- -
- 100%
- +
Но смертным ли бояться смерти? Сим юдоль моя не прервалась. Не ведаю я, зажигал ли кто свечи воску ярого в помин моей души, только схоронили меня за оградой как отлученную от Церкви. И от могилы моей исходил смрад зълыи на показание чловеком.
Долго ли, коротко пролежала я под спудом – неизвестно, только случилась новая напасть, о которой узнали и живые, и мертвые. Новая гибель грозила Царьграду – уже измерял его оком как свою добычу бусурманин, явившийся со своим несметным войском из глубины знойных пустынь. Играя со смертью, весел лицьмь, повоевал он землю чуждую, где случились до него крестоносцы, коих уже и след простыл вместе с награбленными ими богатствами и христианскими святынями.
И пал Царьград, как колосс на глиняных ногах, под ударами орд агарянских. Пал оттого что каждый думал о частных выгодах, мало заботясь о пользе общей и о том, как ущититься от неверных. Так бывает, когда сильные мира сего, нимало не заботясь о народном благе, торгуют властию, теснят неприятелей личных, похлебствуют родным и друзьям. Так и было — и на беззаконие восстало беззаконие. Другое мы, несчастные, видели у бусурман. Не было среди них ни разгласия, ни безмолвия сомнительного, и потому воцарились они в граде, прежде блиставшим благолепием, а ныне разоренном. И многих меч гонителей пожал на заре, в зените и на закате их жизни.
Со мной же все вышло иначе. Некто, дабы удивить магометан крепостью православной веры, вспомнил о непотребной женщине, бывшей из тех, кто вина пьюще, блуда творяще, утверждая, что находящаяся под отлучением церковным, она веками не предаются тлению.
И достали меня из земли, при жизни грешницу от ложеснъ, заблудиша от чрева, глаголюща лжю, и увидели, что изобильна я зловонной плотью, будто на сносях и черна, чернее ночи.
И прочитал надо мной священник разрешительную молитву. И спустя немногое время обратилась я в прах, чем повергла бусурман в ужас неописуемый.
Отступило время от них: Господь же с нами!
Так и упокоилась я навеки.
Сие открылось по воле Господа нашего в год 6693 (1185) июля 23 дня. И да исполнится по прочтении.
В понедельник утром, когда пробирающий до озноба голос Снежной Королевы в очередной раз повелел, взяв ноги в руки, бежать к министру, мне почему-то вспомнилось нетленное: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»…
Я решительно встал из-за стола, твердым ходульным шагом проследовал по коридору в приемную, в которой почему-то не было Колдыря, и запросто, без ритуальных танцев и лишних церемоний (в глазах Леночки это наверняка выглядело не просто бесцеремонно, а святотатственно) вошел в кабинет Лазаря.
— Дядя Ваня, у меня к тебе… еще одно поручение, — произнес он после некоторой паузы.
Я натянул на свое лицо выражение крайней заинтересованности. Хотя, откровенно говоря, делать ничего не хотелось: весна, авитаминоз, природная лень…
— Надо сходить на научно-практическую конференцию. Название достаточно туманное, — Лазарь бросил взгляд на буклет, — «Цивилизационный код русского народа: единство в многообразии»…
Это было духоподъемное мероприятие с участием местной епархии и ее иерархов, университетских профессоров, преподавателей истории и литературы, разного рода функционеров и партийных деятелей, пожелавших пропиариться на этой теме.
Минобр арендовал для участников конференции зал в помпезной пятизвездочной гостинице Лотте, построенной к чемпионату мира по футболу, и взял на себя решение всех организационных вопросов.
— Короче, посмотри на это многомудрое толковище. И обрати внимание на доклад Кузнецова.
— Не тот ли это Кузнецов?
— Он самый.
Деваться было некуда. Выходя из кабинета, я зачем-то спросил:
— А где Колдырь?
— А он уже там. Начало в десять, если что.
Леночки в приемной не было. Куда-то отлучилась, а может просто растаяла. На всякий случай – а вдруг! — я поискал глазами лужу, но от Снежной Королевы не осталось даже мокрого места. Потом из любопытства заглянул в ее компьютер. Интересно, что там, какая у нее заставка? Наверное, глыба льда или мамонтенок Дима в вечной мерзлоте. Увиденное заставило меня задуматься: это была репродукция одной из картин Бориса Валеджо с обнаженной красавицей, стоящей на закованной в броню бычьей голове с мощными изогнутыми рогами. Скорей всего, художник попытался запечатлеть иносказательный образ какой-то неземной, вечно погибающей и возрождающейся красоты, и стерегущего ее дьявола — чудища, что обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. К тому же оно еще и огнедышаще, что для курящего человека — а Леночка была именно таким человеком — вовсе не лишне. Всегда есть от чего прикурить. Не знаю, что понравилось ей в этой картине, но от нее веяло древним, как змий, соблазном, неудовлетворенной и до конца неудовлетворимой страстью, той мучительной раздвоенностью, которая разрывает человека между светом и тьмой. «А девочка не так уж безнадежна, — подумал я. – Если, конечно, она не делает культа из женского тела и не испытывает к нему непреодолимого влечения…» А может тут действовало другое правило, которое я назвал бы синдромом аленького цветочка: чем чудовищнее чудовище, тем оно притягательнее и тем шальнее красавица.
Вскоре мои размышления о Снежной Королеве сменились полнейшим отсутствием мыслей, тем бездумным состоянием, когда ты перестаешь чувствовать границу между собой и окружающим миром и доверчиво впускаешь в себя все, что несется тебе навстречу. И радуешься, просто радуешься тому весеннему сумбуру, в котором смешалось все – звуки, краски, запахи просыпающегося после зимней спячки взъерошенного, в колтунах и проплешинах, недовольно ревущего от слепящих солнечных пятен большого города. И тебя, как в детстве, щекотит и раздергивает на сто чертят летучее предчувствие какого-то близкого чуда, которое непременно произойдет с тобой, если уметь терпеливо ждать и верить в него.
Пиная подтаявшие стекляшки льда и шлепая по лужам, я окружным путем отправился в гостиницу. Времени было еще достаточно, поэтому я решил прогуляться по памятным местам своей бестолковой подростковой поры. Почему именно сейчас? Наверное, потому, что весной мы все в душе подростки.
Когда долго живешь в одном городе он превращается в овеществленную часть твоего утраченного времени, персональный путеводитель по ускользающей меж пальцев жизни, где на каждом углу тебя подстерегает какое-нибудь воспоминание. Вот музыкалка, где меня пытали этюдами Черни. Вот художка, где мне твердили, что Матисс и Ван Гог – великие художники. А я не верил и все никак не мог уразуметь, почему «Джоконда» Леонардо да Винчи вызывает большее восхищение, чем «Незнакомка» Крамского. Вот бассейн, где из меня несколько лет делали человека-амфибию и это им почти удалось… Теперь я хожу в него не чаще, чем раз в неделю, чтобы проверить, как ведет себя тело, погруженное в жидкость. Потом пересекаю дорогу, заглядываю в пивной бар и наблюдаю за тем, как ведет себя жидкость, погруженная в тело.
А вот и храм. Раньше его не было, он выбивался из общей картины моего детства. Никак не могу понять, что в нем не так, хотя все вроде бы так, как надо. Может быть, меня смущает его чересчур моложавый облик? Я не доверяю недавно отстроенным церквям и часовенкам, которые в последние годы вырастают тут и там, как грибы после дождя. Храм должен выглядеть чуть отрешенным, уставшим от мирской суеты, потускневшим от времени, а не как только что отчеканенный серебряный рубль. Каждый день я внимательно, будто пытаясь найти какое-нибудь архитектурное увечье, смотрю на него, когда прохожу мимо. Ключевое слово здесь – мимо. Может быть, когда-нибудь я в него зайду…
Немного утомившись от экскурсов в прошлое (если я и испытывал по нему ностальгию, то к этому чувству примешивалось запоздалое сожаление о том, что мне как мальчику из приличной семьи так и не довелось поджигать в классе дымовуху, прыгать из окон второго этажа и участвовать в драках стенка на стенку), я побрел к пятизвездочной громадине отеля, высившегося на фоне акварельно-голубого, почти белесого неба.
Роскошный фасад отеля имел праздничный вид, но отсылал наблюдателя к временам, когда желтый цвет ассоциировался с домом призрения для умалишённых. Мне гостиничный фас напоминал многослойный торт наполеон с вкраплениями стрельчатых окон, арок, колонн, фронтонов и пилястр. Или имплант, зачем-то вставленный в историческую часть города и больше похожий на сточенный слоновий бивень.
Я помню, сколько было шума вокруг его строительства. Предполагалось, что он будет до отказа забит буржуинами, богатейшими людьми планеты – владельцами медиа-империй, супер-яхт и личных авиалайнеров. Но по вечерам в нем горели два-три окна. Наверное, какие-то командированные кипятили там чай и пили кизлярский коньяк, прикидывая, как выгоднее продать партию китайских термосов и тепловых пушек. В общем, на память о прошедшем чемпионате, на который съехались кудесники мяча со всего мира наш областной центр получил вполне приличный стадион и надгробный памятник футбольному мундиалю – Lotte Hotel 5. Радует только одно – после нас, как после Древнего Рима, хоть что-то останется. Потомки будут судить о нашей жизни по величественным руинам спортивных колизеев и безвкусным парфенонам фешенебельных гостиниц.
«Да, гранд-хотел. А чего хотел гранд, об этом история умалчивает…» — рассеянно думал я, с некоторой опаской входя под своды этого пятизвездочного монстра. У меня не было уверенности, что по пути в конференц-зал меня не остановит какой-нибудь холеный стюард или на мою голову не опустится шлагбаум.
— Вы участник конференции? – спросил у входа охранник.
— Конечно, — утробно и с некоторым высокомерием произнес я, давая понять, что как чиновник я не чужд чиновничьего чванства.
Колдыря в зале не было. «Наверное, разминается в буфете», — предположил я и сел на свободное кресло в предпоследнем ряду. Я человек арьергарда. В бой не рвусь, но в случае крайней необходимости — вступаю.
Не знаю, кто о чем думает во время докладов на конференциях, а я думал о ней, о моей давней, саднящей, как глубокий, незаживающий порез, глупо провороненной любви – Ксении. Вполне может быть, что в этой самой точке пространства, в которой я сейчас находился мы много лет назад предавались безумствам любви… Как это возможно? Все очень просто: Lotte Hotel 5 был построен на месте снесенного двухэтажного дома, в котором я когда-то снимал квартиру. И куда водил всех своих одалисок.
Это случилось через несколько дней после новогоднего корпоратива. Сам корпоратив прошел штатно, до разврата дело не дошло, хотя пьяные женщины пытались приставать к единственному в нашем министерстве неженатому мужчине и делать ему непристойные предложения. Я все время забывал фамилию этого существа и потому называл его коротко – Оно.
Это была натура ранимая, утонченная, неопределенной, как туманность Андромеды, ориентации. Весь вечер Оно как могло отбивалось от наседавших на него подвыпивших дам. Очевидно, они заключили пари, кто первой затащит его в постель. В общем, Оно вело себя так, будто кто-то собирался пуститься за ним в погоню, чтобы снять с него стринги и надеть хоккейные трусы.
Такое Оно есть, наверное, в каждом министерстве. Это такое существо без пола, которое одинаково хорошо вписывается как в мужскую компанию, так и в женскую, причем в мужской Оно скорее женщина, а в женской скорее мужчина. Этакий современный западноеврепейский тип, эталон унисекса. Еще не трансгендер, но уже и не терминатор. Мне интересно было наблюдать за ним. Взглянуть на овеянный голубым сиянием окружающий мир и на богатство происхождения видов его глазами.
Но моя толерантность была подвергнута серьезной проверке, когда Оно решило пригласить Ксению на медленный танец. Этого я допустить, конечно, не мог; мне почему-то не хотелось, чтобы Оно прикасалось к ней. В итоге, я оттер конкурента плечом и вывел Ксению в освещенный круг.
О, мне навсегда запомнилась эта пьянящая близость, этот головокружительный, с нотой легкой горечи, запах ее духов… К тому времени ее окружала аура роковой женщины. Всему виной один случай: когда в кабинете, где она работала меняли перегоревшие лампочки, электрик, засмотревшись на ее скрещенные ноги в тугой юбке чуть выше колена, упал со стремянки и получил перелом руки.
В ней не было ничего, что отличало бы ее от других женщин. И было все. И что-то еще. И это что-то, как мартеновская печь, размягчало волю и плавило сталь мужских сердец. В ее ласковые сети не шла какая-нибудь мелочь. Только трофейные экземпляры – высокопоставленные киты, фонтаны из которых бьют до самого неба, а удар хвоста способен поднять цунами. Это были акулы бизнеса, вип-чиновники, матерые худруки и режиссеры; их тормозной путь сокращался до минимума, когда на их пути возникала она. В этой компании я чувствовал себя бутылконосым дельфином, чей удел – гонять по бухте стаи пеленгасов.
Я не верил, что она примет мое предложение встретиться где бы то ни было. Я не верил, что она согласится прийти ко мне в гости. Я не верил в это даже тогда, когда она уже пришла. Я ничему не верил. Мне казалось, что этого просто не может быть. «Ваше величество женщина, как вы решились сюда?» И двуспальная кровать, как рояль в кустах. Очень, надо сказать, плохо замаскированный рояль, с головой выдающий намерения пианиста…
Мы выпили немного вина. Поговорили о каких-то пустяках. Я небольшой мастер разговорного жанра и когда начинаю свой монолог часто теряю мысль и путаюсь в словах. В голове сразу возникает Чапаев и пустота. Причем в большей степени пустота, чем Чапаев. Поэтому мне легче изложить суть того, что я хочу сказать на бумаге. Но общение через записки исключалось и потому в тот вечер я побил все мыслимые рекорды, став абсолютным чемпионом по косноязычию. И уже смирился со своим поражением, уже видел ее уходящей из этого убогого вертепа, называемого моей съемной квартирой, и себя, зарывшегося лицом в подушку с давно не стиранной наволочкой. Но мои руки оказались умнее меня. Они знали, что делать. И ее джинсовый костюм, застегнутый на все кнопки, молнии и пуговицы, не стал для них препятствием. Она не сопротивлялась, как будто все давно уже про нас знала и охотно отзывалась на мои прикосновения. Ее встречные движения и ласки были смелы и выходили далеко за границы моего опыта.
Как описать то, что произошло со мной в последующие два часа? И что творится со временем, когда в твоих объятиях такая женщина?
Ошарашенный столь легкой победой, я тогда еще подумал: что за миг! Где я? И я ли это? Или меня уже нет? Тогда я и предположить не мог, что эта внезапно вспыхнувшая, как пороховая дорожка, влюбленность выльется в глубокое искреннее чувство, которое впоследствии оберется тяжелой, почти наркотической зависимостью. Зависимостью от ее жгучих объятий, учащенного дыхания и легкой испарины на спине, от ее профиля на голой простыне.
Даже когда все уже случилось – в самый первый раз – я никак не мог совместить все, что с нами произошло с реальностью. Мне снова не верилось, что эта нежная налитость бедер, с которыми хочется слиться, эта невинно нагая, будто лунная поверхность, грудь, которую чем больше целуешь, тем больше оплываешь и тем вернее опадаешь к устью, где под лепестками коралловых роз тлеет первобытный огонь, в котором нет никакой тайны, но есть магическая, порабощающая сила – все это для меня, меня одного. Чем я мог ее покорить? Мне снова и снова не верилось, что она не притворяется, не играет в какую-то неведомую мне игру, что я – тот, кто ей нужен…
Кровать стояла слишком близко к стенке. Поэтому от нарастающего стука сотрясался весь дом – от кирпичного основания до деревянного верха. На первом этаже жили две шизофренички, мать и дочь, которым вдруг показалось, что наверху кого-то жестоко насилуют. Им почему-то не приходило в голову, что женское счастье бывает кричащим и что изнасилование может быть обоюдным, по взаимному согласию. И что мужчина может сорок лет плутать по телу своей возлюбленной, как Моисей, иудейский Сусанин, по знойной пустыне в поисках земли обетованной, и не охладеть. Поэтому они посчитали своим гражданским долгом вызвать милицию. Наряд прибыл довольно быстро. Грохот наполовину сломанной кровати сменился настойчивыми и очень убедительными ударами в дверь. Мы наскоро набросили на себя какие-то тряпки, разбросанные по полу, и я впустил в квартиру двух милиционеров. Одного взгляда им было достаточно, чтобы понять: вызов ложный. И в этом доме живет любовь, о которой можно только грезить. Извинившись за вторжение, они ушли. Несмотря на бурные протесты шизофреничек…
Вспоминая об этом, я часто спрашивал себя, не приснилось ли мне все это? Новогодний корпоратив, Ксения, наши быстротечные встречи… Всему виной, как мне теперь кажется, один, всего один нескончаемо долгий поцелуй. В тот момент, когда наши расплавленные уста сомкнулись, спаянные этим поцелуем, произошло неизбежное — слились в одно наши тела и души…
От этих мучительно-сладостных воспоминаний меня отвлек резкий, довольно неприятный, но заставлявший к себе прислушиваться голос очередного оратора. Оказывается, я был все там же, в гранд-отеле, на конференции.
Докладчик выглядел слегка невменяемым и немного, совсем чуть-чуть сумасшедшим. Или мне одному так показалось? Его бородка клинышком, настырные глаза, увеличенные очками с большими диоптриями, полубредовые речи напоминали мне Эдуарда Лимонова в период завершения его писательской карьеры и начала политической деятельности под знаменем национал-большевизма. В общем, типичный бунтарь-одиночка, уверовавший в то, что он открыл миру новую истину.
— Человек, – утверждал он, — единственное из известных нам животных, которому известно, что оно обладает бессмертием, но ведет себя так, будто не знает об этом. Мы прилагаем чудовищные усилия к тому, чтобы потерять великий дар вечной жизни. И призыв Христа — будьте как дети – обращает нас именно к этой стороне человеческого существования. Ведь только дети обладают знанием, что они никогда не умрут. Итак, вспомните, что вы бессмертны, но не забывайте о том, что является условием бессмертия. А это вера и жизнь по заповедям. Скукотища? Ну да. Ничего нового. Но тем не менее я попытаюсь это проиллюстрировать. Это то, с чем мне пришлось столкнуться лично…
Говорил он торопливо, почти скороговоркой, словно опасаясь, что его освистают и сгонят с трибуны. Вероятно, такая опасность действительно существовала. Его ломаная жестикуляция наводила на мысль, что он боится обжечься обо что-то невидимое и крайне опасное, что, как шаровая молния, присутствовало в наэлектризованном воздухе конференц-зала.
После краткой преамбулы он рассказал одну удивительную историю, которую условно можно было назвать легендой о шести монахах.
На самом деле их было семь…
Все началось после распада Советского Союза. Именно в те годы история превратилась в самую точную науку после астрологии и хиромантии: неожиданно обнаружилось, что мы — страна с непредсказуемым прошлым. Во время учебы на истфаке докладчик, а это, судя по всему, и был кандидат исторических наук Н.А.Кузнецов, проходил археологическую практику в Новгородской области. Пытливому студенту очень хотелось сотворить какую-нибудь научную сенсацию – найти ранее не известную берестяную грамоту, особо ценный черепок или хотя бы ржавый наконечник копья, принадлежавшего новгородскому князю. Но раскопки не увенчались успехом. Тогда он решил пойти другим путем – отправился в библиотеку при Софийском кафедральном соборе, надеясь хоть там найти какую-нибудь зацепку, которая поможет ему раскрыть неразведанные тайны культурного слоя Новгорода Великого. Надышавшись пылью веков, Н.А.Кузнецов, тогда еще просто Коля, прямо спросил библиотекаря, послушницу средних лет, нет ли в библиотечном фонде чего-нибудь такого, что выглядело бы странным, необычным, выходящим за рамки привычного взгляда на историю Руси.
— Был один свиток где-то на полатях, — после некоторых раздумий сказала она. И принесла ему тетрадь, исписанную крупным детским почерком с кучей орфографических ошибок.
— Что это? – не понял Кузнецов.
— Пророчества.
— Чьи?
— Их оставил в 1959 году, когда Новгороду было 1100 лет, один монах. Он работал здесь же, в библиотеке. Недолго. Его знала моя матушка, ставшая библиотекарем после того, как он исчез.
— Исчез?
— Да, как и те монахи, которые были здесь на Пасху. Как появились и куда потом пропали – никому не ведомо.
Студент-практикант, конечно, заинтересовался этой историей. И с разрешения библиотекаря сделал фотокопию тетради. Прочитав ее, он пришел к выводу, что преподобный Нестор, якобы описавший в ней свои видения и дополнивший ими «Повесть временных лет», не имел к ним никакого отношения, хотя и сподобился от Господа даров пророчества по молитве. Кому на самом деле они принадлежали, каким образом дошли до нас и как с ними связана легенда о шести монахах оставалось тайной за семью печатями.
В поисках ответа на эти вопросы неугомонный студент провел собственное расследование. Оказалось, единственным человеком, который знал библиотекаря и своими глазами видел шестерых монахов была мать послушницы, старушка далеко за восемьдесят. Кузнецов наведался к ней в сопровождении дочери (уговорить ее нанести визит матери была задача не из легких, но ему это удалось) и узнал много любопытного. Эта сказительница, наделенная недюжинной фантазией, на полном серьезе утверждала, что библиотекарь был неизвестным святым, а навещавшие его монахи – братьями Киево-Печерской лавры. Никто не знал, как он устроился на работу и каким образом уволился – никаких подтверждающих записей обнаружить не удалось. Библиотекарствовал он всего три дня. То же самое можно сказать и о шести монахах, которые без сна и отдыха отстояли в храме все службы с чистого четверга до самой Пасхи. Если кто-то из них уставал, то садился на стульце и, подремав так немного, снова вставал на ночное пение и коленопреклонение или, удалившись в укромный уголок, читал псалтырь, пользуясь светом собственных рук. При этом, по словам загадочного библиотекаря, они до мелочей знали, «како пети пенья манастырьская, и поклонъ какъ держати, и чтенья почитати, и стоянье в церкви, и весь рядъ церковный», однако на свой, старинный манер – так, словно они явились из какого-то другого, архаичного века. Речь библиотекаря, как следовало из приведенного фрагмента, была подчеркнуто стилизована под древнерусский язык, что воспринималось окружающими как блажь старика, не вызывавшая, впрочем, отторжения у братии и паломников.
Между собой монахи не разговаривали, все делали молча, а пели и читали молитвы такими далекими, неземными, ангельскими голосами, что казалось, будто льются эти голоса прямо с небес. Единственный, кто общался с одним из них был продавец икон, утверждавший, будто расплатиться за копию Владимирской Божьей Матери тот хотел куньими мордками, да еще сомневался, не мало ли дал. Потом спросил: может, добавить еще с пяток лобцов? А когда продавец объяснил ему, какие он принимает деньги странный покупатель долго разглядывал лежавшие в картонной коробке бумажные купюры. Ему было предложено расплатиться по карте, но он никак не мог взят в толк, как это могут существовать воздушные, как дымом писанные деньги, не подкрепленные, к примеру, бельими лоскутками?
Студент-практикант не мог пройти мимо такого поразительного анахронизма, поскольку мордка, насколько ему было известно из курса истории древней Руси, была единицей денежной системы в Новгороде вплоть до начала XV века, когда началась чеканка серебряных монет, пришедших на смену меховым деньгам.
Дальше начались и вовсе необъяснимые вещи. Фотокорреспондент областной газеты, попытавшийся запечатлеть пасхальное бдение, при проявлении снимков обнаружил, что вместо монахов на них зияют столбы света. Причем, таким браком были отмечены все фотографии. Интуиция подсказывала ему, что дело тут не в засвеченной пленке, а в каком-то сверхъестественном явлении, имеющем религиозный смысл. Не понимая, что происходит, он поделился своим открытием с другом-иконописцем. «Это знамение», — решил художник и втайне от монахов сделал карандашный набросок их ликов, святозарностью своей соперничавших с лампадами, присовокупив к ним портрет библиотекаря.
Эти рисунки и предъявила дотошному студенту матушка послушницы в качестве доказательства того, что она не совсем еще сбрендила, пересказывая легенду об удивительных богомольцах.
Кузнецов перефотографировал их и на досуге внимательно, во всех подробностях рассмотрел. Лицо библиотекаря показалось ему смутно знакомым. Где он мог его видеть? И только ночью его вдруг осенило: да это же вылитый Нестор, чей портрет был восстановлен методом Герасимова по черепу преподобного! В каждом учебнике истории есть такой.