Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 3

Оно полетело — не по прямой, как копья Стражей, а по дуге, как обычное, человеческое копьё. Высоко, тяжело, почти неуклюже. Эйнар смотрел на него и молился — не богам, в которых не верил, а дару, который молчал, пустоте, которая жила внутри него, Наблюдателю, который смотрел на него оттуда, из Мельницы, из лица без лица, из ожидания.

Пожалуйста, — думал он. — Пожалуйста, пусть оно попадёт.

Копьё ударило в основание ребра — туда, где трещины были глубже всего, где чёрная, маслянистая смола сочилась наружу, как кровь из раны, где кость была тоньше всего, слабее всего, ближе всего к смерти.

Ребро вздрогнуло.

Не сильно — едва заметно, как вздрагивает дерево от удара топора, когда лезвие входит в ствол, но не пробивает его до конца. Трещины расширились, потемнели, из них посыпалась не смола — пыль. Серая, маслянистая, поющая. Пыль, которая пела ту же песню, что и вчера, только тише, только дальше, только печальнее.

— Ещё! — крикнула Ирис. — Ещё раз! Оно почти упало!

X

Эйнар оглянулся в поисках второго копья.

Оно лежало в десяти шагах, у ног воина, который пытался подняться после удара Стража. Воин был жив — дышал, хрипел, шевелился, — но его правая рука висела плетью, из плеча торчал осколок чёрного, маслянистого обсидиана, и кровь — тёмная, густая, почти чёрная — заливала землю. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни страха, ни надежды, ни боли. Было что-то другое. Просьба. Возьми копьё, пустой. Брось. Спаси нас.

Эйнар подбежал, наклонился, схватил копьё. Холодное. Абсолютно холодное. Такое же, как первое. Такое же, как пустота. Он не рассыпался. Стоял, сжимая в руке чёрное, маслянистое древко, и чувствовал, как оно пульсирует — в такт его сердцу, в такт его дару, в такт песне пыли.

Второй бросок был быстрее, точнее, отчаяннее. Эйнар не целился — он знал, куда нужно бросить. Дар не показывал будущее, но он показывал путь. Туда, где трещины были глубже всего. Туда, где кость была тоньше всего. Туда, где смерть была ближе всего.

Копьё ударило в то же место. В ту же трещину. В ту же щель.

Ребро застонало. Низко, тяжело, как стон раненого зверя, который не может идти дальше, но не хочет сдаваться. Трещины побежали по кости, как паутина, как морщины вокруг глаз, как следы от ножа на старой, засохшей коже. Из них посыпалась пыль — не горстями, потоками, реками. Пыль закружилась в воздухе, запела громче, зазвенела выше, и в этом звоне, в этой песне, в этой пыли, Эйнар услышал голоса. Тех, кто рассыпался в прах. Тех, кто стал частью этой пыли. Тех, кто ждал, когда кто-нибудь придёт и услышит.

— Падает! — крикнул кто-то из воинов. — Падает! Берегись!

Эйнар отпрыгнул в сторону, упал на землю, прижался к ней всем телом, зажмурился, затаил дыхание. Ребро рухнуло — не сразу, сначала медленно, плавно, как падает снег с крыши после оттепели, а потом быстро, тяжело, неотвратимо. Оно ударило по земле, подняв тучу пыли, и эта пыль накрыла лагерь, закрыла небо, закрыла солнце, закрыла всё.

Эйнар лежал на земле, и пыль оседала на него, как снег, как пепел, как память. Он слышал, как кричат воины — от радости, от боли, от отчаяния. Слышал, как скрежещут кости, как трещат позвонки, как хрустит чёрный, маслянистый обсидиан под тяжестью упавшего ребра. Слышал, как поёт пыль — громко, радостно, безнадёжно.

Он открыл глаза.

Ребро лежало поперёк южной части лагеря, придавив троих Стражей. Они не рассыпались — не успели, — но и не двигались. Их чёрные, блестящие доспехи треснули, из трещин текла не пыль — смола, чёрная, маслянистая, пахнущая горечью и пустотой. Их копья валялись рядом, бесполезные, мёртвые. Их гладкие, бледные маски без глаз смотрели в небо — серое, пустое, безнадёжное, — и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

— Двое осталось, — сказала Ирис, появляясь из пыли, как привидение, как тень, как надежда. Её лицо было бледным, почти белым, на губах — запёкшаяся кровь, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который он видел на поляне, когда она готовилась к последнему удару. — Двое. Мы можем их добить. Или они уйдут. Стражи не дерутся до конца. Если слишком много падает — они отступают. Это не их война. Это охота. А охотники не рискуют без нужды.

Часть четвёртая: Первый авторитет

XI

Эйнар не стал ждать, пока Стражи отступят сами.

Он поднялся на ноги, отряхнул пыль с одежды, с лица, с волос. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе. Всё было на месте. Он сжал в руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрал на поле битого стекла, который не светился, не пульсировал, не показывал образов, но был частью первозеркала, частью памяти мира, частью пустоты, которая ждала.

Осколок был холодным, но не обжигающим — просто холодным, как лёд, как вода, как пустота. Эйнар поднёс его к глазам, посмотрел в глубину. Сначала была только чернота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Потом — точка. Маленькая, едва заметная, светящаяся слабым, голубоватым светом. Потом — образ.

Он увидел не будущее — настоящее. Но другое настоящее. То, которое происходило здесь, в лагере, но которое не видели глаза. То, которое видел только дар.

Двое Стражей, оставшихся в живых, отступали к южному частоколу. Их движения были плавными, бесшумными, почти грациозными. Они не бежали — они плыли над землёй, как плывут тени над водой, как плывут облака над небом, как плывёт время над памятью. Их доспехи не блестели — они гасили свет, поглощали его, как вода поглощает камень.

Но один из них, тот, что шёл слева, чуть прихрамывал. Его левая нога — от колена до ступни — была покрыта трещинами. Маленькими, тонкими, как паутина, как морщины вокруг глаз, как следы от ножа на старой, засохшей коже. Из трещин текла пыль — серая, маслянистая, поющая. Пыль, которая пела ту же песню, что и вчера, только тише, только дальше, только печальнее.

Эйнар опустил осколок, убрал за пазуху. Посмотрел на Ирис. Она стояла рядом, опираясь на посох, и её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел вопрос.

— Что ты видел? — спросила она.

— Слабого, — ответил он. — Тот, что слева, ранен. Его доспех треснул на левой ноге. Если ударить туда — он рассыплется. Второй, может быть, отступит. Или нет. Не знаю. Но мы должны попробовать.

— Мы? — переспросила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я пойду с тобой. Не одна. Вдвоём.

— Нет, — ответил он. — Ты нужна здесь. Раненым. Их много. Им нужна твоя помощь.

— А тебе? — спросила она. — Ты не нуждаешься в помощи?

— Нуждаюсь, — сказал он. — Но я не могу рисковать тобой. Если я умру — ты должна идти дальше. К Стене. К Буре. К Двери. Ты должна найти ответ. Или вопрос. Или то и другое вместе.

Она смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Протест. Она не хотела оставаться. Она хотела идти с ним. Рядом. Защищать. Прикрывать. Умирать, если нужно.

Но она не сказала ни слова. Только кивнула — коротко, резко, как отдают честь, — и отошла к раненым.

XII

Эйнар перелез через частокол в том месте, где колья были сломаны первым копьём Стража.

Земля за частоколом была чёрной, маслянистой, покрытой трещинами, из которых сочился не свет — отсутствие света. Пыль кружилась у ног, пела, звала. Эйнар шёл, сжимая в руке лук, и чувствовал, как дар внутри пульсирует — не видение, предчувждение. Странное, тяжёлое, липкое, как смола. Что-то должно было случиться. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Неважно. Он должен был идти.

Стражи заметили его, когда он прошёл половину расстояния до них. Тот, что слева — раненый, с трещинами на доспехе, — повернул голову. Его гладкая, бледная маска без глаз смотрела прямо на Эйнара, и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и сдаться. Но он не упал. Не закрылся. Не сдался.

Он поднял лук, натянул тетиву. Стрела легла на ложбинку, тетива загудела — низко, глухо, как больной орган. Дар внутри пульсировал, показывая траекторию — стрела уйдёт влево, если он выстрелит сейчас. Нужно подождать. Ещё секунду. Ещё две. Пока ветер не стихнет.

Он ждал. Стран не двигались. Только смотрели. Только ждали. Только оценивали.

Эйнар выстрелил.

Стрела сорвалась с тетивы с сухим щелчком. Она полетела — не по прямой, как стрела, а по дуге, как копьё, как надежда, как отчаяние. Она ударила в левую ногу Страж — туда, где доспех был тоньше всего, туда, где трещины были глубже всего, туда, где смерть была ближе всего.

Страж дёрнулся. Его левая нога подкосилась, он упал на одно колено, пытаясь подняться, но не мог. Из трещин в доспехе хлынула пыль — серая, маслянистая, поющая. Пыль закружилась в воздухе, запела громче, зазвенела выше, и в этом звоне, в этой песне, в этой пыли, Эйнар услышал голос. Не тех, кто рассыпался в прах — свой. Свой голос, который говорил: «Ты можешь. Ты должен. Ты не один».

Второй Страж — тот, что справа, неповреждённый, — повернулся к Эйнару. Его маска без глаз смотрела прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения. Он поднял копьё, замахнулся, чтобы метнуть — и в этот момент из-за частокола вылетела стрела. Чья-то рука — не Эйнара, другого стрелка, воина, который спрятался за обломками ребра и ждал своего часа — послала стрелу прямо в сустав локтя Страж.

Страж выронил копьё. Оно упало на землю, чёрное, маслянистое, бесполезное. Страж замер — на секунду, на две, на три. Потом развернулся и пошёл прочь — не на юг, откуда пришёл, а на восток, туда, где за равниной, за пустотой, за прахом, чернели скалы. Раненый Страж пополз за ним, оставляя за собой след из пыли, из пепла, из памяти.

Эйнар стоял, сжимая в руке лук, и смотрел им вслед. Дар внутри затихал — не успокаивался, а замирал, прислушивался, как зверь, который чует опасность, но не решается вылезти из норы. Бой кончился. На сегодня.

XIII

Он вернулся в лагерь через ту же брешь в частоколе. Воины встречали его молча — не кричали, не аплодировали, не хлопали по плечам. Они просто смотрели. В их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не ненависть, не подозрение. Уважение.

Хьялмар подошёл к нему, остановился в трёх шагах. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Страж которое прошло в волосе от смерти. Но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была гордость.

— Ты спас нас, пророк, — сказал он. Голос его был хриплым, сорванным, как у человека, который кричал всю ночь и не мог остановиться. — Ребро, копьё, выстрел. Ты спас десяток моих воинов. Ты спас детей, которые прятались под ребром. Ты спас женщин, которые сидели в норах и молились. Ты спас Гарма, который стоял под ударом. Это дорогого стоит.

— Я ничего не сделал, — ответил Эйнар, хотя внутри, под рёбрами, пульсировало что-то тёплое, живое, настоящее. — Я просто стоял. Смотрел. Бросал. Стрелял. Не убежал.

— Ты стоял там, где другие падали, — сказал Хьялмар. — Ты смотрел туда, где другие слепли. Ты бросал то, от чего другие рассыпались. Ты стрелял туда, где другие боялись целиться. Это и есть подвиг. Не драться — не упасть. Не бежать — выстоять. Не закрыть глаза — смотреть.

Он кивнул — коротко, резко, как отдают честь, как бросают вызов, как говорят «спасибо», когда сказать «спасибо» недостаточно, — и ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Ирис подошла к нему, когда он стоял у частокола, глядя на юг, туда, где скрылись Стражи. Её лицо было бледным, почти прозрачным, на губах — запёкшаяся кровь, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который он видел на поляне, когда она готовилась к последнему удару. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Ты был великолепен, — сказала она. — Не как пророк — как человек. Не как пустота — как охотник. Ты сделал то, что должен был сделать. И ты выжил.

— Мы выжили, — поправил он.

— Мы, — согласилась она. — Все. Почти все. Четверо воинов пали. Ещё трое ранены. Но лагерь устоял. Гарм сказал, что завтра мы можем идти. К Стене. К Буре. К Двери. Он не будет держать нас. Он сказал, что ты заплатил за право уйти.

Эйнар посмотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно. Он пошевелил ими — отозвалось тупой, ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо. Значит, он сможет стрелять дальше. Сможет идти. Сможет драться. Сможет дойти до конца.

— Завтра, — сказал он. — На рассвете. Мы уходим.

— Завтра, — ответила она. — На рассвете.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они пошли в свою кость, между рёбер, мимо черепов, мимо шкур, мимо глаз, которые смотрели на них с уважением, с благодарностью, с надеждой.

А за частоколом, на юге, пыль лежала тихо. Она ждала. Она всегда ждала. У неё было время. Вечность.

Но она знала: они вернутся. Не завтра — послезавтра. Или через неделю. Или через год. Но вернутся. Потому что Мельница звала. Потому что Наблюдатель смотрел. Потому что пустота не терпит пустоты.

И потому что Эйнар, пустой, чьё отражение исчезло, чья тень стала короткой, как обрубок пальца, чьё имя ещё не забыли, сделал первый шаг к тому, чтобы стать не просто пророком — героем.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 32

ГЛАВА 33. ЧЕСТЬ И ПРАХ

Часть первая: Запах победы и горечи

I

Эйнар проснулся от того, что тишина перестала быть пустой. Она наполнилась звуками, которых не было прошлой ночью: стонами раненых, скрежетом костей, которые воины стаскивали в кучу, чтобы укрепить пролом в частоколе, и редкими, отрывистыми криками детей, которых матери оттаскивали от тел Стражей — подальше от чёрного, маслянистого обсидиана, что всё ещё сочился ядом Распада.

Он лежал на спине, глядя в костяной потолок своей временной кости, и чувствовал, как левая рука пульсирует тупой, ноющей болью — не такой, как раньше, когда гной разъедал рану, а другой, новой. Болью усталых мышц, которые сжимали копьё, метали его в основание ребра, сжимали лук, когда стрела летела в сустав Стража. Болью, которая говорила: ты жив. Ты ещё здесь. Ты не исчез.

Он вспомнил вчерашний день. Копьё в руке — холодное, абсолютно холодное, как вода в колодце мёртвой деревни. Как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло. Он вспомнил, как метал его — не целясь, а доверяясь дару, который не показывал будущее, но показывал путь. Туда, где трещины были глубже всего. Туда, где кость была тоньше всего. Туда, где смерть была ближе всего. И ребро рухнуло — медленно, тяжело, неотвратимо, подняв тучу пыли, которая накрыла лагерь, закрыла небо, закрыла солнце, закрыла всё.

Ирис спала рядом, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный плащ. Её лицо в сером, предрассветном свете, который сочился сквозь щели между шкурами, было бледным, почти прозрачным. Под глазами залегли глубокие тени — следы бессонной ночи, когда она перевязывала раны, вливала в рот раненым воду, шептала слова утешения тем, кто уже не мог слышать. Её губы потрескались, на левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — шрам от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся след. В свете тлеющих углей этот шрам казался голубоватым, похожим на те искры, что мелькали в тумане, в осколках первозеркала, в глубине чёрной воды.

Он смотрел на неё и думал о том, что она не спала уже двое суток. Сначала — «звенящий час», когда она слушала землю, когда голоса пыли звали её, когда она едва не ушла туда, откуда не возвращаются. Потом — атака Стражей, когда она таскала раненых в лазарет, перевязывала, вливала воду, зашивала раны обычной иглой и ниткой, потому что мазь кончилась, а силы — нет. И теперь — эта ночь, когда она лечила даже врагов. Когда она рисковала жизнью, чтобы спасти тех, кто пытался её убить.

Эйнар сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени — старая, потрескавшаяся кожа скрипнула, но не подвела. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Он пересчитал их на ощупь: четырнадцать. Три кривые, но других нет. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте.

Он вышел из кости, когда небо на востоке только начинало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Лагерь встречал его запахами — дыма, крови, пыли. И ещё чем-то новым, сладковатым, приторным, похожим на запах гнилого мяса, но не такого, которое разлагается, а такого, которое превращается в прах.

Трупы Стражей. Они лежали там, где упали — трое под обрушенным ребром, двое на подступах к частоколу, один у северной стены, куда его загнали воины Гарма и забили насмерть копьями, целясь в суставы. Их доспехи больше не блестели — они потускнели, превратились в серый, пепельный цвет, похожий на цвет старой, вылинявшей ткани. Из трещин, которые покрывали обсидиановые пластины, сочилась не смола — пыль. Сухая, серая, мёртвая. Пыль, которая больше не пела.

Вороны сидели на трупах. Огромные, чёрные, с жёлтыми глазами, они клевали чёрный, маслянистый обсидиан, который ещё не превратился в пепел, и их клювы ломались, крошились, но они продолжали клевать. Вороны не боялись Распада. Или боялись, но голод был сильнее. Эйнар смотрел на них и думал о том, что когда-то он боялся воронов. Когда был ребёнком. Когда дар впервые показал ему смерть Торкеля в серебряном кулоне. Теперь он не боялся. Теперь он понимал: вороны — просто звери. Они не несут смерть — они приходят после неё. Как он. Как Ирис. Как все, кто выжил в Пустоте.

II

Гарм стоял у южного частокола, опираясь на костяную пясть, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на равнину, туда, где скрылись последние двое Стражей. Волкодавы лежали у его ног, положив морды на лапы, и их жёлтые глаза были устремлены туда же — в пустоту, в серую, выжженную землю, в туман, который снова начинал подниматься от земли, сворачиваясь в тонкие, почти незаметные струйки.

Он стоял неподвижно, как изваяние, и Эйнару показалось, что он не дышит. Только костяная пясть слегка подрагивала — позвонки скрежетали друг о друга, издавая тот самый сухой, тоскливый звук, который Эйнар уже научился узнавать. Звук старой, рассыпающейся кости, которая ещё держится, но уже знает, что скоро её время кончится.

— Ты не спал, пророк, — сказал Гарм, не оборачиваясь. Голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — та самая, глухая, беспросветная усталость человека, который слишком долго сражается и не знает, когда это кончится.

— Не спал, — ответил Эйнар, подходя ближе. — Думал.

— О чём?

— О них. О Стражах. Они пришли не за лагерем. Они пришли за мной. За ключом. Наблюдатель послал их, чтобы забрать то, что принадлежит ему.

Гарм медленно кивнул — так кивают, когда слышат то, что знали, но надеялись не услышать.

— Ты прав, — сказал он. — Они прорывались к твоей кости. Хьялмар видел. Тот, который раненый, — он шёл прямо к твоему убежищу, сбивая всех, кто вставал на пути. Если бы ты не обрушил ребро — они бы взяли тебя. Или убили. Или забрали с собой. Не знаю. Но ты бы не остался здесь.

Он помолчал, и его единственный глаз сузился, став похожим на щель в стене, через которую видно только темноту.

— Хьялмар сказал, что ты метал копьё, — продолжал Гарм. — Дважды. Первое пробило основание ребра. Второе — добило. Ты не учился этому. Не в этом лагере. Не у моих воинов. Ты просто... сделал. Как будто знал, куда бросать. Как будто кто-то показал тебе.

— Дар показал, — ответил Эйнар. — Не видение — путь. Место, где кость тоньше всего. Где трещины глубже всего. Где смерть ближе всего.

— И ты не боялся, что рассыплешься? — спросил Гарм. — Копья Стражей несут Распад. Даже мои воины не рискуют прикасаться к ним дольше, чем нужно. А ты держал его. Метал. Попал. И остался жив.

— Я — пустой, — сказал Эйнар. — У меня нет отражения. Распад не может забрать то, чего нет. Или может, но медленнее. Я не знаю. Я просто сделал. Потому что должен был.

Гарм повернулся к нему. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения. В этом взгляде не было ни гнева, ни страха, ни удивления. Было что-то другое. Уважение. То самое, которое Эйнар не искал, но получил. Которое нельзя было купить, но можно было заработать кровью или словом.

— Ты спас нас, пророк, — сказал Гарм. — Не только лагерь — меня. Я стоял под ребром. Если бы оно рухнуло на меня — даже моя костяная пясть не спасла бы. Мои волкодавы разбежались бы. Мои воины плакали бы. А потом выбрали бы нового вождя. И новый вождь, может быть, убил бы тебя. Или изгнал. Или забыл. Не знаю. Но ты спас меня. Я помню это. Я не забуду.

Он отвернулся и пошёл к тронному черепу, волоча костяную пясть, оставляя на земле глубокие, чёрные царапины. Волкодавы поднялись и побрели за ним — усталые, постаревшие на десяток лет за эту ночь, с глазами, которые видели слишком много, чтобы когда-нибудь закрыться в спокойном сне.

III

Хьялмар встретил Эйнара у входа в лазарет — временную кость, которую Гарм выделил для раненых. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Стража, которое прошло в волосе от смерти. Но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была гордость.

— Твоя женщина там, — сказал он, кивая на вход в кость. — Работает с самого утра. Не спала. Не ела. Не пила. Только перевязывает, вливает воду в рот, шепчет какие-то слова — молитвы, наверное. Или заклинания. Я не понимаю. Но раны заживают быстрее, чем должны. Даже у тех, кто должен был умереть.

Он помолчал, провёл рукой по лицу, стирая пыль и пот.

— Я видел, как она лечила одного из моих воинов, — продолжал Хьялмар. — У него была рана в животе. Кишки вываливались. Я думал, он умрёт. Я хотел добить его, чтобы не мучился. Она оттолкнула меня. Сказала: «Уйди. Или я сделаю так, что твои кишки вывалятся наружу, и посмотрим, как тебе понравится». Я ушёл. Она зашила его. Он жив. Он спит. Он не кричит. Это... это не лечебное дело. Это колдовство. Или дар. Или то и другое вместе.

— Она — целительница из Ордена, — сказал Эйнар. — Её учили не только зашивать раны — её учили возвращать с того света. Или не возвращать — давать время. Время, чтобы попрощаться. Время, чтобы вспомнить. Время, чтобы не умереть с мыслью, что ничего не успел.

— Она лечит и наших, и ваших, — сказал Хьялмар, и в его голосе появились новые нотки — не возмущение, не злоба, а что-то другое, похожее на недоумение. — Детей Бурь — да. Воинов Гарма — да. Но она лечит и их. Пленных. Стражей. Тех, кто пытался убить нас.

Он покачал головой, развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Его тень — длинная, чёрная, правильная — упала на землю, пересеклась с тенью Эйнара, короткой, бледной, почти невидимой, и в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало не по себе.

Он шагнул в лазарет.

Часть вторая: Нож против правил

IV

Внутри кости было темно, сыро, тесно. Воздух был пропитан запахами крови, мазей, горелого мяса и чего-то ещё, сладковатого, приторного, похожего на запах гниющих цветов. Тлеющие угли в очаге давали не тепло — свет. Слабый, красноватый, похожий на закат, которого здесь никогда не было.

Раненые лежали на шкурах вдоль стен — десяток воинов Детей Бурь и двое Стражей. Воины стонали, метались, звали матерей, жён, детей. Стражи лежали неподвижно, как изваяния, как статуи, как мёртвые, но их гладкие, бледные маски без глаз поворачивались вслед за Ирис, когда она проходила мимо. Они не издавали ни звука — только смотрели. Или не смотрели — Эйнар не разбирал.