Нигилизм Льва Толстого

Мешает выполнению этого плана и, соответственно, наступлению Царства Божия власть, так как «все правительства состоят из людей, живущих чужими трудами»1141, «земельная же собственность даёт более, чем что-либо другое, возможность такой жизни»1142. Поэтому «правители и большие землевладельцы не допустят уничтожения земельной собственности»1143, и даже «отнять насилием удерживаемую помещиками землю невозможно потому, что сила всегда была и будет на стороне тех, которые уже забрали власть»1144. «А потому рабочим для того, чтобы освободиться от того угнетения, в котором их держат правители и богатые, есть только одно средство:»1145 «не поддерживать беззакония земельной собственности как насилиями, производимыми войсками, так и работами на помещичьих землях или наймом их»1146, а «поступать более согласно с волей Бога, более по совести, т. е. более нравственно, чем они поступали прежде»1147. Ведь «если рабочие люди теперь идут к помещикам на работы и нанимают их землю, то только потому, что ещё не все понимают ни греха таких поступков, ни всего зла, которое они делают этим своим братьям и самим себе»1148. Поэтому «чем яснее они будут понимать значение своего участия в земельной собственности, тем более и более будет сама собой уничтожаться власть неработающих над работающими»1149.

Таким путём писатель пришёл к необходимости изменения прежде всего общественного сознания. «Надо, чтобы та несомненная истина, которую всегда знали и знают лучшие люди народа, что земля не может быть исключительной собственностью некоторых и что недопущение к земле тех, которым она нужна, есть грех, стало общим сознанием всех людей, чтобы людям стало совестно удерживать землю от тех, которые хотят кормиться на ней, чтобы совестно было так или иначе участвовать в этом удержании земли от нуждающихся, чтобы совестно было владеть землёй, совестно было бы пользоваться трудами людей, принуждённых работать только потому, что от них отнято их законное право на землю. Нужно, чтобы было то, что было с крепостным правом, когда владеть крепостными стало совестно дворянам, помещикам, стало совестно правительству поддерживать эти несправедливые и жестокие узаконения, когда самим крестьянам стало явно, что над ними совершается ничем не оправдываемое беззаконие. То же самое должно быть и с земельной собственностью»1150.

«Людям разъяснена необходимость изменения положения и показана возможность этого (могут быть и изменения, поправки в системе single tax, но основная мысль исполнима), и потому они не могут не сделать того, чего требует их разум. Нужно только, чтобы мысль эта стала общественным мнением»1151, «а общественное мнение одно выше всех царей и властителей управляет всеми делами людей»1152. И «стоит людям поверить в то, что правда не есть то, что говорят вокруг них люди, а то, что говорит человеку его совесть, т. е. бог, и мгновенно исчезнет ложное, искусственно поддерживаемое общественное мнение и установится истинное»1153. И тогда «русский народ <…> разрешит у себя земельный вопрос упразднением земельной собственности и укажет другим народам путь разумной, свободной и счастливой жизни вне промышленного, фабричного, капиталистического насилия и рабства»1154.

«Для того, чтобы осуществилось царство божие, нужно, чтобы все люди начали любить друг друга без различия личностей, семей, народностей»1155. А только «стоит проявиться этой любви христианской в людях, и сами собой, без малейшего усилия, распадутся старые и сложатся те новые формы благой жизни, отсутствие которых представляется людям главным препятствием к осуществлению того, чего уже давно требуют их разум и сердце»1156. И «люди, осуществляя царствие Божие в себе, в своей душе, установят, не стремясь непосредственно к этой цели, то внешнее царство Божие, которого желает всякая душа человеческая»1157. Тогда и «жизнь людей будет совсем другою уже по одному тому, что не будет более того препятствия к проповеди и воспитанию в духе добра, любви и покорности воле Бога, которое существует теперь при признании необходимости и законности правительственного насилия, требующего противного закону Бога, требующего выставления преступного и дурного в виде законного и доброго»1158.

Этому изменению жизни будет способствовать и будущее искусство, которое «будет состоять не из передачи чувств, доступных только некоторым людям богатых классов, как это происходит теперь, а будет только тем искусством, которое осуществляет высшее религиозное сознание людей нашего времени»1159 – «сознание братства людей и блага их во взаимном единении»1160. Поэтому «содержание искусства будущего будет составлять не выражение исключительных чувств: тщеславия, тоски, пресыщенности и сладострастия во всех возможных видах, доступных и интересных только людям, освободившим себя насилием от свойственного людям труда, а будет составлять выражение чувств, испытываемых человеком, живущим свойственной всем людям жизнью, и вытекающих из религиозного сознания нашего времени, или чувств, доступных всем людям без исключения»1161. Такое искусство, естественно, будет лишено «опьяняющих торжественных действий, процессий, служений, памятников, храмов, всякого рода празднований»1162, так как именно составляющие грех опьянения «усиленные движения и в особенности торжественности заставляют мало думающих людей совершать, в то время как они находятся под обаянием этих воздействий, самые нелепые, грубые, губительные и жестокие по-ступки»1163.

Это станет возможным потому, что «искусство будущего будет производиться всеми людьми из народа, которые будут заниматься им тогда, когда они будут чувствовать потребность в такой деятельности»1164. Доступность же художественной деятельности для всех людей будет обеспечена тем, что «в искусстве будущего не только не будет требоваться та сложная техника, которая обезображивает произведения искусства нашего времени и требует большого напряжения и траты времени, но будет требоваться, напротив, ясность, простота и краткость, – те условия, которые приобретаются не механическими упражнениями, а воспитанием вкуса»1165. Поэтому «вместо теперешних профессиональных школ, доступных только некоторым людям, все будут в первоначальных народных школах обучаться музыке и живописи (пению и рисованию) наравне с грамотой, так чтобы всякий человек, получив первые основания живописи и музыки, чувствуя способность и призвание к какому-либо из искусств, мог бы усовершенствоваться в нём»1166, «не получая вознаграждения за свою деятельность»1167, а «зарабатывая своё существование каким-либо трудом»1168.

В целом же в будущем «люди будут точно такие же, как теперь, со всеми свойственными им слабостями и страстями, будут и грешить, будут, может быть, и ссориться, и прелюбодействовать, и отнимать имущество, и даже убивать, но всё это будет исключением, а не правилом, как теперь»1169. Ведь люди уже «не будут признавать добром и необходимым условием жизни организованное насилие, не будут воспитаны злодеяниями правительств, выдаваемыми за добрые дела»1170. И потому «люди будут видеть прогресс не в том, чтобы всё больше и больше захватывать, а в том, чтобы всё меньше и меньше брать от других, а всё больше и больше давать другим; не в том, чтобы увеличивать свою власть, не в том, чтобы всё успешнее и успешнее воевать, а в том, чтобы всё больше и больше смиряться и всё теснее и теснее общаться – люди с людьми и народы с народами»1171. Поэтому в основном Царство Божие будет состоять из «людей целомудренных, борющихся с своими похотями, живущих в любовном общении с соседями среди плодородных полей, садов, лесов, с приручёнными сытыми друзьями-животными»1172, «не отнимая от своей семьи произведений своих трудов для того чтобы в виде податей и пошлин отдавать их на дурные дела неизвестным им людям, и не участвуя ни в насилии, ни в судах, ни в войнах, устраиваемых этими людьми»1173.

Несколько лет Толстой размышлял в таком роде о земном Царстве Божием и препятствиях для его наступления и в 1901 г. подвёл итог своих напряжённых размышлений: «Отыскивая причину зла в мире, я всё углублялся и углублялся. Сначала причиной зла я представлял себе злых людей, потом дурное обществ[енное] устройство, потом то насилие, к[оторое] поддерживает это дурное устройство, потом участие в насилии тех людей, к[оторые] страдают от него (войско), потом отсутствие религии в этих людях, и наконец, пришёл к убеждению, что корень всего религиозн[ое] воспитание. И потому, чтобы исправить зло, надо не сменять людей, не изменять устройство, не нарушать насил[ие], не отговаривать людей от участия в насилии и даже не опровергать ложную и излагать истинную религию, а только воспитывать детей в истинной ре-лигии»1174.

Поскольку ни одну из перечисленных причин зла в мире Лев Николаевич не отрицал, все найденные им способы искоренения зла составили впоследствии единое религиозное учение, которое он кратко изложил в написанной весной 1907 г.1175 статье «Наше жизнепонимание»:

«любовь к ближнему, как к самому себе, и вытекающее из этого правило – поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, мы признаём духовным законом нашей жизни»1176 и поэтому:

«Во 1-х, не признаём ни за какими людьми, ни собранием людей, права насилием или под угрозой насилия отбирать имущества одних людей и передавать его другим (подати).

Во 2-х, не признаём ни за собой, ни за другими людьми права насилием защищать исключительное право пользования какими бы то ни было предметами, а тем менее исключительное право пользования некоторыми частями земли, составляющей общее достояние всех людей.

В 3-х, не признаём ни за собой, ни за какими людьми права насильно привлекать к суду других людей и лишать их имущества, ссылать, заточать в тюрьмы, казнить.

В 4-х, не признаём ни за какими людьми, как бы они ни называли себя, монархами, конституционными или республиканскими правительствами, права собирать, вооружать и приучать людей к убийству, нападать на других людей и, объявив людям другой народности войну, разорять и убивать их.

В 5-х, не признаём ни за собой, ни за какими людьми права под видом церкви или каких-либо воспитательных, образовательных и мнимо просветительных учреждений, поддерживаемых средствами, собранными насилием, руководить совестью и просвещением других людей»1177;

«уничтожить же эти ложные и вредные деятельности в самом их основании мы считаем возможным только одним средством: проявлением нами в своей жизни того высшего закона любви, который мы признаём единственным и несомненно верным руководством человеческой жизни»1178.

Важнейшим мотивом поисков и устранения причин зла для писателя была необходимость доказать, прежде всего самому себе, разумность и благость Бога, представление о которых он вынес из Евангелия (см. гл. 3) и которые оказались в очевидном противоречии с масштабным социальным злом. Льву Николаевичу было совершенно ясно, что «если Бог делает зло, то он не добрый, не любовь, а если он не добрый, то его нет»1179. И наоборот: «Если есть высший разум и любовь, руководящие миром, если есть бог, то не мог он хотеть, чтобы было такое разделение между людьми, чтобы одни не знали, что делать с избытком своих богатств, и швыряли бы без толку плод трудов других людей; другие бы чахли и преждевременно умирали или жили бы мучительной жизнью в непосильной работе. Если есть бог, то это не может и не должно быть»1180. Ведь «Бог не затем сотворил человека, чтобы он мучался, как теперь, a затем, чтобы он был счастлив и радовался и благодарил Бога за ту жизнь, какую он дал ему»1181. Человеку «жить трудно только противно закону жизни, закону Бога. Жизнь же, согласная с ним, есть неперестающая радость до самой смерти и в самой смерти»1182. Именно такой «она всегда была, и будет, и должна быть. Не может не быть потому, что Бог хотел и хочет, чтобы она была такою»1183.

Забыв о конечности человечества (см. гл. 4.2), Толстой пытался решить это острое противоречие при помощи идеи прогресса: «всё существующее неразумно и несовершенно; но всё неразумное постоянно делается более и более разумным и совершенным, и в этом движении от неразумности к разумности, от несовершенства к совершенству – и жизнь и благо человека. Это есть жизнепонимание истинно христианское»1184. «Разумно только то, что не существует, чего нет в действительности, то, что есть только в сознании людей, то, к чему стремятся люди»1185. Следовательно, и «жизнь наша есть только изменение несоответствующих требованиям сознания состояний в состояния, наиболее соответствующие ему»1186. «И потому можно сказать, что разумно совершенствовать мир и себя, как часть этого мира, но никак нельзя сказать, что мир разумен, точно так же как нельзя сказать, что человек неразумен»1187. А «признать всё существующее разумным это всё равно, что <…> отказаться от того, что даёт единственный смысл жизни: значит совершить над собою нравственное самоубийство»1188.

В результате идея прогресса придала учению писателя нормативный характер и превратила его в своеобразную этическую теодицею, учение об обожении человека и мира. Но эта же идея привела и к разрушению учения, когда во время первой русской революции и последовавшей за ней реакции массовый террор, как со стороны революционеров, так и со стороны властей, опроверг постоянство движения общества и мира в целом к более разумному и доброму состоянию.

Неудача Льва Николаевича не удивительна, ведь задача теодицеи не имеет решения, поскольку идея единственного благого начала (Бога) несовместима с фактическим наличием зла в мире. При этом совесть не позволила ему считать благом очевидное зло, хотя он и пытался доказать, что «всё благо, зла нет»1189. Отказаться же от идеи благости Бога он не смог потому, что благой Бог для него был гарантом благополучной загробной жизни: «Смерть страшна ведь только тому, кто не верит в Бога или верит в злого Бога, что то же самое. Для того же, кто верит в Бога, в благость Его, и живёт в этой жизни по Его закону, кто испытал благость Его, для того смерть есть только переход из одного определённого Им состояния (оказавшегося благом) в другое, неизвестное состояние, но Им же определённое и потому долженствующее быть таким же благом»1190.

Поэтому в итоге всё учение последнего периода жизни Толстого о Царстве Божием на земле оказалось лишь интересной, но не удавшейся попыткой создания нового религиозного мировоззрения, «истинной» религии.

◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌

6.2. Ненасилие

Уже в начале 1895 г.1191 в одной из «Трёх притч» Толстой посетовал: «Я говорил, что по учению Христа вся жизнь человека есть борьба со злом, противление злу разумом и любовью, но что из всех средств противления злу Христос исключает одно неразумное средство противления злу насилием, состоящее в том, чтобы бороться со злом злом же. И эти слова мои были поняты так, что я говорю, будто Христос учил тому, что не надо противиться злу. И все те, чья жизнь построена на насилии и кому поэтому дорого насилие, охотно приняли такое перетолкование моих слов и вместе с ним и слов Христа, и было признано, что учение о непротивлении злу есть учение неверное, нелепое, безбожное и зловредное»1192.

Отчасти в этом была виновата духовная цензура – «одно из самых невежественных, продажных, глупых и деспотических учреждений в России»1193, по решениям которого «книги, несогласные в чём-нибудь с религией, признанной за государственную в России, попадающие туда, почти всегда воспрещаются вовсе и сжигаются»1194. Такими действиями цензура препятствовала не только распространению религиозных сочинений писателя, но и просто правильному пониманию его учения. Поспособствовала этому и русская печать, усилиями которой «учение о непротивлении злу насилием <…> было коварно и недобросовестно перетолковано в учение о том, что надо не противиться злу»1195. Однако в не меньшей степени в непонимании был виноват и сам Лев Николаевич, поскольку проповедовал «терпение обид» и в своём Евангелии (см. гл. 3), и в более поздних сочинениях, в которых утверждал, что «единственное средство как для уменьшения в мире насилия, так и для достижения полной свободы, есть только одно: покорное, без борьбы, перенесение какого бы то ни было насилия»1196.

Более точное определение «непротивления» Толстой дал в последнем сборнике мыслей «Путь жизни», где указал, что «учение о непротивлении злу насилием не есть какой-либо новый закон, а есть только указание на неправильно допускаемое людьми отступление от закона любви, есть только указание на то, что всякое допущение насилия против ближнего, во имя ли возмездия или предполагаемого избавления себя или ближнего от зла, несовместимо с любовью»1197.

«Всякий человек знает, что всякое насилие зло»1198. «Всякое насилие состоит в том, что одни люди под угрозой страданий или смерти заставляют других людей делать то, чего не хотят насилуемые. И потому насилуемые делают то, чего они не хотят, только до тех пор, пока они слабее насилующих и не могут избавиться от того, что им угрожает за неисполнение требуемого»1199. Поэтому «всякая деятельность, направленная на устройство жизни других людей посредством насилия, не может служить благу людей, а есть всегда более или менее сознаваемый лицемерный обман, под личиной служения людям скрывающий низкие страсти: тщеславие, гордость, корыстолюбие»1200. И вообще «признание необходимости противления злу насилием есть не что иное, как только оправдание людьми своих привычных, излюбленных пороков: мести, корысти, зависти, честолюбия, властолюбия, гордости, трусости, злости»1201. Такое «допущение противления злу насилием не только не ведёт к единению и согласию людей, но к величайшему раздражению и совершению всякого рода жесточайших преступлений друг против друга, как это мы видим в войнах, революциях и борьбе с ними»1202.

Поскольку «насилие ни к чему, кроме как к увеличению бедствий и страданий, привести не может»1203, «всякое насилие человека над человеком ничем не может быть оправдываемо и есть не только нарушение любви или даже справедливости, но и здравого смысла»1204. И «в четвёртой заповеди Нагорной проповеди <…> ясно и определённо говорится, что нет и не может быть таких условий, при которых возможно бы было отступление от самого простого и первого требования любви: неделания другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали»1205. Так что «нет и не может быть никаких случаев, при которых насилие было бы допустимым»1206, и даже «совершённое над тобой насилие не может служить оправданием насилия с твоей стороны»1207.

При этом учение Христа «состоит в том, что вся жизнь человека должна состоять в борьбе со злом, что другого смысла в жизни нет, но только подчёркнута очевидная и простая истина, что не надо бороться глупым манером: тебя ударили и ты ударь»1208. И это «учение о том, что человек никогда не может и не должен делать насилия ради того, что он считает добром, справедливо уже по одному тому, что то, чтò считается добром и злом, не одно и то же для всех людей. То, что один человек считает злом, есть зло сомнительное (другие считают его добром); насилие же, которое он совершает во имя уничтожения этого зла – побои, увечья, лишение свободы, смерть – уже наверное зло»1209. Следовательно, «непротивление злу насилием ведь означает только то, что средство взаимодействия разумных существ друг на друга должно состоять не в насилии, которое можно допустить только по отношению низших организмов, лишённых рассудка, а в разумном убеждении; и что к этой замене насилия разумным убеждением и должны стремиться все люди, желающие служить благу человечества»1210.

Своё понимание принципа недопустимости насилия Лев Николаевич подробно разъяснил, отвечая на вопрос Муравьева: «Что делать, когда злодей хочет убить беззащитное и дорогое мне существо?»1211. «Истинный христианин <…> может не иметь силы воздержаться от насилия при нападении на любимое им существо, но не может не признать того, что он должен был отдать свою жизнь для защиты любимого существа, но не должен был в каком бы то ни было случае употреблять насилия, которое при сопротивлении всегда кончается убийством»1212. Ведь «с точки зрения христианина любимое существо есть только одно – бог сам в себе и тот бог, который проявляется без исключения во всех людях, и потому исключительно любимого существа для христианина не должно быть. Исключительная любовь есть для христианина та эгоистическая слабость, с которой он должен бороться. Христианин может быть слаб и не в силах преодолеть этой исключительности, но эта исключительность, неполнота исполнения христианского закона, никак не может быть оправданием ещё большего отступления от христианского закона, т. е. употребления насилия против ближнего, которого христианин должен любить, а никак не убивать»1213. «И потому одно, что может и должен человек сделать как в этом, так и во всех подобных случаях, это то, что должно делать всегда во всех возможных случаях: делать то, что он считает должным перед богом, перед своей совестью. Совесть же человека может требовать от него жертвы своей, но никак не чужой жизни»1214.

Этот использованный даже Ильиным1215 и вообще обычно приводимый против непротивления «всем кажущийся неотразимым довод о разбойнике, убивающем или насилующем ребёнка»1216 писатель считал несостоятельным на том основании, что «фантастического разбойника никто не видел, а стонущий от насилия мир – перед глазами всех»1217: «миллионы разбойников, насилующих и детей, и женщин, и взрослых, и стариков, и старух, и всех рабочих людей во имя допущенного права насилия над себе подобными»1218. И «если правило о том, чтобы делать другому то, что ты хочешь, чтобы тебе делали, стало недостаточным против людей, которых в нашем обществе называют убийцами, грабителями и ворами, то только потому, что эти люди составляют часть того огромного большинства народа, которое не переставая поколения за поколениями убивалось, ограблялось и обкрадывалось людьми, вследствие своих суеверий не видящими преступности своих поступков. И потому на вопрос о том, как поступать относительно тех людей, которые будут покушаться на совершение против нас всякого рода насилий, ответ один: перестать делать другому то, чего ты не желаешь, чтобы тебе делали»1219.

«Нет такого нравственного правила, против которого нельзя бы было придумать такого положения, при котором трудно решить, чтó нравственнее: отступить от правила или исполнить его? Но такие придуманные случаи никак не доказывают того, что правила о том, что не надо лгать, красть, убивать, были бы несправедливы. То же и с вопросом непротивления злу насилием; люди знают, что это дурно, но им так хочется продолжать жить насилием, что они все силы своего ума употребляют не на уяснение всего того зла, которое произвело и производит признание человеком права насилия над другим, а на то, чтобы защитить это право»1220.

Толстому было ясно, что «любовь, несовместимая с деланием другому чего себе не хочешь, несовместима поэтому и с ранами, лишением свободы, убийствами других людей, которые всегда неизбежно включены в понятие насилия. И потому можно жить насилием, не признавая закона любви религиозным законом любви; можно жить и по закону любви, не признавая необходимости насилия, но признавать божественными и закон власти, т. е. насилия, и таким же божественным и закон любви, казалось бы, невозможно»1221. И при этом он понимал, что как раз «в этом самом вопиющем противоречии живут все люди нашего времени и в особенности люди христианского мира»1222.

Причину этого Лев Николаевич видел в неразумном сохранении в обществе элементов уже устаревшего образа жизни. «Люди жили прежде зверской жизнью и насиловали и убивали всех тех, кого им было выгодно насиловать и убивать, даже ели друг друга и считали, что это хорошо»1223. Так «человечество жило по закону насилия и не знало никакого другого»1224, но потом «ещё до христианского учения среди разных народов был выражен и провозглашён высший, общий всему человечеству религиозный закон, состоящий в том, что люди для своего блага должны жить не каждый для себя, а каждый для блага всех, для взаимного служения (буддизм, Исаия, Конфуций, Лао-Цзы, стоики)»1225. «Но установившаяся жизнь, основанная не на взаимном служении, но на насилии, до такой степени проникла во все учреждения и нравы, что, признавая благотворность закона взаимного служения, люди продолжали жить по законам насилия, которые они оправдывали необходимостью возмездия. Им казалось, что без возмездия злом за зло общественная жизнь невозможна»1226.

«Христианство с новой силой подтвердило закон взаимного служения»1227. «И с разных сторон, разъяснив неразумность, зловредность возмездия, оно показало, что главное бедствие людей происходит от насилий, которые, под предлогом возмездия, производятся одними людьми над другими»1228, а «человек – существо, обладающее духовным сознанием, – может и должен основывать свою жизнь не на грубой силе, как животное, а только на вытекающем из духовного сознания свойстве любви, которое одно может дать всем людям то благо, стремление к которому составляет основу их жизни»1229. И «потому, чтобы не было насилия, надо, чтобы никто ни под каким предлогом не употреблял насилия, в особенности же под самым употребительным предлогом возмездия»1230.