Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 3

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

— Ты спасла его отца? — спросил он Ирис.

— Нет, — ответила она. — Я не смогла спасти. Я только дала ему время. Время, чтобы попрощаться с сыном. Время, чтобы сказать то, что он не успел сказать. Время, чтобы не умереть с мыслью, что ничего не успел.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Иногда это всё, что мы можем. Не спасти — дать время. Не победить — выжить. Не найти ответ — задать вопрос.

XIII

Когда стемнело, и костры стали гореть ярче, а тени — длиннее, Эйнар услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, как у хозяина, который идёт проверить свои владения. Но это был не Гарм. Это был Хьялмар.

Он подошёл к их костру, остановился в трёх шагах, опираясь на свой боевой посох. Его лицо было бледным, измождённым, но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было враждебности.

— Можно? — спросил он, кивая на свободное место у костра.

— Садись, — ответил Эйнар.

Хьялмар сел, положил посох на колени, протянул руки к огню. Его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — дрожали. Не от холода — от напряжения, которое наконец отпускало, оставляя после себя пустоту и слабость.

— Я хотел поблагодарить тебя, — сказал он, не глядя на Эйнара. — Не за бой — за слова. Ты сказал Гарму то, что я должен был сказать. Но я не сказал. Потому что боюсь его. Потому что он — вождь. Потому что он может убить меня одним словом. А ты не боишься. Ты — пустой. Тебе нечего терять. Или есть, но ты не показываешь.

Он помолчал, провёл рукой по лицу, стирая пыль и пот.

— Я видел, как ты метал копьё, — продолжал Хьялмар. — Дважды. Первое пробило основание ребра. Второе — добило. Ты не учился этому. Не в этом лагере. Не у моих воинов. Ты просто... сделал. Как будто знал, куда бросать. Как будто кто-то показал тебе.

— Дар показал, — ответил Эйнар. — Не видение — путь. Место, где кость тоньше всего. Где трещины глубже всего. Где смерть ближе всего.

— И ты не боялся, что рассыплешься? — спросил Хьялмар. — Копья Стражей несут Распад. Даже мои воины не рискуют прикасаться к ним дольше, чем нужно. А ты держал его. Метал. Попал. И остался жив.

— Я — пустой, — сказал Эйнар. — У меня нет отражения. Распад не может забрать то, чего нет.

Хьялмар кивнул — медленно, тяжело, как кивают, когда слышат правду, которую знали, но не хотели признавать.

— Ты прав, — сказал он. — Пленные нужны. Не для мести — для знания. Я не подумал об этом. Я думал только о крови. О своей ярости. О своих павших братьях. А ты подумал о будущем. Это делает тебя умнее меня. Или мудрее. Не знаю. Но это делает тебя достойным уважения.

Он поднялся, опираясь на посох, и посмотрел на Ирис.

— Твоя женщина смелая, — сказал он. — Слишком смелая. Она рисковала жизнью ради врагов. Я не понимаю этого. Но я уважаю это. Потому что смелость — это не умение убивать. Смелость — это умение делать то, что считаешь правильным, даже когда все против.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Часть пятая: Грань перед бурей

XIV

Поздно ночью, когда лагерь затих, а костры догорели, Эйнар пошёл проверить пленных. Ирис осталась у костра — она уснула, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный плащ, и её лицо во сне было спокойным, почти беззащитным — без той жёсткой, колючей маски, которую она носила наяву.

Он шёл между костями, между черепами, между спящими телами, и его шаги были тихими, почти бесшумными — привычка, выработанная годами одиночества, когда любое движение в темноте могло стать последним, если рядом затаился хищник. Но здесь не было хищников. Здесь были только люди, которые боялись, надеялись, ждали.

Пленные Стражи лежали в дальней кости, прикованные цепями из позвонков к стене. Их доспехи уже не блестели — они были матовыми, серыми, покрытыми пылью. Из трещин всё ещё сочилась пыль — серая, маслянистая, поющая, но тише, чем утром. Они не спали — их гладкие, бледные маски без глаз были повёрнуты к входу, и Эйнар чувствовал их взгляд — тот самый, пустой, бесконечный, всевидящий, который смотрел на него оттуда, из Мельницы, из лица без лица, из ожидания.

Он сел на корточки перед тем, который лежал ближе всех — тем, кто кланялся ему сегодня утром. Его левая нога была раздроблена, но рана уже не кровоточила — только сочилась пылью. Эйнар смотрел на него, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Странное, тяжёлое, липкое, как смола.

— Ты можешь говорить? — спросил он. — Или вы только служите и убиваете?

Тишина. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Потом Страж зашевелился. Его маска — гладкая, бледная, без черт — повернулась к Эйнару, и из глубины, из пустоты, из ожидания, раздался голос. Низкий, скрипучий, как старая, проржавевшая петля, но в этом голосе слышалось что-то, чего Эйнар не ожидал. Не угроза — усталость.

— Мы говорим, — сказал Страж. — Редко. Только с теми, кто достоин. Ты — пустой. Ты видел Мельницу. Ты говорил с Наблюдателем. Ты не исчез. Ты достоин.

— Зачем вы пришли? — спросил Эйнар. — Зачем напали на лагерь? Зачем убили людей, которые не хотели вам зла?

— Мы служим, — ответил Страж. — Мы не выбираем. Нам приказывают — мы исполняем. Наблюдатель сказал: «Приведите пустого». Мы пришли, чтобы привести тебя. Но ты не пошёл. Ты сопротивлялся. Ты убил троих из нас. Ты ранил ещё двоих. Ты сильнее, чем мы думали. Ты — не просто пустой. Ты — Ключник.

— Ключник? — переспросил Эйнар.

— Тот, кто может открыть Дверь, — ответил Страж. — Тот, кто может войти в Мельницу и не рассыпаться. Тот, кто может остановить её. Или запустить навсегда. Наблюдатель ждёт тебя. Он ждал долго. Очень долго. Думал, уже не дождётся. Но ты пришёл. Теперь он знает, что ты здесь. И он пошлёт новых Стражей. Сильнее. Быстрее. Беспощаднее. Они не отступят. Они не уйдут. Они заберут тебя. Или умрут.

— А вы? — спросил Эйнар. — Вы умрёте?

— Мы уже мертвы, — ответил Страж, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на смирение. — Наши тела превратились в пыль. Наши души — в песок. Наши имена забыты. Мы — инструменты. Как ты. Как твоя женщина. Как Гарм. Только у тебя есть выбор. А у нас — нет.

Страж замолчал. Эйнар сидел, глядя на него, и чувствовал, как дар внутри пульсирует — ровно, спокойно, в такт его сердцу. Не видение — понимание.

XV

Он вернулся к своему костру, когда небо на востоке начало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Ирис спала, её лицо было спокойным, почти беззащитным, и на губах застыла тень улыбки — той, которая, может быть, когда-нибудь станет настоящей.

Эйнар сел рядом, положил лук на колени, и посмотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо. Значит, он сможет стрелять. Сможет идти. Сможет драться. Сможет дойти до конца.

Он думал о словах Стража: «Ты — Ключник. Наблюдатель ждёт тебя». Он думал о том, что этот путь — не случайность, не проклятие, не дар. Это судьба. Та самая, в которую он не верил. Та самая, которую он отрицал. Та самая, которая вела его через прах и пустоту, через осколки и чёрную воду, через страх и смерть.

Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без видений, без отражений, без смерти. Только темнота, только покой, только надежда, что завтрашний день будет лучше, чем вчерашний.

А в лагере, у костров, воины говорили шёпотом. О пророке, который не боится Гарма. О целительнице, которая лечит врагов. О пустоте, которая стала надеждой.

И о том, что завтра они уходят. К Стене. К Буре. К Двери. К Мельнице, которая ждёт.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 33

ГЛАВА 34. ПЛЕННЫЕ

Часть первая: Клетка из кости

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала другой.

Не глубокой, не плотной, не давящей — пустой. Той самой пустотой, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло, когда тень стала короткой, как обрубок пальца, когда вода перестала его помнить. Он лежал на спине, глядя в костяной потолок своей временной кости, и слушал. Обычно по утрам лагерь Детей Бурь просыпался с криками воинов, ржанием коней (хотя лошади здесь не водились — или водились, но другие, чёрные, с жёлтыми глазами, похожие на волкодавов Гарма), треском позвонков в очагах и хрустом костяной крошки под ногами дозорных. Сегодня было тихо.

Слишком тихо.

Тишина не была пустой — она была наполненной. Наполненной ожиданием. Как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, как мокрая овчина, и даже ветер затихает, боясь нарушить хрупкое, первозданное спокойствие, которое может лопнуть в любой момент, и тогда мир содрогнётся от удара, который никто не сможет предсказать. Эйнар лежал, чувствуя эту тишину кожей, затылком, самой глубиной, где жил его дар. Дар молчал — не пульсировал, не требовал отражений, не показывал картинок. Он просто был. Как второе сердце, которое замерло в ожидании, не решаясь сделать следующий удар.

Эйнар сел, опираясь на здоровую руку. Левая рука, перевязанная свежей тряпицей, почти не болела. Только лёгкое, едва заметное напряжение в запястье напоминало о том, что ещё недавно здесь была открытая рана, гной, воспаление. Мазь Ирис сделала своё дело. Или его тело наконец вспомнило, как заживать по-человечески. Или пустота, которая жила внутри него, перестала требовать крови.

Он пошевелил пальцами — они гнулись легко, почти безболезненно. Хорошо.

Ирис не было рядом. Её шкура была пуста, плащ — изодранный, тёмно-синий с серебряной нитью — аккуратно сложен в углу. Фляга с водой и маленький мешочек с сушёными травами лежали рядом. Эйнар потрогал мешочек — внутри что-то шуршало, сухо, как старая, высохшая бумага. Полынь. Зверобой. Что-то ещё, южное, незнакомое, что не росло в этих местах. Трава, которую Агата дала Ирис перед тем, как отправить в Пустость. «Это поможет тебе не забыть, кто ты», — сказала тогда Агата. Ирис не забыла. Но иногда, особенно по ночам, когда она спала и её лицо становилось спокойным, почти беззащитным, Эйнару казалось, что она помнит слишком много. Слишком больно. Слишком тяжело.

Он не знал, куда она ушла. Но чувствовал — недалеко. Потому что если бы она ушла далеко, он бы исчез. Или не исчез, но стал бы другим. Более пустым. Более тихим. Более мёртвым.

Он поднялся, натянул сапоги — отцовы, старые, потрескавшиеся, но ещё державшие тепло. Поправил колчан, сбившийся набок. Стрелы тихо звякнули друг о друга — сухой, металлический звук, который показался ему неестественно громким в этой тишине. Лук был на плече. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Он проверил тетиву — тугая, без слабины. Провёл пальцем по лезвию ножа — острый, не затупился. Проверил стрелы — четырнадцать. Три кривые, но других нет. Привычка, выработанная годами одиночества, когда любое движение в темноте могло стать последним, если рядом затаился хищник. Но сегодня хищников не было. Была только тишина. И ожидание.

Он вышел из кости и остановился.

Лагерь был почти пуст.

II

Костры догорели — только редкие, тлеющие угли разбрасывали вокруг слабый, красноватый свет, который не разгонял тьму, а только подчёркивал её. Шкуры у входов в костяные норы были задёрнуты. Никто не сидел у костров, не чистил оружие, не ел, не пил, не разговаривал. Даже волкодавы исчезли — только редкие, чёрные тени мелькали вдали, между рёбер, между черепами, между пустотой. Тени двигались быстро, беспокойно, как звери, которые чуют запах крови, но не знают, откуда он идёт.

Ветер дул с востока — холодный, сухой, пустой. Он приносил запах металла и пустоты. Но не запах крови. Не запах дыма. Не запах смерти. Только пустоту. Эйнар вдохнул этот воздух, и в лёгких защипало — не от холода, от того, что воздух был слишком чистым. Слишком прозрачным. Слишком мёртвым. Таким воздухом дышат в местах, где не осталось ничего живого. Ни людей, ни зверей, ни даже пыли, которая поёт. Только пустота. И ожидание.

Эйнар прошёл мимо лазарета — временной кости, которую Гарм выделил для раненых. Внутри было темно, тихо, но он услышал дыхание. Много дыханий — ровных, глубоких, спокойных. Раненые спали. Или уже не спали, а лежали с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждали. Чего? Смерти? Исцеления? Чуда? Эйнар задержался у входа, прислушался. Дыхание было ровным, но неглубоким — как у зверей, которые затаились в норе и ждут, когда опасность минует. Он узнал некоторые голоса — Хьялмара, который стонал во сне, мальчика с угольными глазами, который бормотал что-то на незнакомом языке, старейшины, который кашлял глухо, надрывно, как кашляют перед смертью. Он хотел войти, проверить, всё ли в порядке, но не вошёл. Не имел права. Он был не целителем. Он был пророком. А пророк не лечит раны — он видит смерть.

Он прошёл мимо.

III

Он направился к южному частоколу — туда, где вчера рухнуло ребро, где пыль пела громче всего, где он метал копьё в основание кости, где дар показывал ему путь. Там, за частоколом, лежали трупы Стражей — трое под обрушенным ребром, двое на подступах, один у северной стены, куда его загнали воины Гарма и забили насмерть копьями, целясь в суставы. Тела должны были быть там. Их доспехи — чёрные, маслянистые, блестящие — должны были ещё светиться тем слабым, голубоватым светом, который исходил из трещин, из ран, из пустоты. Но сегодня их не было.

И воинов не было.

Эйнар остановился, прислушался. Тишина стала ещё плотнее, ещё тяжелее. Он закрыл глаза, пытаясь почувствовать даром, что случилось. Дар молчал. Только пустота. Только тьма. Только ожидание.

— Они ушли, — сказал чей-то голос сзади. Тихий, детский, но не по-детски спокойный.

Эйнар обернулся. Мальчик с угольными глазами стоял в трёх шагах, опираясь на посох — тот самый, чёрный, с набалдашником из позвонка. Его лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли глубокие тени — он не спал всю ночь. Или спал, но сны не давали ему покоя. Его тень — длинная, чёрная, правильная — лежала на земле, пересекаясь с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой. Сегодня тень мальчика казалась тоньше, чем обычно, как будто он стал меньше за эту ночь. Старше. Усталее.

— Кто? — спросил Эйнар. — Гарм? Воины?

— Все, — ответил мальчик. — Гарм повёл их на охоту. На юг. По следам Стражей. Он сказал, что они не вернутся, пока не убьют последнего из тех, кто напал на лагерь. Он сказал, что это — месть. Что кровь требует крови. Что если они не убьют врагов сейчас — враги вернутся и убьют их завтра. Он говорил это стоя на черепе, подняв костяную пясть над головой, и его единственный глаз горел так, что я испугался. Я никогда не видел его таким. Даже когда волкодавы рвали пленных. Даже когда он казнил предателей. Он был... другим. Как будто пустота заглянула в него, и он заглянул в пустоту. И они договорились.

Он помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом:

— Он сказал, что ты — пророк. Что ты должен остаться. Потому что если он умрёт — ты должен будешь сказать его воинам, кто следующий вождь. Или что следующего вождя не будет. Или что будет, но не сейчас. Я не понял. Я только запомнил. И передаю тебе.

Мальчик говорил, и его голос дрожал — не от страха, от холода. Или от того, что он слишком долго молчал и теперь не мог остановиться. Слова вырывались из него, как вода из прорванной плотины, — быстро, беспорядочно, почти бессмысленно. Эйнар слушал, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Странное, тяжёлое, липкое, как смола. Гарм ушёл. Увёл почти всех воинов. В лагере остались только раненые, дети, старейшины, Ирис и он. И пленные. Если Стражей, которые напали вчера, было семеро, а убили троих, и двое отступили, значит, осталось двое. Гарм и его воины пошли убивать их. Или быть убитыми. Эйнар не знал. Дар молчал.

— Где пленные? — спросил он. — Те двое, которых мы захватили? Кого лечила Ирис?

Мальчик посмотрел на него. В его угольных глазах — глубоких, чёрных, без единого светлого пятна — мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на страх. Или на то и другое вместе.

— Их бросили в яму, — ответил он. — Ту, что у северной стены. Ту, где раньше держали псов перед боем. Гарм сказал, что они будут ждать его возвращения. А если он не вернётся — они будут ждать вечно. Или умрут от голода. Или рассыплются в прах. Какая разница?

Он развернулся и пошёл прочь, не прощаясь. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Он смотрел вслед мальчику, и внутри, под рёбрами, пульсировало что-то — не дар, не страх, а что-то другое, похожее на тоску. Тоску по дому, которого не было. По лесу, который он покинул. По матери, которая плакала, но не защитила. По отцу, который молчал, но любил.

Он вспомнил, как отец учил его ходить по лесу бесшумно. «Лес слышит всё, — говорил отец. — Каждый твой шаг, каждый вздох, каждый скрип кожи на сапогах. Лес не прощает глупцов. Лес кормит только тех, кто становится его частью». Эйнар стал частью леса много лет назад. Он двигался между деревьями так же бесшумно, как ветер, и так же незаметно, как тень. Он знал каждую тропу, каждую ложбину, каждое место, где можно спрятаться или устроить засаду. Но здесь, в Пустоте, лес кончился. Остались только кости, черепа, пыль. И он не был частью этого места. Он был чужим. Пустым. Тем, у кого нет отражения.

IV

Эйнар пошёл к северной стене.

Лагерь был пуст, но не мёртв. Он дышал — неглубоко, осторожно, как раненый зверь, который затаился в норе и ждёт, когда охотник уйдёт. Из костяных нор доносились приглушённые звуки — шёпот, всхлипы, редкие, отрывистые стоны. Люди боялись выходить. Они не знали, вернутся ли воины. Не знали, придут ли новые Стражи. Не знали, увидят ли завтрашний рассвет.

Эйнар шёл между рёбер, между черепов, между шкур, и его шаги — тихие, почти бесшумные — отдавались эхом от костяных стен. Он не знал, куда идёт — тело вело его, ноги несли сами, дар подсказывал направление. Не видение — чувство. Тяжёлое, липкое, как смола. Что-то ждало его у северной стены. Что-то, что должно было случиться. Что-то, что изменит всё.

Он вспомнил, как в детстве его водили на смотрины. Невест. Девушек из соседних деревень, которых привозили к воротам Терновой Гривы, чтобы молодые парни выбрали себе жен. Эйнар не хотел выбирать. Он знал, что его дар — проклятие. Что ни одна девушка не согласится быть женой Морока. Что он умрёт один. Или исчезнет. Или станет пылью. Он стоял у ворот, смотрел на девушек, и в их глазах — светлых, испуганных, любопытных — он видел страх. Они боялись его. Или боялись за него. Или боялись того, что он мог увидеть в их отражениях.

Он не выбрал никого. Ушёл в лес, в хижину, в одиночество. И думал, что так будет всегда. Что он умрёт один. Что его имя забудут. Что его тень исчезнет.

Но теперь рядом была Ирис. И она не боялась.

V

Яма оказалась не там, где он ожидал.

Она была вырыта не в земле — в кости. Огромный, чёрный позвонок, из которого вынули сердцевину, оставив только внешнюю, твёрдую оболочку. Позвонок был размером с дом — не с хижину, с дом. С теми домами, которые строили купцы в Терновой Гриве, — двухэтажные, с каменными фундаментами и железными ставнями, которые закрывали на ночь, чтобы никто не забрался. Стены ямы были гладкими, чёрными, маслянистыми, и на них не было ни одного отражения — только пустота. Глубина — в три человеческих роста, не меньше. На дне — серая, маслянистая пыль, которая всё ещё пела, но тихо, далёко, почти не слышно.

Эйнар подошёл к краю, опустился на колени, провёл рукой по гладкой, чёрной поверхности. Кость была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как будто никогда не касалась солнца, никогда не знала тепла живого тела. Она пульсировала — слабо, едва заметно, как пульсирует дар под рёбрами, как пульсирует сердце в груди, как пульсирует время в Пустоте. Эйнар убрал руку. Пальцы онемели — не от холода, от того, что кость не хотела его помнить. Или не могла. Или не хотела.

Яма была накрыта решёткой — из рёбер. Тонких, гибких, скреплённых той же чёрной, маслянистой смолой, что держала кости лагеря. Решётка лежала на краях позвонка, и между прутьями можно было просунуть руку — но не пролезть самому. Эйнар посмотрел вниз, сквозь щели, и увидел их.

Внизу, на дне ямы, в пыли, сидели двое.

Стражи. Те самые, которых лечила Ирис. Тот, с раздробленной левой ногой — его доспех был покрыт трещинами, из которых всё ещё сочилась пыль, серая, маслянистая, поющая. Он сидел, прижавшись к стене, и его маска — гладкая, бледная, без черт — была повёрнута вверх, к решётке, к Эйнару. Второй, которого Эйнар видел вчера, когда метал копьё, когда говорил с ним у костра после боя, — его доспех был целее, но на груди чернела глубокая вмятина — след от удара посохом Хьялмара. Он лежал на боку, поджав колени к груди, как спящий ребёнок, как раненый зверь, как тот, кто сдался и не хочет больше драться. Его маска была повёрнута в стену, и Эйнар не видел его глаз.

Но сегодня они были не одни.

Рядом с ними, прислонившись к стене, сидел третий.

VI

Эйнар не сразу понял, что видит.

Третий Страж был не похож на других. Он был выше. Тоньше. Его доспех — чёрный, маслянистый, блестящий — не был покрыт трещинами. Он был целым. Идеальным. Как будто только что вышел из чёрных зеркальных залов, из-под Мельницы, из рук тех, кто создавал Стражей. Но на его левом наплечнике, там, где пластины сходились в суставе, чернела глубокая, рваная вмятина — не от удара, от времени. От того, что доспех носился долго. Очень долго. Может быть, века.

Его шлем был треснут. Не от удара — от того, что под ним было лицо. Эйнар увидел его, когда третий Страж повернул голову — не к нему, к тем двоим, которые сидели рядом, и в повороте, в этом медленном, плавном движении, было что-то, от чего Эйнару захотелось отступить на шаг. Не угроза — человечность. Третий Страж был человеком. Или был им когда-то. Или помнил, что был.

Его лицо было бледным, почти белым, с глубокими морщинами вокруг глаз, с тонкими, бескровными губами, с глазами, которые смотрели на мир из-под треснутого обсидиана. Это было лицо женщины. Не молодой — старой. Очень старой. Намного старше, чем казалось сначала. Её глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на своих спутников, и в этом взгляде, в этой светлой, почти бесцветной глубине, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — усталость. Та самая, глухая, беспросветная усталость человека, который слишком долго живёт и не знает, когда это кончится.