекает ему, что в это дело лучше не лезть. Не стоит, слишком рискованно. И это окончательно убеждает героя, что он идет верным путем.

Однако тут же становится очевидной и ограниченность его сил. Ведь несмотря на два месяца интенсивного поиска, кстати отвлекающего героя от основных профессиональных занятий, несмотря на множество встреч, откровений, бесед (распечатки их занимают уже целую папку), он фактически ничего нового не узнает. Да, тайна действительно существует. Да, по-видимому, она относится к того рода тайнам, которые охраняются с особым тщанием, имея соответствующий служебный гриф. Однако совершенно не ясно, в чем эта тайна заключена и почему даже разговоры о ней вызывают у всех причастных такое сильное отторжение? Герой точно стоит перед закрытой дверью. Саму дверь он видит и даже различает слабенькие полоски света, пробивающиеся из щелей. Но дверь на замке, пройти невозможно, у него нет ключа, чтобы ее отпереть.

И все-таки его усилия не напрасны. Тот ореол, который возникает вокруг него в процессе расследования, шепотки, слухи, сплетни, мгновенно разлетающиеся по журналистской Москве, начинают играть свою роль. Темнота, окутывающая тайну, слегка развеивается. Однажды утром, проверяя электронную почту, герой обнаруживает, что кто-то переслал ему внушительный набор документов. Причем, как выясняется позже, посланы они были из интернет-кафе в новостройках, под псевдонимом, без каких-либо дополнительных реквизитов, и потому отправителя их установить затруднительно.

Сами же документы весьма любопытны. Оказывается, кто-то уже проводил аналогичные поиски прошлом году, но, в отличие от героя романа, сделал это более квалифицированно. Во всяком случае, версия, которая тут вырисовывается, хотя и выглядит фантастической, но позволяет перевести подозрения в нечто конкретное. Если выделить суть, то она выглядит так. Примерно месяцев пять назад к журналисту К., пишущему независимые политические обзоры, явились ночью люди, представившиеся работниками спецслужб, что интересно – НКВД (народный комиссариат внутренних дел СССР, существовавший в тридцатых годах), объявили К., что он арестован, и, несмотря на решительные протесты, увезли его для допроса. То же самое произошло еще с несколькими обозревателями. Причем все подвергшиеся аресту отмечали ряд странных деталей. Во-первых, сотрудники органов, осуществлявшие задержание, были и в самом деле одеты в гимнастерки довоенного образца: даже знаки различий у них были малиновые, в петлицах. Во-вторых, сажали задержанных в классический «воронок» – черную, допотопного вида машину, как будто вынырнувшую из прошлого. И в-третьих, той же стилистике ретро соответствовал кабинет, куда их всех доставляли: на стене – портреты Сталина и Дзержинского, канцелярские стол и стулья – явно старомодного образца, лампа под колесом абажура – тоже как будто сошедшая с кинолент той эпохи. Задержанные словно проваливались на девять десятилетий назад. Характерно, что следователи, к которым подчиненные обращались со словами «товарищ», предъявляли, невзирая на лица, одно и то же стандартное обвинение в антисоветской деятельности. При этом использовались такие клише, как «враг народа», «диверсии», «саботаж», «участие в подрывной троцкистской контрреволюционной организации», «шпионаж в пользу иностранного государства». А когда задержанные пытались выразить возмущение подобными методами, к ним применялось то, что на юридическом языке называется «мерами физического воздействия». Говоря проще, задержанных избивали, причем с жестокостью, от которой нынешняя эпоха уже отвыкла.

Далее события развивались по двум сценариям. Либо человек продолжал упорствовать, например требуя адвоката, ничего не подписывал, и тогда он исчезал навсегда, вероятно, отправленный по этапу в один из тамошних лагерей (правда, об этом сценарии мы можем только догадываться), либо он подтверждал все предъявленные ему обвинения, называл сообщников по «контрреволюционной организации» (в основном, конечно, друзей и приятелей), давал развернутую характеристику их антисоветских высказываний и деятельности». В этом случае ему приказывали скрепить признания подписью и отправляли в камеру, находящуюся в том же здании. А затем происходило самое удивительное. Аресты производились ночью, как можно вычислить, опираясь, правда, на очень противоречивые данные, в промежутке где-то между двумя и тремя часами, что соответствовало практике тех давних времен, допрос продолжался тоже около двух-трех часов, следовательно, в камеру задержанный попадал лишь под утро, и, как только проникали к нему первые лучи солнца, как только мрак заключения сменялся проблесками рассвета из узкой щели окна, вдруг оказывалось, что вместо камеры, которую фигурант, как правило, не мог описать, он пребывает в пустой квартире, никем, естественно, не охраняемой, в заброшенном здании, поставленном, вероятно, в очередь на капитальный ремонт. Задержанный в конце концов выкарабкивался оттуда и с большими или меньшими трудностями добирался до дома. И если бы не ссадины и кровоподтеки на теле, если бы не воспоминания членов семьи о том, как его уводили, то все это можно было бы считать дурным сном. Кстати, по заявлениям некоторых потерпевших, сделанным, по-видимому, сгоряча, несколько раз предпринимались попытки установить места их заключения. Никаких результатов они, конечно, не дали. Были действительно выявлены по приметам пустые, иногда замусоренные бомжами, законсервированные дома, где ничего, подтверждающего показания, однако, не обнаружилось. Ни кабинетов, ни портретов на стенах, ни мебели, ни камер заключения, ни людей. Ничто не свидетельствовало об их тайном использовании. К тому же все рискнувшие подать заявление через какое-то время были взяты вторично – и сгинули, исчезли уже навсегда. Что, разумеется, было знаком к молчанию для остальных.

Что же касается официальной стороны дела, то несмотря на настойчивость родственников и коллег, обращавшихся в самые высокие следственные инстанции, ни полиция, ни оперативный розыск исчезнувших найти не смогли. Не было никаких зацепок, никаких ниточек, обещавших перспективную разработку. Наличествовал лишь один странный факт. Жена журналиста Д., пропавшего данным образом еще в самом начале событий, месяца через три получила от него мятое, в грязноватом конверте нестандартного образца письмо, где большая часть текста была тщательно вымарана фиолетовыми чернилами. В сохранившихся же строках Д. сообщал, что он жив, здоров и просил прислать ему теплые вещи. Штемпель на конверте был смазан, в качестве обратного адреса стояли непонятные буквы и цифры. Сотрудник одной из правозащитных организаций предположил, что это может быть какой-то сталинский лагерь в районе Перми. Посылка, которую жена пропавшего Д. все же рискнула отправить, через две недели вернулась с пометкой, что подобного адреса не существует. Этот след тоже вел в никуда.

К документам была приложена сопроводительная записка, где указывалось, что главный герой может распорядиться данным материалом по своему усмотрению: напечатать его в любом виде, под любой фамилией, в любом издании. И короткое добавление: «Я очень надеюсь на вас».

Все.

Вместо подписи – грустный смайлик, из глаза которого синей каплей сползает слеза.

***

Вот на какое распутье он попадает. Положение непростое, трудно выбрать правильную дорогу. С одной стороны, имеется явно сенсационный материал: российские «эскадроны смерти», которые уже несколько месяцев проводят скрытые санкции устрашения. Можно себе представить, какой – даже в нынешней «придавленной» ситуации – это вызовет общественный резонанс. Как вспыхнут те, над кем покачивается на тонком волосе такой же дамоклов меч. А с другой стороны, у него нет убедительных доказательств. Лишь - слухи, домыслы, разговоры, все – из вторых-третьих рук. Настоящую публикацию с такой фактурой не сделаешь. Это ведь не про крыс-мутантов живописать. К тому же наработанное за последние годы чутье подсказывает ему, что копать дальше и в самом деле опасно. Его ведь не случайно предупреждали. Это затаившийся динамит. Рвануть может так, что не останется ничего.

Герой пребывает в нерешительности. Надо ли ему ступать на это минное поле? Следует ли дразнить демонов, навевающих крыльями ночи беспросветную жуть? Не лучше ли обойти бездну по краю? В конце концов, где взять сказочный меч, чтобы повергнуть дракона?

Сомнения его столь сильны, что в течение двух недель после получения документов он никаких дальнейших шагов не предпринимает: бродит по вечерней Москве, болтает с приятелями, сидит допоздна в клубах, которые за последние годы расплодились в неимоверном количестве. Благо такая возможность у него имеется. Ему заказали серию репортажей о ночной жизни столицы. Это, на наш взгляд, очень удачный сюжетный ход. Поскольку чем более герой знакомится с этой стороной жизни, чем глубже погружается он в ту причудливую атмосферу, о которой раньше, как и большинство нормальных людей, представления не имел, тем очевиднее для него становится удручающая уродливость современности. Ночной облик столицы с «голубыми», «розовыми», «трансгендерными» и прочими заведениями, с умопомрачительными ценами в ресторанах, с фишками, небрежно ссыпаемыми на сукно игорных столов, с полураздетыми кривляющимися девицами у микрофонов, со всевозможными шоу, где ряженые придурки веселят зрителей тупыми скабрезностями, с яркой, как россыпи мухоморов, агрессивной рекламой, со скрежещущей музыкой, с караоке, с бесконечными трелями сотовых телефонов – вся эта навороченная среда, искусственная и реальная одновременно, гнусная слизь, ночные выделения, скапливающиеся в кишках мегаполиса, ничего, кроме отвращения, у него не вызывают. Неужели все это лучше, чем советская затхлая, но все же внешне пристойная повседневность? Неужели свобода неизбежно должна порождать такие патологические маргиналии?

Особое же впечатление на него производит знакомство с одним из «хозяев жизни», случившееся в заведении «Чичиков-клуб». Название, как видим, весьма характерное. Принимая, по-видимому, главного героя за своего – а кого еще можно встретить в подобном торчке? – этот очумевший от возлияний «утюг», между прочим, в поношенном свитере, в стертых джинсах, такой ныне у них, оказывается, писк моды, почесывая хрящеватое ухо, оттопыривая губу, высказывается в том духе, что Россию давно пора возрождать монархию и крепостное право. Смерды, все эти очумелые нищеброды, должны знать свое место. Кнут и пряник – вот, что нам требуется. Кнут для тех, кто скалит зубы и щурится, пряник – тем, кто верно служит и безоговорочно подчиняется. Вот тогда и воцарится в этой стране порядок. Вот тогда мы станем воистину Великой державой. А то, извини, брателло, только и думаешь, как бы успеть отсюда свалить. Нет уверенности в завтрашнем дне… – Он сопит, страшновато подмигивает, шумно жует, и герой, тоже уже слегка очумевший от выпитого, внезапно чувствует, что все это как-то связано между собой: мрачная тень, проступающая из документов в письме, шепотки, разговоры, ночная сумасшедшая круговерть, «пузыри жизни», трясущиеся на грани реальности. Есть между ними какой-то внутренний резонанс. Одно порождает другое.

И не меньшее впечатление производит на него беседа с главным редактором, дружеская, откровенная, которому главный герой романа после долгих сомнений все-таки передает документы. Во-первых, становится очевидным, что для того данная информация новостью не является: что-то подобное он уже где-то слышал. А во-вторых, чего и следовало ожидать, главред вовсе не жаждет ввязываться в это дело. Позиция у него ясная и простая. Это, конечно, сенсация, динамит, новый Уотергейт, который скорее всего прогремит на весь мир, уникальный шанс одним махом вырваться в первый ряд журналистики. Купоны потом можно будет стричь много лет. Однако, если посмотреть здраво: нам это надо? Что мы, сейчас плохо живем? Ты вон, по слухам, машину менять собрался, у меня – ты знаешь – идет загородное строительство. А ну как все это вдруг посыплется?.. Зачем раскачивать лодку, цитируя известное высказывание президента, спрашивает главный редактор. И приводит еще один аргумент, напоминая герою, кто, собственно, финансирует их газету. Олигарх, ближайший друг президента. Мы же его этим подставим, думаешь он обрадуется? Оба через секунду вылетим вверх тормашками. В общем, завершая беседу, говорит главред, подвиги хорошо совершать в двадцать лет, пока еще хватает энтузиазма. Пока в башке – гул, пока терять нечего. Когда тебе сорок – это уже ни к чему. Что-то больше не тянет переворачивать мир. Знаешь, давай как-нибудь обойдемся без славы и подвигов…

Вот такое объяснение у них происходит. И, наверное, в другой ситуации, поостыв, герой без труда принял бы этот жизненный прагматизм. Ведь в действительности он никакой не герой. Он – обыкновенный рядовой человек, его тоже отнюдь не тянет на героические свершения. Он, разумеется, тоже предпочел бы спокойную жизнь. Однако здесь присутствуют обстоятельства, вносящие в повествование неожиданные тона.

Автор очень своевременно вводит в сюжет любовную линию. Собственно, обнаруживает она себя уже в начале романа. Однако только сейчас, когда главный герой оказывается под прицелом, становится ясным, какое это имеет значение. Приятельница его – тоже из журналистики. Прихоть судьбы: познакомились на одном из презентационных мероприятий. Правда, в отличие от героя, пишущего как бы для всех, специализируется она на глянце, имеющем устойчивую целевую аудиторию. Зарабатывает поэтому почти вдвое больше, чем он. Затрагивает в основном вечную дамскую тему: знаменитые женщины, знаменитые жены, знаменитые подруги, фаворитки, любовницы, пленницы времени, пленницы исторических обстоятельств, вершительницы судеб, законодательницы моды, веяний, настроений. И так далее и тому подобное. Вместе с тем она не чурается и прикладных, чисто домашних мотивов: как устроить, как приготовить, во что одеться, куда пойти, как привлечь, как успокоить, как удержать, если возникает угроза распада. Легкие, необременительные материалы, написанные в разговорной доверительной интонации. Сама она подобным советам, конечно, не следует. Говорит об этом с иронией, но без обычного для журналистов цинизма: если кому-нибудь помогает, ну – ради бога.

Отношения у них столь же зыбкие, как все вокруг. Их знакомство, назовем это так, продолжается уже больше года. Время вроде бы вполне достаточное для того, чтобы определиться. Тем не менее ни тот, ни другой решительного шага не делают. Давит груз прошлого. У него – скоропалительная женитьба, мучительная семья, развалившаяся буквально через несколько месяцев. У нее – такой же краткий период замужества, пертурбации, о которых она предпочитает не вспоминать. Негативный опыт имеется у обоих. Поэтому они не торопятся вновь нырнуть в этот омут. И вместе с тем друг без друга уже не могут.

В книге хорошо передан сопутствующий антураж: громадный город, обращенный не столько к стране, сколько ко всему миру, лавины транспорта, вечные пробки на улицах, кичливые небоскребы, толпы в метро, лихорадочная, ни минуты покоя, обманчивая, изматывающая московская жизнь, гул, кипение, безумствующие огни соблазнов и среди этого – двое людей, которых тянет друг к другу. Для дальнейших событий здесь существенно то, что, наверное, отталкиваясь от предшествующих отношений, эти двое начинают друг друга идеализировать. Ждать несколько большего, чем каждый из них может дать. В обычной жизни это не слишком опасно, хотя тоже, как правило, порождает микроскопические трещинки отношений: трудно смириться с неоправдавшимися надеждами. В той же ситуации, которая складывается в романе, это придает действию решающий сюжетный толчок. Будучи посвященной в суть этой истории, героиня, носящая имя Илона (в действительности – Елена, но для глянца выбрала себе такой псевдоним), реагирует на нее вполне однозначно. Она, конечно, ничего не советует герою повествования, ничего от него не требует, не пытается продвинуть его ни к какому пути, но совершенно ясно, что, преувеличивая его достоинства, ждет от него вполне определенных поступков. Она воспринимает героя в контексте его же статей, критические намеки которых ей как журналисту достаточно очевидны. И чтобы не вызвать разочарования, он вынужден поступать именно так.

Как ни странно, герой и сам к этому склонен. Автор не случайно с такой тщательностью выписывает ночную накипь столицы. Герою и в самом деле отвратительны все эти российские нувориши, вынырнувшие неизвестно откуда, все эти хозяева жизни, одуревшие от власти, вседозволенности и денег, весь этот цирк, паноптикум, бестиарий – жрущий, пьющий, мычащий, совокупляющийся. Все, что образует сейчас тухлое пузырение времени. Он как раз в эти дни читает прессу периода перестройки, и его поражает буря эмоций, захлестывавшая тогда всю страну. Сколько тогда было прекрасных мечтаний! Какой был искренний, неподдельный, исполненный страсти энтузиазм! Какая открытость будущему! Какая эпоха надежд, что Россия, разорвавшая путы СССР, станет наконец современной, свободной, справедливой и счастливой страной. И к чему в итоге это все привело? Ведь возрождается тот же самый Советский Союз, слегка задрапированный одеяниями современности. Тот же, как Брежнев, несменяемый президент, регулярно избираемый якобы волей народа, то же отсутствие оппозиции, которую жестко и тщательно зачищают, тот же контроль над прессой, та же цензура, разве что в иной упаковке, тот же застой в экономике как следствие социального и политического застоя, тот же сумрачный горизонт, не предвещающий уже никакого светлого будущего, медленное протухание, точнее – гниение, подергивающееся серой плесенью. Разве этого мы хотели тридцать пять лет назад, выходя на митинги и демонстрации? Разве этого желали, голосуя против партийной номенклатуры? Почему все получилось именно так?

Чтение перестроечной прессы, несомненно, воздействует на героя романа. Прошлое не исчезает бесследно, оно звучит – надо лишь прислушаться к гулу, доносящемуся сквозь толщу десятилетий. И романтические стремления тоже не умирают. Герой не то чтобы чувствует свою ответственность за происходящее, но что-то такое подталкивает его изнутри. Какие-то сохранившиеся иллюзии, какое-то эхо, звучащее в душе до сих пор.

Ведь ясно же, что дальше так жить нельзя.

В общем, разбуженный дуновением прошлого, он делает опрометчивый шаг.

В координатах сюжета шаг этот вполне очевиден. Для апелляции к власти или к общественному сознанию герою романа нужны неопровержимые доказательства. Ему требуется ясное документальное подтверждение того факта, что некая сила (организация), что бы она собою ни представляла, пытается изменить политический облик страны, действуя при этом незаконными методами. Очевидны и усилия, предпринимаемые героем. Если доказательств не существует, то их надо заполучить. Создать провоцирующую ситуацию. Ему приходит в голову интересный эксперимент. Вместе с главредом газеты, который, после сомнений и колебаний все-таки тоже заражается этой идеей, он изготавливает «информационную куклу»: серию репортажей, представляющую собой компиляцию тех резких материалов, которые уже пробуждали «призраков ночи». Это, разумеется, плагиат. Но не все ли равно. Он не видит другого способа вызвать огонь на себя. А кроме того, соответствующим образом подготавливается сцена будущего спектакля. Герой вовсе не жаждет пройти по данному пути до конца. В его задачу это не входит. Будет достаточно, если «демоны» просто обнаружатся во плоти. И потому устанавливаются скрытые видеокамеры: одна в прихожей, охватывающая прежде всего наружную дверь, другая – на площадке, перед квартирой, нацеленная на лестницу, а третью, это уже для вящей надежности, обязан иметь при себе сотрудник частного сыскного агентства, куда они обратились. Согласно договору, он должен непрерывно дежурить на улице и, зафиксировав как нейтральный свидетель приезд/отъезд «воронка», далее в случае необходимости – следовать за похитителями. Правда, предполагается, что до этого не дойдет: помимо видеокамер устанавливается в квартире тревожная сигнализация, там нужно только кнопку нажать – дежурные из полицейского отделения, расположенного неподалеку, соответствующим образом проплаченные, обещают, что группа захвата прибудет на место через четыре минуты. А уж четыре минуты, считает герой романа, он как-нибудь продержаться сумеет.