Видения Нестордамуса

— У себя?

Получив утвердительный ответ, он, как разведчик в тылу врага продолжал выведывать:

— Не в себе?

Или:

— Вне себя?

Что, согласитесь, не одно и то же. Последний вариант был сопряжен с летающими шариковыми ручками, пепельницами и органайзерами. И только после этого, в зависимости от срочности, важности или неотложности дела ходок принимал окончательное решение – входить или не входить. Потому что от этого зависело, иметь или не иметь.

Но всему приходит конец. Бой-бабу сменил рафинированный интеллигент из Питера, который продержался в министерском кресле не больше полугода. Потом в кабинет въехала девочка из Москвы с редкой фамилией Мордуляш, креатура директора Третьяковской галереи. С тех пор в недрах министерства стала гулять фраза – полный Мордуляш! Это могло означать все что угодно – пожар, наводнение, отсутствие финансирования, бардак, глобализацию, половую распущенность, вандализм и тому подобные природные и общественные катаклизмы. Вскоре Мордуляш уехала на ПМЖ в Израиль. И только после этого Лазарь был назначен министром культуры.

И, наконец, в-третьих, что касается Леночки. Она не прошла тест на профпригодность. А он был прост.

— Как называется женщина, танцующая в балете?

— Балерина.

— А мужчина?

— Балерун!

— Вы нам не подходите.

— Почему?

— Артист балета!

Вот почему. Балерун…

Но Леночку не отбраковали. По-видимому, она была креатурой кого-то из Лувра или Прадо.

Наконец, из начальственного кабинета вышел посетитель, в котором я узнал художественного руководителя ансамбля народных инструментов. На его плоском простонародном лице блуждала широкая балалаечная улыбка.

Я вошел к Лазарю и поздоровался. Мы были с ним на ты. Давно. С тех самых пор, когда почти одновременно пришли в министерство и заняли примерно равнозначные должности – он после физтеха, я после филфака. Потом его карьера резко пошла в гору, а моя застопорилась. Пройдя несколько промежуточных ступеней госслужбы, он стал большим начальником, а я остался рядовым клерком. Наверное, тут сыграл злую шутку мой главный талант — умение быть незаметным. И для капризов фортуны, и для ударов судьбы. Я часто спрашивал себя: почему? Почему так сложилось, что я застрял на одной ступеньке служебной лестницы? Я почти не пью, практически не курю, не заливаю соседей снизу, перехожу дорогу на зеленый сигнал светофора, соблюдаю правила правописания «жи — ши»… Почему меня не повышают в должности и не увеличивают мою зарплату?

Конечно, в моем служебном положении можно было найти и светлые стороны. Проработав прессеком — пресс-секретарем министерства культуры — немало лет, я, по мнению окружающих, заметно окультурился. Впитал в себя, как это ни странно, немало той самой культуры, которой «есть у нас». Передо мной были открыты двери всех театров, концертных залов, музеев и библиотек. Правда, местная театральная жизнь меня не особенно прельщала. Провинциальный русский актер выкладывается так, что даже «кушать подано» играет на разрыв аорты. А все чрезмерное отталкивает. В остальном я мог приобщаться к высотам человеческого духа свободно и избирательно, причем как в рабочее время, так и во всякое другое. Понятно, что в какой-то момент должно было наступить пресыщение. Это как в модельном бизнесе: когда каждый день имеешь дело с неземной красотой – становишься извращенцем. Или, устав от вкусной и здоровой пищи, начинаешь жрать заплесневелый сыр. И когда наступал очередной вечер, где меня ожидало общение с прекрасным — знакомство, к примеру, с редким симбиозом Чабби Чекера и Фроси Бурлаковой, ранее утерянным полотном Паоло Фердыщенко «Понтекорво в Монте-Карло» или портретом Неизвестного в доспехах кисти неизвестного художника (время создания картины также не известно) на меня накатывала тоска.

Лазарь всей этой роскошью заведовал. И заведовал, на мой взгляд, весьма успешно. Человек на своем месте. Я бы так сказал.

Как-то я поздравил его с Днем работника культуры. «Ты один из нас, который один из них», — сказал я, намекая на его почетное звание Заслуженного работника культуры Российской Федерации. Сокращенно – засрак. Он не чужд самоиронии и не обижается, когда ко всем его регалиям прибавляют еще и эту. Сокращенно. Я не отстаю. Поэтому если кто-то интересуется, чем я занимаюсь в этой жизни, отвечаю: работаю в минкульте прессеком при засраке. Сведущие люди сразу понимают, о чем речь.

Внешне Лазарь похож на знаменитого политического обозревателя поздней советской эпохи Леонида Зорина, что в сочетании с его пристрастием к жилеткам и поразительным умением отплясывать еврейский танец «семь-сорок» заставляет задуматься о его онтологических корнях. Но в нашем ведомстве, которое всегда ратовало за этнокультурное многообразие и гармонизацию межнациональных отношений, это только приветствовалось. Да, все у нас было чинно, благообразно, государствообразующе. Но изредка в державные оды нашего министерства вплетался шаловливый еврейский мотивчик, словно настроившись на радиостанцию «Маяк» мы вдруг уплывали куда-то в сторону, на радио Эль-Хай. И тут же, отведав мацы и суетливо обменяв рубли на шекели, возвращались обратно. И оттого мне иногда казалось, что вся наша так называемая культурная парадигма, если вникнуть в нее поглубже, иудео-христианская.

В общем, министр культуры был похож на министра культуры. То есть даже внешне соответствовал занимаемой должности. Аристократически, впрочем, чуть заметно, картавил, говоря «в» вместо «р» и «л». Поэтому, фраза из старого анекдота «дедушка, пойдем красить лодочку» в его исполнении звучала гораздо призывнее. Он являл собой живой пример того, как русский иногда может в точности принимать облик еврея, а еврей набираться русскости. Или просто набираться, становясь по сути русским.

— Дядя Ваня, — сказал он, обращаясь ко мне, — у меня к тебе большая просьба. Надо посмотреть эту рукопись. Дать, так сказать, профессиональную оценку. Мне важно знать твое мнение.

Он придвинул на край стола стопку машинописных листов, скрепленных тевтонским зажимом Berlingo. На титульном листе крупным шрифтом было напечатано: «Повесть вневременных лет, или Видения Нестордамуса».

— Что это? – спросил я.

— Я и сам хотел бы понять. Но по-моему, в этом что-то есть…

— Хорошо, полистаю перед сном.

— Перед сном не советую – можешь не уснуть, — рассмеялся он.

Лазарь принадлежал к той породе людей, которые при каждом удобном случае любят негромко и мелодично, как горсть звонких монет, пересыпать свой смех. И мне это в нем нравилось. Покажи, как и над чем ты смеешься – и я скажу, кто ты.

В приемной возле столика секретарши привычно толкался Колдырь – проспиртованный мозг нашего министерства. Свое прозвище он, само собой, получил за пристрастие к пьянству. Проблем с алкоголем у него, разумеется, не было – его тренированный организм принимал любое количество спиртного как в пределах, так и далеко за пределами шкалы элитарности. Справедливости ради следует сказать, что Колдырь никогда не опускался до паленки и незамерзайки, о чем при всяком удобном случае напоминал Леночке.

Всем было известно, что он по уши в нее влюблен. Без всякой надежды на взаимность. Было бы понятно, если бы он был принцем, который притворяется нищим. Но в жизни все не так. И он был этим самым не так. Не так в квадрате, потому что даже теоретически не мог выбиться в принцы. И для предмета его воздыханий это было совершенно очевидно.

Правда, чем он мог заинтересовать Снежную Королеву? Своим полуразрушенным организмом и расстроенными финансами? Рыхлый, изрядно потасканный мужчина с одутловатым лицом, напоминающим застывшую монтажную пену. Немолодой, с огромным флюсом прошлого. Разведен.

Вероятно, Колдырь делал ставку на свой интеллект, обломки которого в нем еще присутствовали. Любовь зла, она не взвешивает шансы, а идет на поводу у желания. В крайнем случае, волочится за мечтой до тех пор, пока не умрет или не превратится в воспоминание.

Как и многие целеустремленно пьющие люди он обладал изрядным красноречием и в меру циничным взглядом на вещи, что в сочетании с размытой синевой выцвевших глаз, в глубине которых была сокрыта экклезиастова печаль, и челом, хранящим на себе сократову печать, иногда привлекает неискушенных девочек. Это может вызвать у них жалость, а жалость – опасное чувство. Оно порой толкает на безрассудные поступки. И даже может довести до загса.

Но Леночка…

В данный момент она делала вид, что ее совершенно не интересуют стихи, которые он ей вдохновенно читал. Думаю, она не притворялась – ей действительно было все равно.

Напрасно призраки толпой

Летят в наш лагерь боевой…

Мы остановим их полет:

Прочь, Термагант! Прочь, Астарот!

– шумел Колдырь.

— Кто это? Шекспир? Торквато Тассо? – спросил я, делая заинтересованный вид. Кто-то ведь должен был оценить красоту слога и рвение исполнителя.

— Уортон. Я нашел этот стих у Вальтера Скотта. В одном из его рыцарских романов.

— Вот уж действительно скот, — пробурчала Леночка, недвусмысленно давая понять этой игрой слов, что ей мешают работать.

— Читал? – спросил я Колдыря, показывая ему рукопись. Мне не хотелось, чтобы он расслышал последнюю фразу, брошенную Снежной Королевой.

— Более того, писал! — с воодушевлением отозвался он. – Все, что касается вопросов этернализма и парадоксов времени – мое.

Он победоносно взглянул на Леночку.

— Ни фига себе, — вполне искренне удивился я, но не стал уточнять, что это за зверь такой — этернализм.

Не знаю почему, но я симпатизировал Колдырю. Он был технарем старой формации. Хорошо образован, беспорядочно начитан и, самое главное, романтики полные штаны, что в юности выглядит мило, а в зрелые годы, увы, глупо. Но что особенно умиляло, Колдырь находился в перманентном поиске той единственной, которой на привале у костра он нашепчет сакральное: «Милая моя, солнышко лесное». И поведет не в каменные палаты, а в брезентовую палатку под бескрайним небом Карелии или Западной Сибири. Мне хотелось, чтобы однажды так и случилось.

Весь день я провел за изучением рукописи и чтобы не отрываться чтения ходил с ней даже министерскую столовую. К вечеру мне стало окончательно ясно, что я потратил время зря. Невероятным казалось даже не ее содержание – самое большее, на что претендовал изложенный в ней околонаучный бред можно было с большой натяжкой назвать альтернативной историей, а то, что на подобную абракадабру клюнул Лазарь. Зачем это ему? Вот уж не ожидал.

Тем не менее, я решил обосновать свое мнение, покопавшись в источниках – летописи Нестора и трудах наших знаменитых историков и литературоведов. На это мне пришлось убить весь день.

Я обратился к таким академическим светилам, как Лихачев и Шахматов, потревожил исполинские, пролегающие через целые столетия тени Карамзина, Соловьева и Ключевского, но никаких подтверждений тому, что было изложено в рукописи на нашел.

Ее авторы (их было трое — кандидат исторических наук Н.А.Кузнецов, кандидат биологических наук С.Н.Басов и просто А.И.Протасов, он же Колдырь) претендовали, по меньшей мере, на эпохальное открытие в области древнерусской литературы. Они утверждали, что ими найден протограф, то есть первоначальный вариант «Повести временных лет», считавшийся утраченным. До сих пор нам были известны лишь доработанные ее версии: вторая редакция, созданная игуменом Сильвестром в киевском Выдубицком Михайловском монастыре, дошла до нас в составе Лаврентьевской летописи, а третья, написанная неизвестным книжником по поручению сына Владимира Мономаха, новгородского князя, в составе Ипатьевской летописи.

Удивительно было даже не это – мало ли дутых сенсаций и разоблачений мы видели на своем веку и сколько их еще увидим. Колдырь и иже с ним на полном серьезе утверждали, что недостающей частью «Повести временных лет» являются видения и пророчества летописца, которые он не включил в основной текст, а записал отдельно и разослал вместе с братьями-монахами по церквям и монастырям. Отсюда это странное имя – Нестордамус, производное от Нестора и Нострадамуса. При этом преподобный точно указал места в своей летописи, c которыми эти пророчества так или иначе связаны. По всему выходило, что приведенные отрывки послужили причиной и неким прологом для его вещих снов. В общем, много бо о сем наплутано, как говаривал самодержец наш Пётр I.

Казалось бы, чего еще?

Однако, как показали последующие события я поторопился с выводами. Сильно поторопился. Все оказалось не так просто…

С работы в тот день я ушел предпоследним – последней была уборщица, которая ушла бы раньше, если бы не я. Чувствуя свою вину, я особенно сердечно попрощался с ней и спустился к парковке.

Моя слегка припорошенная снежком «деушка» – пузатый корейский автомобильчик Daewoo Matiz узбекской сборки, — уже ждала меня. Иногда она, как и положено девушке с характером, ведет себя как настоящий деурожец — отказывается ехать в горку и протестует изо всех сил, когда я пытаюсь впихнуть в нее свои горные лыжи. Зато, как говорят в народе, пять минут позора – и ты на работе. Или на горнолыжке. А в часы пик какая разница, на чем ты едешь, если рожденный ползать летать не может? Лендкрузеры, инфинити и мерседесы плетутся за мной с такой же черепашьей скоростью.

Дома меня ждал одинокий холостяцкий вечер в пустой квартире – новости по каналу «Культура», пицца в холодильнике, поросшая трехдневной щетиной инея, и банка чешского пива, намекающего, что испив его, я как тот братец-Иванушка непременно стану козленочком. Как я дошел до жизни такой? Конечно, не сразу. Путь мой был долог и тернист.

Как-то так получилось, что со своей будущей, а теперь уже бывшей женой я познакомился в театре. Наши кресла стояли рядом. Во время спектакля мы обменялись парой фраз, в антракте по косточкам разобрали пьесу, после чего, обнаружив много общего во взглядах, вкусах и пристрастиях, договорились вместе встретить Новый год. Два абсолютно свободных в своих решениях и выборе сексуального партнера человека.

Как-то так получилось, что после Нового года она забеременела и поставила меня перед выбором – ребенок или аборт. Я выбрал ребенка. А когда родилась девочка я вновь оказался перед выбором – алименты или брак. Я выбрал брак.

Как-то так получилось, что наша совместная жизнь не задалась. Она изменила мне, я изменил ей (не могу сказать с точно, кто сделал это первым), после чего в очередной раз был поставлен перед выбором – семья или развод. Я выбрал развод. Все у нас получалось как-то само собой, практически без моего личного участия, но под мою ответственность.

Любил ли я ее? Скорее да, чем нет. А она? Не знаю. Но нисколько не сомневаюсь, что больше всего на свете ей нравилось «это дело». И свою измену она объясняла просто: «Ты был очень занят, а у меня долго не было секса». Вот и все. Ей просто захотелось потрахаться. Разве можно за это ругать? Теперь она трахается с кем хочет, когда хочет и сколько хочет. Как при коммунизме – от каждого по способностям, каждому по потребностям. А ребенок живет у бабушки. И мне позволяется с ним изредка видеться.

А все почему? Потому что наши кресла стояли рядом. Другой причинно-следственной связи я не вижу. В общем, как говорят французы, лямур пердю. Даже если она и была. Но вот в чем парадокс: любовь – продукт быстропортящийся, а дети – долгоиграющий. Они — на всю оставшуюся жизнь. И от этого обстоятельства никуда не деться.

Интересно видеть, как растет твой ребенок, когда встречаешься с ним примерно раз в год, в день его рождения. Сначала это крохотный комочек, потом комочек побольше, — и вот перед тобой маленький человечек, который говорит, смеется, плачет и задает трудные вопросы. Например:

— Мама, а кто этот дядя?

Дело в том, что моя бывшая жена снова вышла замуж и не хотела, чтобы ребенок знал, кто ее родной отец. Ведь отец тот, кто воспитывает, а не тот, кто родил Еноха, который родил Ирада, который родил Мехиаеля, который родил Мафусала и так далее. Поэтому для дочки я был дядя Ваня. Как и для Лазаря, но без чеховских реминисценций рефлексирующего сознания.

Я разогрел пиццу, которая по твердости и вкусу напоминала подошву туристического ботинка, с треском открыл пиво и уселся на диван. Поприветствовал зайца, который сидел в кресле напротив. Я купил его к очередной «днюхе» дочери. До него было еще десять месяцев. Просто когда я принес ей бурого медвежонка она до слез огорчилась и сказала: «Мне нужен зайц!»

Ну, зайц так зайц.

Нельзя сказать, что я вел жизнь затворника. Отнюдь. Но встречаться предпочитал на территории принимающей стороны. Помимо «деушки» у меня была самая настоящая девушка. Опять-таки, «как-то так получилось».

Мы довольно часто виделись с ней в «коридорах власти». Случайно. Она работала в министерстве финансов, всегда здоровалась со мной первой и при этом мило и как-то очень доверчиво улыбалась. Наверное, видела во мне что-то хорошее, чего не видел я. Видела того, кем я не являюсь. И мне почему-то не хотелось ее разочаровывать. Поэтому довольно долгое время у меня не возникало желания познакомиться с ней поближе. Я был уверен, что видя мое полное равнодушие и безынициативность, она через некоторое время перестанет обращать на меня внимание, сделается холодна и неприступна, как любая отвергнутая женщина. Пусть даже деликатно отвергнутая. Но вот диво – она продолжала ласкать меня своим нежным взором и выделять из толпы десятков пробегающих мимо нее чиновников и посетителей высоких кабинетов. Я заинтересовался, сделал шаг навстречу и вскоре оказался в ее постели. Это была самая уютная из всех известных мне женщин, созданная исключительно для дома, для семьи. Она прекрасно готовила, трогательно заботилась о мужчине, который рядом и добросовестно, однако без лишнего энтузиазма предавалась интиму. Меня это устраивало, хотя временами во мне просыпалась совесть и я всерьез задумывался, не жениться ли на ней. Но мне казалось, что ее толстые лодыжки, какая-то патологическая, дышащая парным молоком коровья доброта и дородное крестьянское тело, самой природой предназначенное для рождения детей, не смогут удержать меня от измен и я сделаю ее несчастной. Порвать с ней я тоже не решался. Короче, тупиковая ситуация.

Мой печальный опыт семейной жизни подсказывал мне, что человек, задолбанный на работе и в семье, находится по ту сторону добра и зла. Поэтому я пытался, насколько это возможно, как можно дольше находиться по эту и с очередной женитьбой не спешил.

Иногда я невольно сравнивал ее с Леночкой, реже – со своей бывшей женой. Было очевидно, что Снежная Королева не предпринимает никаких усилий для сохранения формы и поддержания форм. Как и моя бывшая, для которой лучшим фитнессом всегда был секс — с прелюдией в виде приватного танца или стриптиза. Счастливая девичья пора! И никаких тебе изуверских диет для похудения.

Совсем другая конституция была у моей ласковой телушки. Любая, даже самая крохотная пироженка шла ей на пользу. Словом, разница между ней и Леночкой была такая же, как между эклером и сдобной булочкой. И меня откровенно беспокоило, что с годами эта сдобная булочка неминуемо раздастся в настоящий каравай – вот такой вышины, вот такой ширины! И примеров таких метаморфоз на моей памяти было предостаточно.

Но все это было где-то на периферии моей метущейся в поисках хоть какого-нибудь знака, маячка, таблички с зеленой надписью «выход» души. Что мне делать с моим настоящим, с этой бессмысленной, замкнутой на самое себя реальностью, которая, как утверждают знающие люди, дана нам в ощущениях?

Проблема состояла в том, что ощущения были так себе…

В такие глухие, обморочные, пронизанные одиночеством вечера я часто задумывался, а не прошел ли я мимо настоящей любви, которую, как теперь казалось, мне посчастливилось испытать несколько лет назад, когда длился мой бракоразводный процесс и я отчаянно соревновался со своей женой в адюльтере.

О, мы были достойными соперниками! Но из той сумбурной поры мне вспоминалась теперь лишь одна из моих случайных подруг — из тех, что дисциплинированно, по первому требованию, как тени исчезали в полдень и, блюдя собственное достоинство, не настаивали на штампе в паспорте. И вспоминалась она не как очередная галочка в донжуановском списке или еще одни женские трусики, забытые на отопительной батарее, а как утрата. Непостижимая, глупая, безвозвратная, до сих пор вызывающая раскаяние и спазмы сердечной боли…

Я называл ее стопроцентной женщиной. И проклятие мое состояло в том, что я был обречен сравнивать с ней всех, кто был у меня до нее и кто был после. Все, абсолютно все проигрывали ей. Черт, как же поздно я это понял…

Тогда же мне казалось, что я стремительно несусь навстречу ослепительному счастью и впереди у меня самая главная встреча в моей жизни с самой прекрасной из женщин. В ожидании этой судьбоносной встречи я даже изволил шутить, спрашивая себя, считается ли изменой измена любовнице с другой любовницей, особенно если учесть, что ты женат?

Дурак, что тут скажешь. Дураком был, дураком и остался. А дурак не ведает своего счастья. Потому что он дурак. Вот и весь сказ.

Я долго не мог запомнить, как ее зовут. То ли Даша, то ли Глаша, то ли наоборот – Анфиса. Оказалось – ни то, ни другое, ни третье. Потому что звали ее исключительно по имени-отчеству – Ксения Эрнестовна. И была она лет на десять старше меня. Но это выяснилось позже.

Ее появления в министерстве я как-то не заметил – она вошла в наш нелепо скроенный, как «Девушка с гитарой» Пикассо, околотворческий коллектив так естественно, что у меня не осталось первого впечатления от знакомства с ней. Скорей всего потому, что она не произвела на меня какого-то особенного впечатления.

Говорят, можно влюбиться с первого взгляда. С ней у меня такого не было. Но точно помню тот момент, когда я влюбился в нее с первого жеста. Она должна была подготовить для меня справку по драмтеатру. Однако не успевала. Я ждал. Потом, потеряв терпение, пошел к ней в кабинет, но встретил ее в коридоре – она торопилась в приемную министра, чтобы отдать какой-то срочный документ. Именно из-за этой срочности у нее не было времени, чтобы заняться моей справкой.

И вот жест. Извиняющийся. На ходу. Чем-то напоминающий плавный, немного скупой, но очень точный взмах рук дирижера, призывающего группу виолончелей убавить звук с мецце-форте до пианиссимо. Жест, означавший: я помню, обязательно сделаю, но по независящим от меня обстоятельствам сейчас не могу. Понимаю, что подвела вас и прошу меня простить.

Я почти физически почувствовал проникновенность этого жеста, его ласковое, деликатное, почти интимное прикосновение к каким-то тайным струнам моей души и словно впервые увидел ее – такой, какая она есть. Этот мимолетный жест открыл мне глаза. И я, как громом пораженный, остановился. Как я прежде не замечал этой чарующей улыбки, которая казалась мне приторно-вежливой, чересчур предупредительной, где-то даже фальшивой, выдающей ее желание произвести хорошее впечатление, чтобы как та гоголевская дама быть приятной во всех отношениях? И если раньше ее привычку часто моргать, глядя в глаза собеседнику, я принимал за нехитрую уловку, позволяющую спрятать взгляд, чтобы никто не мог заподозрить ее в неискренности, то теперь в моей голове звучали несмолкаемые соловьиные трели, вызванные «трепетом длинных ресниц», и возникали навязчивые ассоциации с Клеопатрой и Таис Афинской.

Я посмотрел ей вслед. И тут же поймал себя на мысли, что сделал это зря. Ее фигура, будто изваянная из плавных порочных линий уже проплыла мимо. Однако она успела оглянуться – быстро, как это умеют делать только женщины, привыкшие к мужскому вниманию, – и перехватила мой взгляд. И я прочитал в ее глазах что-то вроде насмешки, озорного подтрунивания над моей привычкой волочиться за каждой юбкой, понимание того, что ее женские достоинства оценены и оценены весьма высоко. В ту минуту я и сам еще не осознал, что произошло. Но она, конечно, уже прекрасно понимала, что произойдет. Со мной. С ней. С нами. Она легко считывала мои еще непроявившиеся намерения, намерения, о которых я и сам еще не подозревал.

О справке, которая еще пять минут назад выводила меня из равновесия я забыл. Она принесла ее в тот момент, когда я размышлял над тайной ее улыбки. Что было в этой улыбке? Обычная любезность? Желание понравиться? Обманчивое обещание рахат-лукума ее щедрого лона, которое так и останется обещанием, потому что кто ты такой, чтобы на это рассчитывать. Но эта улыбка грела того, кто тешил себя мыслью.