Нигилизм Льва Толстого

Вместе с верой в Царство Бога у Толстого прошла и обусловленная ей эйфория: «я сам часто говаривал, что надо быть счастливым, что если ты в истине, то ты будешь покоен и радостен. Нельзя так говорить. Спокойствие и радостность для нас, грешников, несущих на себе грехи и предков и современников и свои (как я – кучу целую), есть случайность счастливая. Спокойным и радостным будет только святой, и я буду стараться и стараюсь быть им; но не могу я быть спокойным и радостным, когда борюсь с грехами»898.

Также утрата веры в наступление Царства Бога обесценила для писателя труд как его важнейший элемент, вследствие чего он стал думать, «что работа, производимая не только для удовлетворения первых потребностей жизни своих и других, – грех, но что идеал Христа, как и в брачном вопросе, состоит в том, чтобы не жать, не сеять, и что работа, как добродетель, le travail, как то считается в Европе и у нас трудолюбивыми мужиками, есть величайший и злейший соблазн»899. «Христос не трудился»900. «Какое страшное заблуждение нашего мира, по к[оторому] работа, труд есть добродетель. Ни то ни другое, но скорее уж порок»901 – «идолопоклонство работы. Опасное дело и самое обычное»902. «Работа и известное низкое экономическое положение есть последствие и потому проверка истинной любви. <…> Если она, последствие отречения от обеспеченности и желания служить другим, ставится целью, – она непременно приведёт к заблуждению»903.

Более того, «работа сама для себя есть пьянство скверное»904, и вообще «всякое занятие делом, имеющим определённую цель, достижение этой внешней цели есть пьянство; пьянство в том смысле, что цель внешняя никак не может быть серьёзной, заправдочной целью человека»905. Поэтому и «прославление, восхваление труда в роде восхваления полового общения в единобрачии»906. А ещё Толстой понял, что «Бондарев не прав, говоря, что хлебный труд включает в себя любовь <…> хлебный труд есть только частный случай любви к ближнему, не говоря о любви к богу. <…> Но человек, поставивший себе целью хлебный труд, очень легко может нарушить во многих отношениях и любовь к ближнему (может не утешить страдающего, не просветить тёмного и мн. др.), и любовь к богу (может быть распутником, может не двигаться и не расти духовно и мн. др.)»907.

Всё происходящее с ним Лев Николаевич объяснил себе тем, что «человек переживает 3 фазиса»908: 1. «стремление к личному благу»909 – «человек живёт только для своих страстей, еда, питьё, веселье, охота, женщины, тщеславие, гордость и жизнь полна»910; 2. «стремление к благу человечества»911 – «деятельность помощи людям матерьяльной, борьбы с пьянством, с суевериями правительства и церкви»912 «для осуществления Ц[арства] Б[ожия]»913; 3. «стремление к лучшей, высш[ей] жизни и соблюдение себя в готовности к ней»914 – «служение Богу, исполнение его воли по отношению к той его сущности, к[оторая] поручена мне»915, «соблюдение в чистоте полученного от Б[ога] дара и вступление в жизнь, где нет осквернения его»916.

Соответственно, крах своего учения о Царстве Божием он посчитал просто переходом в третий фазис: «когда во мне исчез интерес личной жизни и не вырос ещё интерес религиозный, представши сначала в виде стремления к общему благу человечества, я ужаснулся, но потом тотчас же успокоился, когда возникло религиозное чувство стремлен[ия] к благу человечества; и в этом стремлении нашёл удовлетворение полное стремлению к благу личности. Точно так же, теперь, когда исчезает во мне прежнее страстное стремление к благу человечества, мне немножко жутко, как будто пусто, но стремление к той жизни и приготовление себя к ней уже заменяет прежнее»917, «и я вижу, как оно охватит меня всего и заменит прежн[ие] стремления, сделав жизнь столь же полною»918.

К сожалению, это объяснение оказалось ошибочным, а на самом деле писатель на несколько месяцев снова погрузился в размышления о жизни и смерти: «я совершенствующееся орудие, орган божества. В плотском мире орган совершенствуется, а потом разрушается, изнашивается, а в духовном нет разрушения. Все мы с годами делаемся божественнее. Смерть может быть только переход из одного органа в другой. <…> Бог делает то, что делает, только через свои органы. Такие органы мы – разумные существа. <…> и Б[ог] может творить разумное только разумными существами, нами»919; «я с Ним одно, я его орудие»920; «Впереди смерть, т. е. жизнь, как же не радоваться?»921; «жизнь моя, а потому я заключаю и всего, есть сила Божия, есть вся сила жизни, кот[орая] проходит через меня, через (ограниченное и органическое) часть всего, <…> во мне сила Божия, делающая дело Божие, <…> я не я, а сила Божия, делающая во мне»922; «мы, наша жизнь, ничто иное, как сила Божья. <…> плотская личная жизнь кончается, я перехожу в силу, проходящую через меня. Но что ж эта сила бесконечная вся? ходящее через меня не есть я, а я был частью всего; но как я перестал быть частью, я слился со всем – Нирвана? Так что ли? Представляется так. Тайна, вечная. И не нужно дальше знать. Знаю только, что мне не страшна смерть при этом. <…> когда я умру, то я нисколько не умру, но буду жив во всём другом. <…> Всё, что будет, будет я. Только, может быть, свяжется опять часть этого я с какой-нибудь формой. Так что погибели, уничтожения, смерти нет»923; «человек есть орудие, орган Бога, <…> через каждого из нас, через всё в мире действует сила Бога»924; «Вопрос о том, буду ли я жить после смерти, всегда останется вопросом»925; «Я все эти дни, не сознавая этого, задавал себе вопросы о жизни и записал даже в книжечке неясные об этом мысли. Именно. Что ж за беда, что умру плотски. Умрёт ведь моя личность [,] только сознание моей личности. Если она есть произведение материальных сил, то она есть обман. А чем скорей уничтожится обман, тем лучше. Если же в этом сознании есть то, что уничтожится, и то, что останется, то чем скорее уничтожится то, что должно уничтожиться, тем лучше, п[отому] ч[то] это-то личное сознание мешает мне жить с Богом шире»926.

Изменение представлений о жизни вновь поставило перед Львом Николаевичем вопрос о её смысле: «Человек живёт не по своей воле, какая-то сила выдвинула его в мир и движет <…> и в движении этом человек придумывает себе цели, освещает себе это стремление, говорит себе, зачем он живёт»927; «зачем всё это делается? что выходит из деятельности человека? Нужно верить, что это нужно. Нам показано ясно, что делать, но не показано, что из этого выйдет»928; «вопрос, на кот[орый] нет, да и не может быть ответа: зачем богу или той силе, к[оторая] меня послала сюда, сделала, зачем ей нужно, чтобы через меня делалось добро? Что ей, этой силе, нужно, чтоб через меня делалось добро, это несомненно, но зачем это ей нужно? Что выйдет из того, что через меня делается, что выйдет из этого для меня? этого не дано мне знать»929; «Одна тайна всегда останется для человека, только одна. Зачем я живу. Ответ разумный один: затем, что этого хочет Бог. Зачем он этого хочет? Это тайна. И эта тайна покрывается только верой Богу, верой в то, что он, добрый, сделал это и меня для добра»930.

Кроме того, размышляя о жизни после физической смерти, Толстой снова столкнулся с необходимостью определить понятие того «я», которое и должно жить вечно: «то, что составляет моё я, было прежде меня – оно будет и после меня. Но я спрашиваю: буду ли я? я? И ответ на это может быть дан только тогда, когда я ясно сознаю то, что я разумею под я»931. Однако это у него опять не получилось: «Большей частью дети, молодые под я разумеют нечто совсем материальное: то, что ест, пьёт, смеётся, отдыхает. Этого, очевидно, не будет. Но нечто другое, то, что меня сделало, что во мне от предшествующих людей. То останется и после меня, и если я это назову собою, буду чувствовать это как своё я, то я и буду твёрдо знать, что не умру. А впрочем, всё это невозможно объяснить»932; «Физическая гибель для человека, сознающего себя в духовном я, обнажает только всё больше и больше духовное я. <…> В сознание моего духовного я не входит моя умственная сила. Сознание это в чём-то другом – в смирении, преданности воле божьей – в том, чему большей частью мешает и физическая и умственная сила. – Из погибели физического я вылупляется невольно я духовный»933; «Материя это пределы меня, моего я. Проявление моего я – это точки соприкосновения с другими существами, со всем миром. Но есть во мне ещё нечто, не имеющее пределов и единое – всё. Это вся моя духовная, разумная, любовная деятельность»934; «Жизнь вечная есть, но не такая, какую мы можем, как эту, видеть, слышать, осязать чувствами этого тела. Жизнь вечную мы можем сознавать только тем, что вечно. <…> Если есть духовное сознание теперь здесь, то очевидно, что уничтожение ушей, глаз, чувств может помешать чувственному, но не может помешать духовному сознанию»935; «Я признаю Бога и себя любовью и ищу проявления её, совершения Царства Бога в мире и в себе»936; «Думал: ум, мысли, чувство n ’est qu’une secretion du cerveau [не более как продукт выделения мозга]. Хорошо. Это правда. Ум, мысли, чувства, но сознание жизни? жизнь, к[оторую] я сознаю в себе? Сознание жизни? Это уж не отделение мозга, а жизнь – таинственная сущность, Бог. Что же это? <…> Моё сознание жизни есть Бог, Бог есть сознание всей жизни. <…> Привязанный корнями к своему личному сознанию, я стремлюсь к сознанию всего – это стремление выражается любовью, пока я привязан корнями к своему личному сознанию. Но отрешись я от него – умри, и любовь станет (может быть это так) сознанием всего, что я люблю. Во всяком случае моё сознание, отрешённ[ое] от личности, станет сознанием божества, сознанием всего. <…> Я не могу представить себе этого – так это хорошо – и от того боюсь. <…> Непонятно. Но всё идёт к тому, что во мне есть бог, и быть им хорошо всегда, начиная с этого мира»937.

Впоследствии эти мысли стали основой учений писателя о душе (см. гл. 6.6.2) и о жизни (см. гл. 6.6.4 и 6.6.5). Пока же непосредственным результатом всех этих мучительных размышлений стало только осознание им ошибочности сделанных ранее предположений: «Думал о том, как я объяснял личное бессмертие в «О жизни». Не верно. Характер, да, это особенность, выросшая в прошедших веках, скрывающаяся в бесконечности, но оно умирает с плотью и возрождается в потомстве, но не связано с моим сознанием. Моё сознание это Бог – и не иметь характера»938. И таким образом разочарование в будущем Царстве Божием спустя год завершилось полным распадом всего учения Толстого о жизни.

Очень тяжело переживал Лев Николаевич очередное разочарование. На протяжении всего этого периода его преследовали «слабость»939, «усталость жизни»940, «апатия»941, «унылость» и «уныние»942, «упадок духа» и «мысли»943 , «грусть»944, «тоска»945, «недовольство

жизнью»946, скука947. Кроме того, его всё так же продолжала расстраивать роскошная, праздная и «подлая» жизнь семьи948: «я живу, пришитый к юбкам жены, подчиняясь ей и ведя сам и со всеми детьми грязную, подлую жизнь, к[оторую] лживо оправдываю тем, что я не могу нарушить любви. – Вместо жертвы, примера победительного, скверная, подлая, фарисейская, отталкивающая от учения Христа жизнь»949.

А ещё Толстому стали досаждать «ругательные» письма, в которых его упрекали в лицемерии950 или называли его жизнь «отступлением от его проповеди»951, и ему приходилось оправдываться: «Одно, что вам нужно, – это знать, продолжаю ли я так же смотреть на жизнь и стараюсь ли я так жить, как я высказывал в своих писаниях. <…> человеку, познавшему истину, прежде всего представляется, что главное, что он должен делать, состоит в том, чтобы сейчас же, во что бы то ни стало выйти из тех условий, в которых он находится, и поставить себя в такие условия, находясь в которых бы ясно видно было людям, что я живу по закону Христа, и жить в этих условиях, показывая людям пример истинной христианской жизни. Но это не так: требования совести не состоят в том, чтобы быть в том или другом положении, а в том, чтобы жить, не нарушая любви к богу и ближнему. <…> И потому определять близость или отдалённость себя и других от идеала Христа никак нельзя по тому положению, в котором находится человек <…> И потому, если вы осуждаете меня просто как человека, вы делаете неправильно, судя по моему положению <…> Если же вы судите обо мне, как вы говорите, как о вашем руководителе к истинному благу, то ещё более неправильно, предполагая, что человек, познавший благо, может бросить его и вернуться опять к злу, от которого он только что спасся»952.

В других же письмах увлекшиеся его идеями, изложенными в статьях «В чём моя вера» и «Так что же нам делать?», молодые люди просили советов и помощи в устройстве «правильной» жизни. И писатель, сам уже разочаровавшийся в своих взглядах на жизнь, вынужден был отговаривать их от стремления бросить городскую жизнь и ехать в деревню работать на земле: «не изменяйте своей жизни во внешнем, а изменяйте, чем больше, тем лучше, во внутреннем, приближайтесь, сколько можете, к идеалу Христа <…> Цель ведь ваша не та, чтобы жить трудами рук своих, непосредственно, а та, чтобы жить по-божьи, «спасти душу», как прекрасно говорит народ, и это можно всегда и везде. Приведёт вас бог жить на земле – прекрасно, а нет, и так можно жить, и ещё лучше»953; «Другой ваш вопрос: «что мне делать на моей должности?» Могу ответить только самым общим, а вместе и самым точным ответом: исполнять волю Отца, выраженную в Евангелии. Не изменять рассудочно своего положения внешнего, а всеми силами разжигать в себе свет истинного разумения, и в свете этом действовать. Действовать в тех условиях, в которых находишься, пока это возможно, не противоречит совести. Не выходить из службы, а на службе служить прежде богу, а потом начальству»954.

Под давлением всех этих обстоятельств Лев Николаевич снова часто хотел умереть: «Чаще манит смерть»955; «Всё хочется умереть»956; «Умереть очень иногда хочется»957; «Грешен – хочется смерти»958; «стыдят меня тем, что я хочу умереть»959; «всё больше и больше, чаще и чаще хочется умереть»960; «я действительно часто думал об этом, желая смерти и упрекая себя за это»961; «Умереть готов»962; «Да, хочется умереть»963; «Умереть хочется – грешен»964; «Да, хочется умереть»965; «часто хочется умереть – грешен»966. Но и в этот раз он не умер, а, оставив на время свой «сострадательный пессимизм»967, занялся развитием учения о Царстве Божием и нравственном совершенстве как христианском идеале.

* * * * * * * * * * * * *

ХРИСТИАНСКИЙ ИДЕАЛ

Впервые Толстой описал нравственное совершенство как идеал в законченной в 1889 г.968 повести «Крейцерова соната»: «если цель человечества – благо, добро, любовь, как хотите; если цель человечества есть то, что сказано в пророчествах, что все люди соединятся воедино любовью, что раскуют копья на серпы и т. д., то ведь достижению этой цели мешает что? Мешают страсти. Из страстей самая сильная и злая и упорная – половая, плотская любовь, и потому если уничтожатся страсти и последняя, самая сильная из них, плотская любовь, то пророчество исполнится, люди соединятся воедино, цель человечества будет достигнута, и ему незачем будет жить. Пока же человечество живёт, перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утончённее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою. К нему всегда стремились и стремятся люди»969.

В этих словах Позднышева ещё нет чёткого различения понятий достижимой цели и недостижимого идеала, а также идеала человека и идеала всего человечества. Это объясняется тем, что Лев Николаевич пришёл к понятию идеала осенью 1888 г., размышляя об имеющих определённую цель «половых отношениях между супругами»970. Этот идеал он описал так: «пусть каждый стремится никогда не жениться и, женившись, жить с женой, как брат с сестрой»971. «Идеал далёкий, но великий. И отчего же не стремиться к нему? Мне представляется, что брак должен быть таким. Пара сходится плотски под непреодолимым давлением влюбления, зачинается ребёнок, и супруги, избегая всего того, чтò может нарушить для неё рост или кормление ребёнка, избегая всякого плотского соблазна, а не так как теперь, вызывая их, живут, как брат с сестрой. <…> и только в периоды свободные они оба поддаются вновь влюбленью, продолжающемуся недели, и опять успокоение»972.

Затем в апреле 1889 г. в учении шекеров писатель нашёл «идеал чистоты сверх брака»973. И хотя поначалу он был «не согласен с решением Шекеров»974, при этом признавая, что «их решение много разумнее нашего принятого всеми брака»975, всё-таки в октябре 1889 г. в письме к шекеру Холлистеру он подтвердил, что «идеалом христианина всегда было и должно быть полное целомудрие»976. Ту же мысль Толстой высказал в конце 1889 г.977 и в первой редакции «Послесловия к «Крейцеровой сонате»»: «идеал христианина, женщины и мужчины, есть безбрачие и чистота совершенная, а не тот идеал, который в лучшем случае, т. е. в нравственно воспитанных молодых людях, теперь стоит перед ними – идеал плотской любви в супружеской жизни»978. Исходя из этого, в законченной редакции «Послесловия» он уже прямо противопоставил понятия идеала и цели: «идеал только тогда идеал, когда осуществление его возможно только в идее, в мысли, когда он представляется достижимым только в бесконечности и когда поэтому возможность приближения к нему – бесконечна. Если бы идеал не только мог быть достигнут, но мы могли б представить себе его осуществление, он бы перестал быть идеалом»979.

Стоит отметить, что в 1887 г. Лев Николаевич «прочёл в 1-й раз «Критику практического разума» Канта – и пришёл в радостное восхищение»980. В этой книге Кант высказал о евангельской заповеди любви к Богу и ближнему мнение, весьма схожее с представлениями Толстого об идеале. Решив, что «этот закон всех законов, как всякое моральное предписание Евангелия, представляет нравственный образ мыслей во всём его совершенстве, коль скоро он как идеал святости недостижим ни для одного существа»981, Кант принял такой образ мыслей за «прообраз, приблизиться к которому и сравняться с которым в непрерывном, но бесконечном прогрессе мы должны стремиться»982. Ведь «никогда ни одно существо не может дойти до такой ступени морального убеждения»983, «чтобы совершенно охотно исполнять все моральные законы»984, так как «оно никогда не может быть свободно от желаний и склонностей, которые, основываясь на физических причинах, сами по себе не согласуются с моральным законом, имеющим совершенно другие источники»985. Поэтому предписываемую заповедью любовь «необходимо сделать постоянной, хотя и недосягаемой, целью своих стремлений»986.

Лев Николаевич тоже хорошо понимал, что «в практической жизни не может не быть неправильност[ей] и отступлений от идеала, но в мысли, в идеале беда, если отступление, если прямая уже и в представлении не совсем кратчайшая линия между двумя точками»987. «Применение учения на практике всегда есть компромисс, но учение в теории не должно допускать компромиссов»988, а «христианские принципы должно проводить до конца, для того, чтобы на них можно было возможно основывать практическую жизнь»989. Ведь «в действительной жизни всякий поступок лучшего человека и вся его жизнь всегда будут только практическим компромиссом – взаимодействующей между его слабостью и его стремлением к достижению совершенства. И такой компромисс на практике – не есть грех, но необходимое условие всякой христианской жизни. Великий грех же есть компромисс в теории, намерение понизить идеал Христа, с целью сделать его осуществимым»990. «Отступление в приложении к действительности от закона (идеала) не преступно, но неизбежно, и не есть сделка (компромисс) в смысле нехорошего чего-то. Сделка есть признание вперёд того, что всего закона – что вполне прямой – я сейчас исполнить не могу, и только такая сделка дурна. Например, вперёд признать, что насилие, собственность, богослужение, развод и т. п. иногда нужны»991.

Однако практическая недостижимость идеала отнюдь не означает того, «чтобы идеал бесконечного совершенства не мог быть руководством в жизни и чтобы нужно было, глядя на него, или махнуть рукой, сказав, что он мне не нужен, так как я никогда не достигну его, или принизить идеал до тех ступеней, на которых хочется стоять моей слабости»992. Просто существуют «два способа нравственного руководства для ищущего правды человека»993. «Первый способ нравственного руководства есть способ внешних определений, правил: человеку даются определённые признаки поступков, которые он должен и которых не должен делать. <…> Таковы постановления внешних религиозных учений: браминского, буддийского, магометанского, еврейского, церковного, ложно называемого христианским. Другой способ есть способ указания человеку никогда не достижимого им совершенства, стремление к которому человек сознаёт в себе: человеку указывается идеал, по отношению к которому он всегда может видеть степень своего удаления от него. «Люби Бога твоего всем сердцем, и всею душой твоей, и всем разумением твоим и ближнего, как самого себя. Будьте совершенны, как Отец ваш небесный». Таково учение Христа. Поверка исполнения внешних религиозных учений есть совпадение поступков с определениями этих учений, и совпадение это возможно. Поверка исполнения Христова учения есть сознание степени несоответствия с идеальным совершенством. (Степень приближения не видна: видно одно отклонение от совершенства.)»994.

В результате «исповедующий закон Христа всегда в положении мытаря»995: «достижение всякой ступени совершенства вызывает потребность вступления на высшую ступень, с которой открывается ещё высшая, и так без конца»996. И поэтому «он всегда чувствует себя несовершенным, не видя позади себя пути, который он прошёл, а видя всегда впереди себя тот путь, по которому ещё надо идти и который он не прошёл ещё»997. Зато «на какой бы ступени ни стоял человек, всегда есть для него возможность приближения к этому идеалу»998, и «в каком бы ни находился человек положении, всегда достаточно учения идеала, данного Христом, для того чтобы получить самое верное указание тех поступков, которые должно и не должно совершать»999.

По мнению Толстого, идеал Христа – «установление царства Бога на земле, идеал, предсказанный ещё пророками о том, что наступит время, когда все люди будут научены Богом, перекуют мечи на орала, копья на серпы, лев будет лежать с ягнёнком, и когда все существа будут соединены любовью»1000. Соответственно, «идеал христианина есть любовь к Богу и ближнему, есть отречение от себя для служения Богу и ближнему; плотская же любовь, брак, есть служение себе и потому есть во всяком случае препятствие служению Богу и людям, а потому с христианской точки зрения – падение, грех. Вступление в брак не может содействовать служению Богу и людям даже в том случае, если бы вступающие в брак имели бы целью продолжение рода человеческого. Таким людям, вместо того чтобы вступать в брак для произведения детских жизней, гораздо проще поддерживать и спасать те миллионы детских жизней, которые гибнут вокруг нас от недостатка не говорю уже духовной, но материальной пищи»1001. Следовательно, принимая учение Христа, «нельзя не признавать того, что оно указывает идеал полного целомудрия»1002. И «нельзя, познав христианское учение идеала, делать так, как будто мы не знаем его, и заменять его внешними определениями. Христианское учение идеала открыто человечеству именно потому, что оно может руководить его в теперешнем возрасте»1003.

Ницше полагал, что «бедность, смирение и целомудрие – опасные и порочащие человека идеалы»1004, и вообще «все идеалы опасны, поскольку они унижают и клеймят презрением действительное»1005. И потому он «объявил войну худосочному христианскому идеалу (вместе с тем, всему, что состоит с ним в близком родстве)»1006. Толстой же, напротив, пришёл к выводу, что только «христианское учение идеала есть то единое учение, которое может руководить человечеством»1007. Ведь «весь смысл человеческой жизни заключается в движении по направлению к этому идеалу, и потому стремление к христианскому идеалу во всей его совокупности и к целомудрию, как к одному из условий этого идеала, не только не исключает возможности жизни, но, напротив того, отсутствие этого христианского идеала уничтожило бы движение вперёд и, следовательно, возможность жизни»1008.

К сожалению, Лев Николаевич неосознанно повторил в своём учении о христианском идеале ошибку, допущенную Кантом. Размышляя «о конечной цели Бога в сотворении мира»1009, Кант также определил её как осуществление «высшего блага (царства божьего)»1010. Именно «осуществление высшего блага в мире есть необходимый объект воли, определяемый моральным законом»1011, и «мы должны пытаться содействовать высшему благу (которое поэтому должно быть возможным)»1012. При этом «полное соответствие убеждений с моральным законом есть первое условие высшего блага»1013, «так как всякое возможное счастье согласно суждению мудрого и всемогущего распределителя его не имеет других ограничений, кроме отсутствия сообразности разумных существ с их долгом»1014. «Полное же соответствие воли с моральным законом есть святость – совершенство, недоступное ни одному разумному существу в чувственно воспринимаемом мире ни в какой момент его существования. А так как оно тем не менее требуется как практически необходимое, то оно может иметь место только в прогрессе, идущем в бесконечность к этому полному соответствию»1015, то есть «может быть полностью адекватным воле Бога (без снисхождения или послабления, что было бы несовместимо со справедливостью) не здесь и не в какой-либо будущий момент существования, а только в бесконечности (обозримой только Богом)»1016. Но тогда и само высшее благо, царство божие, также наступит не в какой-либо будущий момент, а в бесконечности, то есть практически никогда, поскольку «это благо так же, как и святость, есть идея, которая может содержаться только в бесконечном прогрессе и его целокупности и которой, стало быть, сотворённое существо никогда полностью не достигает»1017. А «если высшее благо по практическим правилам невозможно, то и моральный закон, который предписывает содействовать этому благу, фантастичен и направлен на пустые воображаемые цели, и, стало быть, сам по себе ложен»1018.