- -
- 100%
- +
И все-таки мне она казалась немного заискивающей. Улыбаюсь, потому что ожидаю от вас того же. Хочу, чтобы между нами все было ровно, без шероховатостей, на известной дистанции. Но в сущности мне до вас нет никакого дела. Вот так…
Она вошла, протянула справку, еще раз извинилась за задержку и снова, мелко моргая, улыбнулась. И закрыла за собой дверь. А я так и не успел произнести ни слова. Даже спасибо не сказал: сидел взъерошенный, как нахлобученный за украденные сосиски кот, и не реагировал ни на внешние раздражители, ни на светошумовые эффекты.
Да. Иногда улыбка портит красивых женщин. Иногда украшает некрасивых. Большая редкость, когда она делает красивых еще более красивыми. Или вот сестры Сазерленд. Страшные. Но страшно богатые и потому страшно красивые. У нее же, у Ксении Эрнестовны (боже, помоги мне это выговорить), обладательницы волшебного жеста, был баланс. Гармония. Красивая женщина с красивой улыбкой. И потрясающей, очень женственной фигурой, которую я описал бы как песочные часы с существенной разницей амплитуд. А походка? Вслед за жестом я оценил и ее. Она не виляет бедрами, не выпячивает грудь, не отклячивает зад, чем зачастую грешат некоторые фактурные дамы. Ни грана гротеска и пошлости. Она идет, будто венецианская гондола, плавно скользя по водной глади и едва заметно покачивая бортами. Она само воплощение сокровенной мечты – манящей, соблазняющей, ввергающей в отчаяние своей близостью и недосягаемостью.
Стоит ли добавлять, что в тот день мне было уже не до справки по драмтеатру – я так и не смог заставить себя работать. Все мои мысли и чаяния были об одном — как стать ее гондольером.
С тех пор утекло много воды. А я так и остался лежачим камнем, под который она, то есть вода, не течет. Но ведь для чего-то нужны и они, камни. Например, для точки отсчета системы координат. Или для воспоминаний о любви, унесенной ветром в кусты чертополоха…
На следующее утро я, не заходя в свой кабинет, отправился в приемную, где испытал что-то похожее на эффект дежавю. Колдырь был уже там. Размахивая руками и тряся подбородком, он о чем-то увлеченно вещал.
— У себя? – соблюдая ритуал, спросил я у Леночки, которая, судя по выражению ее лица, только что проглотила противную, скользкую устрицу, не сдобренную лимоном.
Она изобразила пантомиму, по-видимому означавшую: ну сколько можно спрашивать одно и то же? Как вы мне все надоели…
Я толкнул дверь.
— Можно?
Лазарь поднял голову, оторвавшись от вороха бумаг – входящих и исходящих, с печатью и без.
— Заходи. Что у тебя?
— Плохо видящий ясновидящий к вашим услугам, — сказал я и шлепнул рукописью по столу.
— Так быстро? И что ты думаешь обо всем этом?
— Честно? Все это с трудом можно натянуть на голову, — небрежно проговорил я. – Что скажут люди, которые реально разбираются в этих вопросах, те же историки, филологи… Да они в порошок сотрут этого Нестордамуса. А наиболее уважаемые, из тех, которых ныне с нами нет, просто перевернутся в гробу…
— За филологов, или как их еще называли во времена Ивана Грозного, феологов, не беспокойся. С ними мы как-нибудь разберемся. С историками посложнее. Но и для них мы найдем аргументы, — сказал он.
— Какие?
— Железные. Убедительные. Неопровержимые. Если вникнуть поглубже…
Эту фразу можно было расценивать как намек. Я действительно не слишком внимательно изучил содержание рукописи, ограничившись лишь знакомством «по диагонали». Но к разговору подготовился.
— Могу привести свои резоны и обоснования, — веско произнес я, демонстрируя свою решимость во всю прыть ринуться в научный диспут.
— Валяй!
— Начнем с самого простого. Что, ваш Нестордамус не знает, что декабрь на Руси это студень, а июль — страдник? Но это, конечно, так, для разогрева. Мелочи по сравнению с тем, что он «предугадал».
— Уже интересно, — улыбнулся Лазарь и занял позу внимательного, заинтересованного слушателя.
— Возражу эху, которое повторяет: аладин, аладин, аладин… Слишком явная аллитерация. Всем известно, что крестоносцев в битве при Хаттине 4 июля 1187 года разгромил этот, как его… — я посмотрел в бумажку, — Аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дунийа ва-д-Дин Абуль-Музаффар Юсуф ибн Айюб ибн Шади аль-Курди. Или попросту Саладин. Ты и правда веришь в то, что его имя можно было предсказать почти со стопроцентной точностью? Не говоря уже о том, что Нестордамус «угадал», что главный крестоносец — Ги де Лузиньян будет взят в плен и Иерусалим падет? Не слишком ли много совпадений?
— Согласен. Дальше.
— А история с Анастасией? Она почти целиком списана со сказания о Юрии Рязанском, который послал своего сына, Феодора, с дарами к Батыю. И знаешь, что было потом? Батый узнал о красоте жены Феодоровой, Евпраксии, и захотел увидеть ее. Феодор отказал ему. Тогда Батый велел умертвить его, а Евпраксия, когда узнала о смерти мужа вместе с сыном своим Иоанном бросилась из высокого терема на землю и разбилась. С того времени сие место, как говорится в летописи, в память ее называлось зарезом, или убоем. Еще примеры?
— Да, продолжай.
На лучезарное лицо Лазаря набежала легкая тень.
— Пожалуйста! Кто у нас не боялся ни хищных ятвягов, диких обитателей Подляшья, ни свирепых литовцев? Князь Роман! После побед над ними он впрягал несчастных пленников в соху, как тягловый скот, и обрабатывал с их помощью землю. И до самого XVI века говорили в народе: «Романе! Худым живеши, Литвою ореши». О как.
— Принимается. Что-то еще? – Лазарь окончательно перестал улыбаться. Поправил очки на переносице, как это делал один из неуловимых мстителей, кажется, бывший гимназист Валерка, и как-то скучно посмотрел на меня.
— Меня не убеждают ни вкрапления старославянизмов, ни анафорический повтор соединительного союза «и», ни структура предложений. Лексис, сиречь речения, – мешанина из всех временных слоев. Вывод – очевидная подделка. Причем, невысокого качества. Стилизация. Компиляция. И много других разных умных слов. К тому же заставляет обратить на себя внимание самоплагиат Нестора, или Нестордамуса, называй автора этого опуса как хочешь, когда речь идет об обрах. В предсказании — почти точная цитата из «Повести временных лет».
— На это можно возразить: ну и что, что автор цитирует сам себя?
— Но не слишком ли нарочито такое цитирование? Я бы усомнился, что это сделал Нестор-летописец. И я, конечно, усомнился. Нет, я просто уверен, что мы имеем дело с фальшивкой. Здесь нет предмета для серьезной дискуссии. В общем — полный Мордуляш! Поэтому мой ответ – нет.
Реакция Лазаря была для меня неожиданной. Оценив мой напор и мощь научно-исторического, а также лингвистического анализа, он от души рассмеялся. Потом, вытерев платком самокатную слезу, со вздохом произнес:
— Ладно. Оставим этот вопрос открытым. А рукопись пусть пока побудет у тебя…
Посчитав свою миссию выполненной, я сунул рукопись подмышку (чтоб ее мыши съели!), откланялся и вышел вон, освободив авансцену для других алчущих аудиенции с министром персон.
Пошла шуга, зиме конец.
И под ногами – жидкий холодец… — распинался Колдырь. Лицо его казалось почти черным на фоне окна.
А за окном медленно падал пушистый снег, окрашивая город в унылые грязно-белые тона. Зима здесь встретилась с весною. Но коммунальные службы не дремали: по тротуару отважно сновал крохотный, почти игрушечный тракторишко. С трактористиком в миниатюрной кабинке, на которой было написано: «Есть такая профессия – Родину расчищать!». Небесная канцелярия тоже не отлынивала. По небу плыло облако, похожее на рояль. Его обрамляли облачка поменьше. Они были похожи на подвыпивших лохматых грузчиков. По обочине на электросамокате мчался пилигрим с желтым ящиком на спине, на котором было написано «Индекс». К кошке, которая умывалась лапой возле трамвайной остановки, подкрадывался самого бандитского вида мартовский кот. Жизнь шла своим чередом.
2
Из рукописи Нестордамуса
И послал я другого черноризца Киево-Печерской обители, третьего жребия Богородицы во Вселенной, на восход солнца, в Переяславскую землю, в Ромен, дабы передал он местной братии Повесть временных лет с пророчеством о богохранимом граде Константинополе. И было в том свитке грозное предостережение: «Если же не соблюдем мы чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от бога, в которого веруем, – в Перуна и въ Волоса, бога скотья, и да будем желты, как золото, и своим оружием посечены будем».
Следом по написании сего было мне видение. Постиг я удручьнъмь сьрдцьмъ своим, по обыкновению между сном и явью пребывая, горькую истину, что Царьград падет дважды – пред крестом и пред полумесяцем. Чем я, грешный, мог прикрыть сияние открывшегося мне солнца правды? Во всем мире нет такого полога. И потому удел мой – принять все как есть, доверив увиденное перу и пергаменту.
И так продолжу повесть сию.
Снилось мне, будто я и не я вовсе, а дева красоты неизреченной – стою нагая в княжьей избе среди притязательных старух и боюсь взглянуть на себя, чтобы не увидеть грудь свою налитую под ниспадающим водопадом волос, бедер крутых, коих я счастливая обладательница, и стана девичьего, стройностью своею соперничающего с молодой березкой. Какая-то часть меня еще помнит, что я мужчина, Нестор летописец, и потому слепну я от собственных пагубных прелестей, ибо Соломоном еще сказано: женское прельщение – зло.
Посему повествование сие буду вести уже не от своего имени и не от естества своего, а от имени и естества девицы, в чей образ дьявольскими наущениями обратился. Вокруг меня есть и другие обнаженные красавицы с расписанными лицами, кои тщатся под слоем белил и румян скрыть свою бледность, происходящую от обмирания чувств. Подле них, как уже было сказано, снуют осведомленные весьма бабки, выбирающие лучшую из лучших для княжеских утех и, чем черт не шутит, для удовлетворения потребности государя в рассуждении женитьбы.
И нет никакой возможности перехитрить, переклюкать их, чтобы утаить хоть малейший изъян. Зорко заглядывают они во все отверстия, предусмотренные Создателем в женщине, не упуская ничего, исследую каждый вершок тела и замечая все, даже самую малую родинку. И каждая девица, попавшая на этот срамный смотр, трепещет от одной мысли о том, что пройдя чрез такие страсти-напасти, избранницей князя вдруг будет не она.
И неведомо мне, пребывающей в смущении, в туманной неге средь алеющих надежд юности моей, что недалек тот день и час, когда стану я девицей смрадной и лицем поганой, коей чрево источает зловоние. Таковой буду и при гробе, испытав все мыслимые соблазны и выпавшие на мою долю скорби, таковой же буду и после смерти, грешницей великой, отлученной от церкви…
Но изложу события привидевшейся мне жизни по ряду, как они происходили, одно за другим.
Из всего сонма осмотренных девиц государю нашему приглянулась я одна — уловленный прелестию женскою, выбрал он меня в жены. Кто-то из приближенных его сказал князю, что я не знатного роду, не из княжен владетельных — мать моя была расстриженной черницей, взятой в жены поседевшим в доблести воеводой после смерти жены оного. На что государь со смехом возразил:
— Польские королевны выходили за конюхов, а мы что же, супротив пойдем, и нашим безродным за князей не можно?
— Так то межю чехы и ляхы, — не унимался все тот же советчик.
— Такова моя воля! – постановил, сурово брови свои воздвигнув, князь. – И у нас бывало подобное. Или забыли, кому было сказано не хочю розути робичича и кому Малуша, ключница княгини Ольги, была матерью?
— Как же запамятовать! Володимеръ Святъславль, князь великый, – был ответ.
И приказал государь мой украсить меня великолепно, подготовить брусяную избу для гостей и свадебный поезд.
После чего совокупились мы браком с пышностию великою, устроив пир, каких еще не бывало – столы были преизобильно уставлены мясами, дичиною, всеми роскошными яствами и чужеземными винами в ведрах и стопах.
Своего державного жениха в одежде бархатной, обсаженной крупным жемчугом, я толком и не разглядела — боялась поднять на него очи и только рдела, как рябина на раннем морозце.
И лишь после свадьбы поняла я, что не люб мне князь. Целый год мы промыкались, да все без толку. Ждали наследника, уповая на молитву, что отверзает ложесна неплодные, и не дождались. Ночами со слезами молилась я о чадородии, и без услышания.
И тогда наступил предел терпения мужнего — отослал меня князь к отцу, показав без зазора и стеснения, что была я на свадьбе испорчена и всякую ночь вместо любящей жены находил он на супружеском ложе мертвую царевну. Престарелый мой батюшка, не выдержав такого позора, скончался, и едва я оросила слезами гроб его, как мать моя прокляла меня и вернулась в монастырь. Так осталась я одна.
Но недолго упивалась я своим несчастьем – вскоре пришла настоящая беда. Случился в то время набег степняков, обративший княжьи владения в дымы и пожарища. Наши думали седлами их закидают, да вышло иначе. Князь мой, оставив трапезу и чертоги, взыгравши яко орел в небеса, опалил крылья свои и камнем грянулся оземь. В сии дни всеобщего разорения стали земли наши позорищем неустройства, где повсюду среди глада, язв и брани таилось жало смерти.
И стала я военной добычей нехристя, дикий вид коего ручался за верность его во зле. И во все дни, пока продолжался набег без устали насильничал он надо мной, потворствуя своей неистовой похоти. Вдоволь натешившись, бросил он меня поперек осляти, привязал оного к своему коню и, вскочив верхом, отвез на невольничий рынок.
Долго на том многолюдном бусурманском торжище, где продавались шкуры звериные, всякая домашняя утварь, оружие, скот и рабы (с ними и я, грешная) никто не хотел дать за меня цену, ибо лице мое некогда приятное, красотой не обделенное, обезобразилось, тело от частых ударов плетью покрылось струпьями и язвами, а из одежды на мне были одни лишь лохмотья, едва прикрывавшие наготу.
Но нашелся один купчина из иудеев, почти старик, приехавший из Царьграда, чтобы решить свои дела доходные и подыскать себе рабыню. После затейливого торга дал он за меня пять ромейских солидов.
Так попала я в Новый Рим, в дом богатый, блиставший пышностию, и в скором времени, вернув утраченную красу, стала предметом умиления моего хозяина. Решился он на брак, уже третий по счету, но не для нужды телесной, ибо муж он был ветхий и недужный, а из воспламенившейся было любви ко мне, называемой учеными людьми по имени греческого мудреца Платона.
И тогда блеснула в душе моей надежда, что жизнь еще не кончена и даже на чужбине смогу найти я свое заблудшее счастье. Мужу моему, еще не достигшему глубокой старости, бодрому в духе и пылкому в вожделениях сердца я была нужна как отрада в его преклонных годах, ибо само его присутствие в альковах не делало воздух благораствореннее, а потому притязания его были смешны и непристойны.
И грех мне было печаловать: взяв меня рабыней, муж мой возвысил меня до равного с собой положения. Был он ласков, ни в чем мне не отказывал, ладил со мной без иудейской склочности. К тому же не нудил меня к перемене веры с православия на Моисеев закон. И хотя втепоры слыла я еретицей, мало воскриляла душу к горнему, редко посещала святые храмы, не чтила иконы и мощи целебные, было это для меня большим облегчением.
Вместо наставлений, объятий жарких мужних любил он потчевать меня былинками разными или, възложиша длани на перси моя, вкушать с моего лона, облитого медом и обсыпанного орехами, нугой и диковинными фруктами, как с трапезного стола.
Говорила я ему: не насыщай сверх меры тела своего, чтобы не стало оно твоим супостатом, беги, как в Библии сказано, греха яко ратника, беги от прелести, яко от лица змиина. Но не мог он сдержаться, чтобы не почревоугодничать и не облобызать каждый мой пальчик. И однажды, хватив лишку, сильно занемог и путем праведным отошел к Господу в добром исповедании. И стала я завидной вдовой со всем богатством, нажитым в разнообразной купеческой торговле, в коей муж мой покойный был зело сведущ. Ни драницы с кровли, ни полушки не досталось его родне – все отдал мне.
И потекли дни спокойные, изобильные, беззаботные, будто в чудесном сне. Я выходила из дома в сопровождении не меньше десятка слуг и охранников. При этом со мной всегда был раб с зонтом из пальмовых листьев – чтобы защитить меня от палящих лучей солнца, и другой раб с опахалом из павлиньих перьев, дабы избавить меня от жары и создать подобие прохлады.
Я дивно расцвела и теперь многие зрелые мужи, безусые юнцы и даже старцы древние стали заглядываться на меня, когда я показывалась на улице или посещала лавки, где раскладывались драгоценности азиятские для прельщения глаз, и ковры перские, и шелка китайские.
И вот однажды увидела я юношу прекрасного — лице же его было яко снег, румяно яко маков цвет, власы же его яко злато, очи же его вельми великий яко чашы. И завлекла его, играючи, как с телком несмышленым, в свои покои, где мы познали все восторги любви. Потом был еще один, и еще. Так открыла я дом свой для блуда и тайных сонмищ сиречь свального греха. Проснувшийся во мне огонь был неистребим – вспыхнув однажды, он пожирал меня с жадностью ехидны.
Чтобы погасить его я решила пойти исповедаться в Софийский храм, где к несчастью своему встретила иеромонаха, русского по роду-племени, статью богатырскою, величественною красотою, смыслом быстрым и глубоким, сладкоречием обольстительным превосходившего всех виденных мною доселе лиц мужеска пола. Был одет он в клобук с серафимами и крестами обнизными, и от взора его, ясного и грозного, таяла я, как весенняя льдышка на ладони.
И рассказала я ему о себе всю подноготную – от свадьбы с нелюбимым князем до согрешения со своими полюбовниками, назвав себя царьградскою блудницей, недостойной благословения.
Выслушал он меня внимательно и сочувственно, и определил такое послушание: на коленях пройти путь от Храма Богородицы Влахернской до Святой Софии. И еще наказал:
— После приходи. Сия пучина благости потопит грехи твои!
Но не соделала я сие – другая мысль, дерзкая и лукавая овладела мной. Едва не каждую ночь являлся он в моих мечтах и сновидениях — тельмъ бяше красьн, плечи велице, тьнък в чресла, очима добраама, в съветех мудр, и разумън при вьсемъ, и благодать божия цвьтяаше на немь. И пробуждалась я поутру, пребывая в любовном пламени, как в росе, и не чаяла снова увидеться с ним. Уверила я себя, что понесу от него дитя и тогда проклятие моей неплодности будет снято, и обрету я покой и счастье неизбывное.
И вот однажды призналась я ему, что снедаема любовной горячкой и не чаю дождаться, когда мы соединимся с ним, как Адам и Ева в раю.
— Отрекся я от человеческой многомятежной воли и умертвил желания свои, — ответствовал он сурово и велел мне удалиться с моими прелестями опасными.
Тогда совсем обезумела я и прямо спросила:
— А что под рясой у тебя, черноризец? Взыграет птенец твой, на меня глядючи? Или не люба я тебе?
Долго седяше он, акы нем, и вдруг прогремел на весь храм так, что фреска со стен пылью поосыпалась:
— Изыди, сатана!
И померещилось мне, что даже евангелист Марк, изображенный на парусах под куполом храма, обратил на меня в тот миг свой осуждающий взор.
Быстрее ветра бежала я из Святой Софии, преследуемая, как огненным бичом Божьим, громоподобными словесами иеромонаха. И только в стенах своего дома немного размякла и поуспокоилась. Тогда любовь моя еще не обратилась в ненависть, бессилие и злоба не овладели мной совершенно, и не клялась я пред небом, потрясая кулаками и грозя кому-то неведомому, в скорой и неминуемой мести.
Во всем, что произошло потом я винила себя одну. И мне бы остановиться, одуматься, принять как должное мудрость народную, глаголящую, что насильно мил не будешь.
Но нет! Не в моих правилах идти на попятную и отступать от задуманного! Решила я испытать его до конца, взяв свое через соблазн, а если потребуется, то и через принуждение. Не верила я, что възлюбивъ чернечьскый образъ, такую власть обрел он над бесами, что ни во что не ставил их стращания и наваждения. Владела мной слепая уверенность, что когда дойдет до объятий и жгучих ласк не устоит он предо мною, многажды искушенной в искусстве совращения.
И приказала я своим людям выследить его, схватить под покровом ночи в доме его, в храме ли, где застанут и силком доставить ко мне. Немало пришлось потрудиться моим холопам, прежде чем удалось им скрутить иеромонаха. Одному раскровянил он все лице, другому сорвал меч с бедры, третьему переломал кости и, аки разъяренный медведь, чуть не опрокинул повозку, на которую его хотели возложить.
И вот, крепко связанного, привезли его в дом мой, и соделала я с ним, что хотела, убедившись, что корень его не иссох и детородная сила, подавляемая монашескими обетами, не иссякла.
И плакал он, как ребенок, не имея возможности воспротивиться творимому над ним поганству, и шептал молитвы, и каялся пред Господом, что таким путем согрешил с дьяволицей, и повторял, взывая к моему благоразумию:
— Молю тебя, не погуби мзды своей.
Но недолго предавалась я нежностям беззаконной страсти, оставшейся, однако, безответной. Столкнувшись с его упорством диким, предалась я свирепству кровожадной ярости — все по причине той же безответности. В порыве гнева повелела я обрезати уды тайныя своему возлюбленному, чтобы ни с кем он не смог возлечь и одарить более своей любовью. И отпустила его восвояси спустя несколько дней, проведенных под присмотром лекаря, и было сказано мне:
— Ад, где твоя победа? Знай же, ношу я на себе мученические раны и венец исповедания, как победитель и воин Христов! И не вернусь к прежним грехам, как псы возвращаются на свою блевотину!
И вдруг такой страх обуял меня после этого, что — ох мне! – прокляла я все на свете. К кому прибегну! К кому възьрю? И сердце мое обрывалось, видя, как несяхуть его на носилех после мести моей.
Чтобы избежать суда и бесчестия распустила я по городу слух, будто иеромонах этот сам забрался в дом мой, чтобы овладеть мной, но был схвачен рабами моими и оскоплен. Но не поверила мне братия: оставив этот случай без огласки, Патриарх царьградский, которому было доложено о сих безобразиях отлучил меня от Церкви. Правду говорят: творящему добрые дела — воздается, от того же, кто не творит их, но мнит себя безгрешным, — отымется. И уверилась я после этого, что не удастся мне немокренно прейти Иордан — поток тления, ожидающий нас на пути в Ханаан небесный.
Кара божья не заставила себя долго ждать, разразившись и надо мной, гулливой, беспокойной вдовушкой, и над всем Царьградом. Землю византийскую взяли на щит крестоносцы – сии иуды, грабители и душегубцы, под видом набожности скрывающие злое корыстолюбие и сердце развратное. И много зло створше, проливше кровь хрестьяньску, и полониша скоты и кони, и вельблуды и челядь.
Ища спасения от всеобщего разора, от крестоносного войска, сеющего смерть, бросилась я к Святой Софии, где собрались последние защитники Царьграда. И бысть видети лом копийный и скрежетание мечное и землю напоиша кровью.
Каким-то чудом проникла я в храм, где мой иеромонах, отчаянно отбиваясь от наседавших на него латинян воздвизальным крестом, ставшим в его могучей длани ратоборческим, спасал от поругания икону Богоматери Одигитрии. Остальные черноризцы коленопреклоненно молились у алтаря, дрожащими голосами взывая о милосердии.
И только его глас, гремя, как набат под сводами храма, возвышался над слезливым пением покоренной братии. Сражаясь, иеромонах не оставлял проповеди:
— Злочестие высится! Христианство никнет! И в Царьграде, и самом Риме величавом! И только Русь стоит и века стоять будет!
И многих тогда убил до смерти, орудуя крестом, оскопленный иеромонах, и сам был посечен, и пал, да сподобит его помазатися елеем радости, приять силу свыше, и венец мученический. Такие, как он скопцы светлые в векы живут, знаменуя торжество небесной любви над земной.
Но недолго скорбела я, окаянная и треклятая, неутешно. Скоро пришел и мой черед, и черед немногих оказавшихся в храме монахинь. Вволю позабавились победители, сотворяя с нами мерзости, о коих даже я, полонянка степняков, слыхом не слыхивала. А натешившись, бросили у алтаря умирать. Таков оказался пришлый крестоносец: и крест на нем, как клеймо разбойника, и молитва его — брань в ушах Господа.