Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 3

Ирис стояла на коленях у тела воина — молодого парня, которого он видел вчера на Совете. Его правая рука была разорвана от плеча до локтя — копьё Стража прошло навылет, оставив рваную, чёрную рану, из которой сочилась не кровь — пыль. Серая, маслянистая, поющая. Пыль, которая пела ту же песню, что и вчера, только тише, только дальше, только печальнее.

Эйнар сел на корточки рядом, посмотрел на рану. Пыль сочилась из неё, как сочится вода из пробитого кувшина, и с каждым мгновением воин становился бледнее, тише, меньше. Его лицо — грубое, обветренное, с глубокими шрамами — было спокойным, почти счастливым, и в этом спокойствии, в этом счастье, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

— Держи его, — сказала Ирис, не оборачиваясь, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который делает эту работу тысячу лет и не боится ни крови, ни боли, ни смерти. — Держи за плечи. Он будет кричать. Не дай ему дёрнуться.

Эйнар опустился на колени, положил руки на плечи воина. Парень смотрел на него — светлые, почти бесцветные глаза, расширенные зрачки, сухие, потрескавшиеся губы, которые шевелились, выплёвывая обрывки молитв или проклятий — Эйнар не разбирал слов, да и не хотел разбирать.

Ирис вытащила из раны осколок обсидиана — чёрный, маслянистый, длиной с палец. Парень закричал — высоко, тонко, страшно, — и его тело выгнулось дугой, но Эйнар держал его, не отпускал, прижимал к земле, шептал: «Тише, тише, сейчас пройдёт, сейчас станет легче, сейчас ты уснёшь и проснёшься здоровым».

Осколок упал на землю, и земля вокруг него почернела. Трава — серая, жёсткая, колючая — завяла на глазах, превратилась в труху, рассыпалась в прах. Кости, лежащие рядом, покрылись трещинами, стали хрупкими, как лёд, и раскрошились от малейшего прикосновения ветра.

Ирис залила рану мазью — густой, чёрной, пахнущей южными травами и чем-то ещё, сладковатым, приторным, почти тошнотворным, — и замотала чистыми тряпицами, оторванными от подола рубахи. Её пальцы двигались быстро, уверенно, без лишних движений — как у человека, который делал это тысячи раз и знал, что каждое лишнее движение может стоить жизни.

— Отнесите это к частоколу, — сказала Ирис одному из воинов, который помогал ей. — Не трогайте голыми руками. Заверните в шкуру. Распад ещё жив. Он может убить.

Воин кивнул — коротко, резко, как отдают честь, — завернул осколок в шкуру и выбежал из лазарета.

V

Ирис перевязала рану воина — залила её мазью, замотала чистыми тряпицами — и перешла к следующему. И следующему. И следующему.

Эйнар помогал ей — держал раненых, подавал воду, разрезал тряпицы на бинты, успокаивал тех, кто боялся, что умрёт. Он не лечил — он просто был рядом. И этого, наверное, было достаточно.

Он смотрел на её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями. Они двигались быстро, уверенно, без лишних движений — как у человека, который делал это тысячи раз и знал, что каждое лишнее движение может стоить жизни. Он смотрел на её лицо — бледное, измождённое, с тёмными кругами под глазами — и думал о том, что она, наверное, никогда не отдыхала. Даже в Ордене, когда другие ученики спали, она сидела над книгами, запоминая названия трав, дозировки, способы наложения швов. Даже в Пустоте, когда другие воины праздновали победу, она перевязывала раны и утешала умирающих.

Через час, когда они закончили с воинами, Ирис подошла к Стражам.

Они лежали в дальнем конце кости, отдельно от остальных, прикованные к костям цепями из позвонков, которые скрежетали при каждом движении. Их доспехи были покрыты трещинами — глубокими, чёрными, из которых всё ещё сочилась пыль. Их гладкие, бледные маски без глаз смотрели в потолок — чёрный, костяной, бесконечный, — и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару захотелось отступить на шаг.

— Ты не можешь их лечить, — сказал он, хватая её за руку. — Они — враги. Они пришли убивать. Они убили твоих пациентов. Они убили детей, которые прятались в норах. Они не заслуживают твоей помощи.

Его голос был жёстче, чем он хотел. Громче. Требовательнее. Он сам не ожидал от себя такой злости. Но внутри, под рёбрами, пульсировало что-то горячее, липкое, похожее на гнев. Гнев на Стражей за то, что они сделали. Гнев на Ирис за то, что она не чувствует этого гнева. Гнев на себя за то, что он не может её остановить.

Ирис высвободила руку. Её пальцы оставили на его запястье красные полосы — следы ногтей, которые впились в кожу.

— Дело не в заслугах, — ответила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Дело в том, что если я не вылечу их — они умрут. А если они умрут — их доспехи рассыплются в пыль. А если доспехи рассыплются — мы не сможем их изучить. Не узнаем, где у них слабые места. Не поймём, как с ними бороться. Гарм хочет убивать их — я хочу понять их.

Она говорила спокойно, ровно, как будто объясняла ребёнку, почему нельзя трогать горячую печь. И это спокойствие, эта ровность, эта уверенность — они бесили его ещё больше.

— А если они очнутся и нападут? — спросил он. — Если они убьют тебя? Если они сбегут и приведут других?

— Тогда ты убьёшь их, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Ты — охотник. Ты умеешь убивать. Ты убьёшь их раньше, чем они успеют сделать мне больно. Я верю в тебя. Верь и ты в меня.

Она опустилась на колени рядом со Стражем, который лежал ближе всех — его левая нога была раздроблена упавшим ребром, из трещин в доспехе текла пыль, серая, маслянистая, поющая. Ирис протянула руку к его ноге — и в этот момент вход в лазарет откинулся.

VI

На пороге стоял Гарм.

Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — скользнул по лазарету, по раненым воинам, по их перевязанным ранам, по их лицам, на которых застыло облегчение, и остановился на Ирис. На её руке, протянутой к Стражу. На её пальцах, которые уже почти касались чёрного, маслянистого обсидиана.

За его спиной стояли воины — десять, пятнадцать, двадцать. С топорами, с копьями, с ножами. Их лица были бледными, глаза — расширенными. Они смотрели на Ирис, и в их взглядах было непонимание. Как можно лечить врага? Как можно тратить на него воду, мазь, время? Как можно не ненавидеть того, кто убил твоего брата, твоего отца, твоего сына?

— Что ты делаешь, женщина? — спросил Гарм, и голос его был тихим, спокойным, но в этом спокойствии было что-то, от чего Эйнару захотелось закрыть уши. То спокойствие, которое бывает перед смертельным ударом, когда человек уже выбрал жертву и не сомневается в своём выборе.

— Лечу, — ответила Ирис, не оборачиваясь. — Как видите. Перевязываю раны. Останавливаю кровь. Снимаю боль. Делаю то, чему меня учили в Ордене. То, что умею. То, что должна.

— Ты лечишь врагов, — сказал Гарм, делая шаг вперёд. — Тех, кто убил моих воинов. Тех, кто пытался убить моих детей. Тех, кто служит Наблюдателю. Ты тратишь на них мазь, которая досталась нам кровью. Ты тратишь на них воду, которой не хватает моим людям. Ты тратишь на них время, которое могла бы потратить на тех, кто заслуживает жизни.

Его голос становился громче с каждым словом. Тяжелее. Злее.

— Я приказал добить их! — крикнул он. — Выставить их головы на колья! Показать Наблюдателю, что мы не боимся! А ты... ты ослушалась моего приказа! Ты предала мою волю! Ты — чужая! Ты — не Дитя Бурь! Ты не имеешь права здесь приказывать!

Он подошёл к Ирис, остановился в двух шагах. Его костяная пясть скрежетнула — позвонки заскрежетали друг о друга, издав тот самый сухой, тоскливый звук, который Эйнар уже научился узнавать. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения.

— Ты предательница, — сказал он. — Ты заслуживаешь смерти.

VII

Ирис поднялась с колен, опираясь на посох. Её левая нога болела — она поморщилась, но не застонала. Никогда не показывала слабости. Даже сейчас. Даже когда думала, что он не видит. Она смотрела на Гарма, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Была усталость. И спокойствие.

— Мёртвые не станут слушать твои приказы, вождь, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Потому что она видела её слишком много раз. Свою и чужую. И поняла, что страх не защищает. Он только отнимает силы. — А эти бойцы могут нам пригодиться. Не сегодня — завтра. Или через месяц. Или через год. Когда Наблюдатель пошлёт новых Стражей. Когда мы будем знать, куда бить. Когда мы сможем защитить твой лагерь не кровью — знанием.

Она говорила спокойно, ровно, как будто не замечала воинов за спиной Гарма, не слышала их угрожающего рычания, не видела их оружия, направленного на неё.

— Ты лжёшь, — сказал Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на сомнение. — Ты хочешь спасти их. Потому что ты — целительница. Потому что ты не можешь смотреть, как кто-то умирает, даже если этот кто-то — враг. Ты слабая. Ты не годишься для Пустоты.

— Я выжила в Пустоте дольше, чем любой из твоих воинов, — ответила Ирис. — Я прошла через прах, через осколки, через чёрную воду. Я видела Мельницу. Я слышала песнь пыли. Я не сломалась. Я не исчезла. Я здесь. Я стою перед тобой. И я говорю тебе: если ты убьёшь этих пленных — ты убьёшь не их. Ты убьёшь возможность понять врага. А без понимания — нет победы. Есть только смерть.

Гарм замер. Его единственный глаз сузился, пальцы сжали костяную пясть так, что позвонки заскрежетали, издав тот самый сухой, тоскливый звук, от которого у Эйнара заныли зубы.

— Ты смеешь учить меня, женщина? — прошипел он. — Ты, чужая, которая пришла с запада, которая не знает наших законов, которая не чтит наших традиций? Ты смеешь говорить мне, что делать с моими пленниками, на моей земле, в моём лагере?

— Смею, — ответила Ирис, не отводя взгляда. — Потому что если я не скажу — никто не скажет. Потому что если я промолчу — ты убьёшь их. А если ты убьёшь их — ты потеряешь шанс узнать, кто послал их. Зачем. Почему. И когда они придут снова.

— Я знаю, кто послал их, — сказал Гарм. — Наблюдатель. Тот, кто сидит в центре Мельницы. Тот, кто перемалывает память в пыль. Тот, кто послал Стражей, чтобы забрать пустого. Я знаю это. Мне не нужны пленные, чтобы это знать.

— А ты знаешь, как их остановить? — спросила Ирис. — Ты знаешь, где у них слабые места? Ты знаешь, почему их копья несут Распад, а их доспехи — нет? Ты знаешь, можно ли использовать их оружие против них же? Ты знаешь, можно ли пройти туда, куда они пришли, и не рассыпаться в прах?

Гарм молчал. Его единственный глаз смотрел на Ирис, и в этом взгляде, в этом светлом, почти бесцветном взгляде, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не гнев. Не ярость. Понимание. Она была права. Он знал, что она права. И это бесило его больше, чем любой спор.

Воины за его спиной зашевелились. Кто-то опустил копьё. Кто-то убрал нож в ножны. Кто-то покачал головой и отошёл в сторону. Они не понимали её слов, но они чувствовали её правоту. И это было страшнее любого оружия.

Часть третья: Глаза Пустоты

VIII

Эйнар шагнул вперёд, встал между Гармом и Ирис. Его лицо было спокойным — не бесстрастным, а спокойным. Как у человека, который уже всё решил и не собирается отступать. Его рука лежала на рукояти ножа — обсидианового, чёрного, почти не блестящего, — но он не вытащил его. Не угрожал. Просто стоял.

— Она права, — сказал он, и голос его был низким, надтреснутым, но твёрдым. — Пленные нужны. Не для мести — для знания. Мы не знаем врага. Мы знаем только, что он силён. Что он быстр. Что он несёт Распад. Но мы не знаем, почему его доспех трескается от удара в сустав. Почему его копьё несёт смерть, а его тело — нет. Почему он пришёл сейчас, а не раньше. Почему он отступил, когда мы убили троих. Стражи — не воины. Они — инструменты. Как я. Как Ирис. Как ты. Мы должны понять, как они работают, чтобы сломать их.

Он говорил медленно, чётко, как человек, который взвешивает каждое слово. Его голос не дрожал. Его руки не дрожали. Только дар внутри пульсировал — ровно, спокойно, в такт его сердцу.

Гарм повернулся к нему. Его единственный глаз смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения.

— Ты защищаешь её, пустой? — спросил он. — Ты, который видел Мельницу, который говорил с Наблюдателем, который знает, что такое пустота? Ты защищаешь ту, кто лечит врагов? Ту, кто предаёт нас?

— Я защищаю не её, — ответил Эйнар. — Я защищаю будущее. Наше будущее. Твоих воинов, твоих детей, твоих старейшин. Если мы убьём этих пленных — мы ничего не узнаем. А если мы не узнаем — мы проиграем следующую битву. И следующую. И следующую. Пока от лагеря не останется только пыль. Пыль, которая поёт. Пыль, которую ты боишься. Пыль, которую ты ненавидишь.

Гарм замер. Его единственный глаз расширился, зрачок сузился до точки. Он смотрел на Эйнара, и в этом взгляде — в этом светлом, почти бесцветном взгляде — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не гнев, не ярость, не страх. Признание. Гарм признавал в нём равного. Не чужака, не пророка, не пустого — равного.

— Ты изменился, — сказал Гарм. — Твои глаза стали глубже за эту ночь. В них появилось то, чего не было раньше. Власть. Ты говоришь, и я слушаю. Я не хочу слушать, но я слушаю. Это страшно.

Он помолчал, провёл костяной пястью по лицу — позвонки скрежетнули, оставляя на коже красные полосы.

— Хьялмар сказал мне, что ты разговаривал со Стражами, — продолжал Гарм. — Ночью. Когда все спали. Ты пришёл к ним, сел рядом, говорил. Они ответили. Они не отвечают никому. Даже моим старейшинам. Даже Сайге. А тебе ответили. Почему?

— Потому что я — пустой, — ответил Эйнар. — Они узнали во мне то, что ищут. Ключ. Того, кто может открыть Дверь. Того, кто может войти в Мельницу и не рассыпаться.

— И что они сказали тебе? — спросил Гарм, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на любопытство.

— Что они уже мертвы, — ответил Эйнар. — Что их тела превратились в пыль. Их души — в песок. Их имена забыты. Что они — инструменты. Как я. Как Ирис. Как ты. Только у меня есть выбор. А у них — нет.

Гарм молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пленные останутся в живых. Но они будут в цепях. В костяных цепях, которые не разбить даже их копьями. Они будут голодать. Они будут жаждать. Они будут молить о смерти. И если они умрут — я прикажу выбросить их тела за частокол, чтобы пыль забрала их. Не будет им ни могилы, ни памяти, ни имени.

— Согласен, — сказал Эйнар.

— И ещё, — сказал Гарм, поворачиваясь к Ирис. — Ты будешь лечить их только после того, как вылечишь всех моих воинов. Только после того, как напоишь водой всех моих детей. Только после того, как накормишь всех моих старейшин. Если кто-то из моих людей умрёт, потому что ты тратила время на врага — я лично перережу тебе горло. Медленно. С наслаждением. Ты поняла, женщина?

— Поняла, — ответила Ирис, не отводя взгляда.

Гарм развернулся и вышел из лазарета, волоча костяную пясть, оставляя на земле глубокие, чёрные царапины. Волкодавы — за ним. Воины — за ними. Через минуту они исчезли в темноте, между костями, между черепами, между пустотой.

Эйнар и Ирис остались одни.

IX

Ирис опустилась на колени рядом со Стражем, и её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — начали ощупывать его доспех в поисках щели, где броня была тоньше всего, где можно было добраться до тела — или до того, что его заменяло. Страж не двигался. Его гладкая, бледная маска без глаз смотрела в потолок, и в этом взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару захотелось отвести глаза.

Эйнар сел на корточки рядом, смотрел, как она работает. Её пальцы скользили по чёрному, маслянистому обсидиану, и там, где они касались, обсидиан начинал светиться — слабым, голубоватым светом, похожим на свет тех искр, которые мелькали в тумане, в осколках первозеркала, в глубине чёрной воды. Свет пульсировал в такт её дыханию, в такт её сердцу, в такт песне пыли, которая всё ещё звучала где-то на границе слышимости, тихая, далёкая, но живая.

— Ты не должен был этого делать, — сказала она, не оборачиваясь. — Защищать меня перед Гармом. Рисковать своей жизнью. Рисковать нашим шансом дойти до Стены.

Её голос был тихим, почти шёпотом, но в тишине лазарета он прозвучал отчётливо, как удар колокола.

— Должен, — ответил он, садясь на шкуру рядом. — Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Если ты умрёшь — я рассыплюсь в прах. Не сразу — медленно. Как рассыпаются кости под тяжестью времени. Но я рассыплюсь. Потому что некому будет помнить моё лицо. Не для кого будет говорить. Не зачем будет идти.

Она не ответила. Только кивнула — коротко, резко, как отдают честь, — и продолжила ощупывать доспех Стража. Её пальцы двигались медленно, осторожно, как у человека, который боится разбудить спящего зверя.

— Они живые, — сказала она. — Не такие, как мы, но живые. Их доспехи — это не броня. Это их кожа. Их тело. Их память. Если я смогу понять, как она устроена — я смогу понять, как её ломать. Или как её использовать.

— Использовать? — переспросил Эйнар.

— Да, — ответила она. — Их копья несут Распад. Их доспехи — нет. Если мы сможем отделить копьё от доспеха — мы сможем использовать Распад как оружие. Против Стражей. Против Наблюдателя. Против самой Мельницы.

Она замолчала. Эйнар сидел, глядя на неё, и думал о том, что эта девушка — хрупкая, бледная, с больной ногой и тёмными кругами под глазами — была сильнее любого воина в этом лагере. Потому что она не боялась. Потому что она видела то, чего не видели другие. Потому что она знала, что знания — это оружие, а смерть — это не конец, а переход.

X

Страж зашевелился. Его маска — гладкая, бледная, без черт — повернулась к Ирис, и из глубины, из пустоты, из ожидания, раздался голос. Низкий, скрипучий, как старая, проржавевшая петля, но в этом голосе слышалось что-то, чего Эйнар не ожидал. Не угроза — усталость.

— Ты не похожа на других, — сказал Страж. — Ты — не пустая. Ты слышишь. Ты чувствуешь. Ты знаешь, что такое боль. Почему ты помогаешь нам?

— Потому что я — целительница, — ответила Ирис, не отрывая рук от его доспеха. — Потому что я не могу смотреть, как кто-то умирает, даже если этот кто-то — враг. Потому что если я пройду мимо — я перестану быть собой.

— Ты слабая, — сказал Страж. — Слабость убьёт тебя. Как убила нас.

— Может быть, — ответила Ирис. — Но я умру не от слабости. Я умру от того, что сделала выбор. А вы? Вы сделали выбор? Или вам не дали?

Страж молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Нам не дали, — сказал он наконец. — Нас сделали. Мы не рождались — нас создавали. В чёрных зеркальных залах, под Мельницей, из пыли и памяти. Нам не дали имён. Не дали лиц. Не дали выбора. Мы — инструменты. Как ты сказала.

— Тогда, может быть, вы заслуживаете не смерти, а свободы, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не жалость, не сострадание, а что-то другое, похожее на надежду. — Или хотя бы права выбрать, как умереть.

Страж не ответил. Только его маска — гладкая, бледная, без черт — слегка повернулась к Эйнару, и в этом повороте, в этом отсутствии лица, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — узнавание. Страж узнал в нём то, что искал. Ключ. Того, кто может открыть Дверь.

— Ты — Ключник, — сказал Страж. — Ты можешь войти в Мельницу и не рассыпаться. Ты можешь остановить её. Или запустить навсегда. Наблюдатель ждёт тебя. Он ждал долго. Очень долго. Думал, уже не дождётся. Но ты пришёл. Теперь он знает, что ты здесь. И он пошлёт новых Стражей. Сильнее. Быстрее. Беспощаднее. Они не отступят. Они не уйдут. Они заберут тебя. Или умрут.

— А вы? — спросил Эйнар. — Вы умрёте?

— Мы уже мертвы, — ответил Страж, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на смирение. — Наши тела превратились в пыль. Наши души — в песок. Наши имена забыты. Мы — инструменты. Как ты. Как твоя женщина. Как Гарм. Только у тебя есть выбор. А у нас — нет.

Страж замолчал. Эйнар сидел, глядя на него, и чувствовал, как дар внутри пульсирует — ровно, спокойно, в такт его сердцу. Не видение — понимание. Он понимал, что этот Страж не враг. Он был таким же, как он — жертвой. Жертвой дара, которого не просил. Жертвой судьбы, которую не выбирал. Жертвой пустоты, которая смотрела на него из каждого отражения, из каждой тени, из каждой капли воды.

Часть четвёртая: Разговор у костра

XI

К вечеру лагерь пришёл в себя.

Костры снова зажглись, мясо зашипело на вертелах, воины заговорили — тихо, осторожно, как после похорон, когда каждое слово может разбередить свежую рану, но молчать уже невозможно. Но в их голосах, в их взглядах, в их жестах было что-то новое. Не уважение — принятие. Они перестали смотреть на Эйнара как на чужого. Как на врага. Как на пустое место. Теперь они смотрели на него как на одного из них. Не Дитя Бурь — но того, кто выдержал то, что выдерживают не все. Того, кто не сломался. Того, кто не убежал.

Гарм сидел у своего костра — не в тронном черепе, а на открытом месте, между двумя огромными рёбрами, которые сходились вверху, образуя естественную арку. Рядом с ним, положив голову на лапы, лежали волкодавы. Их жёлтые глаза смотрели на огонь, и в их глубине, в этой желтизне, отражалось пламя — красное, живое, тёплое.

Эйнар и Ирис сидели у другого костра, в стороне от основного лагеря, между двумя невысокими черепами, которые когда-то были зверями, а теперь стали просто камнями — серыми, гладкими, безликими. Пламя трещало, искрилось, пахло дымом и смолой, и этот запах напоминал Эйнару о лесе, о хижине, о жизни, которая была до.

— Ты думаешь, Гарм простит тебя? — спросил Эйнар, глядя на огонь.

— Не простит, — ответила Ирис, отрезая кусок вяленого мяса ножом. — Но он не убьёт. Пока я нужна. Пока я лечу его воинов. Пока я знаю то, чего не знают его старейшины. Я — инструмент. А инструменты не убивают, пока они острые.

Она говорила спокойно, ровно, как будто не замечала, что её руки дрожат. Как будто не замечала, что на её губах запеклась кровь — не чужая, своя. Она прикусила губу, когда Гарм кричал на неё. Не от страха — от гнева. Она не показывала этого Гарму. Но сейчас, в темноте, у костра, её лицо стало усталым, почти беззащитным.

— Ты говоришь как Агата, — сказал он. — Твой учитель. Та, кто назвала тебя инструментом.

— Агата была права, — ответила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не горечь, не сожаление, а что-то другое, похожее на принятие. — Я — инструмент. Но инструмент, который сам выбирает, для чего его использовать. Я лечу не потому, что приказали. Я лечу, потому что не могу иначе. Потому что если я пройду мимо раненого — он умрёт. А если он умрёт — его тень исчезнет. А если тень исчезнет — его память станет пылью. А пыль... пыль поёт. И я не хочу, чтобы она пела.

Она замолчала, глядя на огонь. Эйнар смотрел на неё и думал о том, что она, наверное, никогда не отдыхала. Даже сейчас, когда лагерь затих, а раненые уснули, она сидела, сжимая в руке нож, и смотрела на пламя, как будто ждала, что оно даст ей ответы. Или силы. Или хотя бы покой.

XII

К костру подошёл мальчик с угольными глазами. Он был без посоха, без ножа, без тени — нет, тень у него была, длинная, чёрная, правильная, но она казалась тоньше, чем обычно, как будто мальчик стал меньше за эту ночь. Старше. Усталее.

— Гарм прислал меня, — сказал он, не здороваясь. — Он сказал передать: «Завтра на рассвете вы уходите. К Стене. К Буре. К Двери. Не возвращайтесь. Или возвращайтесь, но уже не людьми».

— Скажи ему, что мы поняли, — ответил Эйнар.

Мальчик не ушёл. Стоял, смотрел на огонь, и его угольные глаза отражали пламя — красное, живое, тёплое.

— Я хотел поблагодарить вас, — сказал он. — Не за бой — за пленных. Мой отец умер вчера. Его убил Страж. Я хотел отомстить. Я хотел убить их всех. Но Ирис сказала, что пленные нужны. Что если мы убьём их — мы ничего не узнаем. Я не понял. Но я поверил. Потому что она лечила моего отца, когда он был жив. Она не смогла спасти его — рана была слишком глубокой. Но она сидела с ним до конца. Держала за руку. Шептала слова. Он умер не один. Спасибо.