Жуткие истории о 2030 годе

– Тимофей Иванович, Дильшод! – стал звать коллег Андрей. – Идите сюда скорее!

– Ну, что там? – недовольно высунул голову из туалета пожилой мужчина. Оттуда раздавались шум спускаемой воды и проклятия Дильшода в адрес соседей наверху. При этом сантехник упомянул пресвятую деву и что-то про её поступок.

– Сами увидите, когда подойдёте! – ответил Андрей.

– Нам некогда.

– Да посмотрите, что случилось с хозяином квартиры!

Это заинтриговало их. Они подошли и замерли. Через секунду кучей нависли над Димкой, суетливо тормоша его за плечи и пытаясь добиться внятного слова. У Дильшода от волнения аж усы дергались, а Тимофей Иванович с хмурым лицом пытался заглянуть Димке в глаза, словно тот был фонариком, и сейчас должен был вспыхнуть. Но все усилия были бесполезны: Димка издавал только бессмысленные гортанные звуки, по смыслу напоминающие набор случайных букв, будто его мозг вместо русского языка переключился на помехи радиоприемника. Он не узнавал их, не узнавал меня – просто дышал часто, рвано, и иногда дергался, будто вновь видел что-то страшное.

Убедившись в бесперспективности допроса пострадавшего, они обратили взоры на свидетеля – то есть на меня.

– Димка нашел вход в параллельный мир, вот карта и формулы расчета, – я протянул Андрею валявшиеся на полу бумаги. – Вход находится там, где картина. Димка побывал в параллельном мире всего несколько секунд, зато оттуда я его выдернул вот таким. Что он увидел, я не знаю, но, думаю, не деда Мороза, – дальше мне рассказывать было нечего.

– Ты, парнишка, нам мозги не пудри, – рассердился дядя Тима, уверенный, что раз он слегка подшофе, то его можно обвести вокруг пальца, как последнего лоха. – Какой еще параллельный мир? Чего городишь?!

По его тону я понял, что главный сантехник ЖЭКа не разбирался в теоретической физике.

– Подождите, Тимофей Иванович, – остановил его Андрей, который, посмотрев чертеж, видимо, понял суть эксперимента. – Я в детстве, как и эти пацанята, тоже увлекался фантастикой и много прочитал о параллельном мире. По-моему, этот молодой математический гений, – Андрей указал на Димку, – рассчитал реальность параллельного мира и нашел способ туда пробраться.

– Верно, – кивнул я.

Но дядя Тима не желал слушать подобной ерунды.

– Мало того, что здесь произошло что-то непонятное, так еще ты, Андрей, тумана наводишь. Видно, сам еще не вышел из детства, – продолжал сердиться он. – Вы как хотите, но отвлекаться нам нельзя. Еще два вызова на сегодня, а работы только здесь еще на час.

Но Андрей так просто не сдавался.

– Наверное, нужно мысленно представить вход, так? – спросил он меня.

Я пожал плечами.

– Наверное. Во всяком случае, Димка ничего особенного не делал.

– А где он вошел в параллельный мир?

– Здесь! – я ткнул пальцем в картину.

Все посмотрели на нее.

– Ничего не вижу, – хмуро произнес Тимофей Иванович, явно ощущая себя болваном.

– Нужно представить… – напомнил Андрей.

– Вот ты и искри мозгами, если у тебя там не все в порядке, – буркнул дядя Тима и начал уже поворачиваться в сторону туалета.

В этот момент Андрей всмотрелся в стенку, напрягся, как перед прыжком, и сделал шаг. На глазах изумленных коллег он вошел в картину и… исчез. Казалось, растворился в ней, будто его тело превратилось в дым и втянулось в рисунок. Полотно дрогнуло, словно поверхность воды, и… пусто.

– Ничего себе! – ахнул Дильшод.

– А? – только и смог выдавить пораженный дядя Тима.

Дильшод решил последовать примеру друга: он робко просунул руки прямо в картину. Пальцы, кисти и сами предплечья беспрепятственно прошли сквозь поверхность, будто стены не существовало. Собственная кожа исчезала из виду, теряя очертания – словно проваливалась в густой туман.

– Ух, ты! – удивленно сказал он. Затем его лицо резко изменилось, будто его ударили. Скулы заострились, губы вытянулись, глаза расширились. – Там кто-то есть… Что-то липкое схватило меня… Ой! – вскричал он, мгновенно побледнев, как свежая простыня из прачечной.

Через секунду он задергался в диком танце, будто тело перестали контролировать мышцы и взялись за дело электрические разряды. Из горла вырывались кошмарные, нечеловеческие крики – смесь стона, скрипа и хрипа, будто его рвали на части изнутри. Он бился, хватал воздух, мотал головой, а глаза стали огромными и безумными, как у лошади, почуявшей пожар. Было ясно: ему больно. Очень больно.

– Тяните меня, а иначе я погибну! – сквозь боль заорал он. По тому, как его руки дергались вперед и вниз, мы поняли, что кто-то – или что-то – тянуло его в параллельный мир, невидимыми мучительскими рывками, неуклонно, безжалостно.

«Всякая дверь имеет два направления – вход и выход. Если мы вошли туда, то, значит, кто-то может оттуда выйти», – возникла у меня мысль, но анализировать её времени не было – Дильшод почти с головой ушёл в стену.

Тимофей Иванович схватил его за комбинезон, но в этот момент невидимый противник так резко дёрнул Дильшода внутрь, что бедняга исчез, будто кто-то выдернул его из реальности, а главный сантехник по плечи ушёл в картину. Он повис, нелепо согнувшись, и бешено сучил ногами, словно пытался оттолкнуться от воздуха. Лицо его стало цвета сырого теста – белёсое, искавшее опоры, а глаза округлились, как блюдца: он видел что-то там, по ту сторону – и от этого его рот растянулся в беззвучном крике. От полотна шёл странный запах – сырости, могильного холода и чего-то химического, будто канализация смешалась с формалином.

Тот, кто похитил сантехника, тяпнул заодно и дядю Тима: тот взвизгнул так, что стены задрожали, и подкрепил звук такими выражениями, которые, наверное, ещё не знает русская литература – и, может, лучше бы ей и не знать. Он отскочил обратно – резко, как пружина, – и, упав на колени, издал какой-то сиплый клекот. Я смотрел на него и не сразу понял, что изменилось – мозг отказывался принимать увиденное. Но потом кровь ударила в ноздри тяжелым запахом железа, и я понял.

У него не было рук. Совсем. От плеча вниз – только обожжённые края плоти, торчащие белые косточки и мясистые обрубки, из которых фонтанами хлестала кровь. Она била в потолок, стекала по стене, заливала линолеум густыми, быстро остывающими потоками. Я услышал, как кровь хлюпает под его коленями. Как капли ударяются о пол. Как она пахнет тёплым металлом и солью.

Увидев собственные культи, Тимофей Иванович изддал звук, похожий на паровозный гудок – долгий, пронзительный, нечеловеческий. Глаза его закатились, рот открылся, и он, рухнув на бок, отключился, словно кто-то выдернул вилку из розетки.

Я чуть не последовал его примеру. Потому что из стены вылезло какое-то чудовище – настолько невозможное, что язык словно отказался служить. Оно не походило ни на зверя, ни на человека, ни на рыбу, ни на насекомое – а на всё сразу и на ничего из этого. Формы менялись, как тени в огне. Глаза – если это были глаза – вспыхивали зелёным и тут же исчезали. Его поверхность то становилась гладкой, то покрывалась наростами, то словно переливалась внутренним светом. Оно скрипело – или сипело – или дышало грудой лёгких, которых не было видно. Я услышал треск, как от разрыва мокрых тканей. И запах – адский, давящий: тухлая морская рыба, гарь и канализация, смешанные в одно.

Монстр, казалось, напрёг свои органы – если так можно сказать – чтобы обнаружить пропавший деликатес. Из его тела вытянулись длинные бесформенные щупальца, на концах которых были чувствительные усики, извивавшиеся, как живые нити. Они скользнули по полу, по стене, по воздуху – и вскоре обнаружили лежащего на полу Тимофея Ивановича. Щупальца радостно вздрогнули, как голодные муравьи, учуявшие сахар.

Дядя Тима начал приходить в себя – глаза дёрнулись, веки дрогнули. Он вдохнул, увидел монстра – и через мгновение заорал сильнее, чем до этого. Его крик был отчаянным, сорванным, животным, словно он понял, что происходит, и понял, что спастись невозможно. Он пытался отползти, но оставлял за собой кровавую дорожку, а пальцев больше не было, чтобы упираться.

Его опасения имели под собой почву. Монстр выкинул вперёд что-то, напоминающее слизистую лапу – или коготь, или клешню, – схватил человека за туловище, сжал так, что кости хрустнули, и уволок в свой мир, втянув в картину, как в жидкость. Тимофей Иванович исчез в тени, надрывно вскрикнув, и звук долго сходил на нет. Ни сопротивляться, ни защищаться он уже не мог. А я – не мог ему помочь. Страх сковал мои руки и ноги, щеки онемели, сердце билось так сильно, что стучало в деснах. В этот момент из меня можно было лепить статую.

Овладев дядей Тимой, монстр не исчез. Он не отступил. Напротив – его тело будто разрослось, щупальца вытянулись длиннее, движения стали увереннее. Он жадно вдыхал воздух – как гурман, впервые попробовавший редкий деликатес. Ближайшими деликатесами были мы с Димкой.

Мой друг, казалось, вновь погрузился в беспамятство: он сидел, прислонившись к стене, бледный как бумага, и никак не реагировал на угрозу. Будто мир вокруг перестал быть для него реальностью. Он дышал редко, поверхностно, и глаза его стекленели. А я – не мог пошевелиться. Всё тело стало чужим, будто из гипса.

«Димка мысленно открыл мир. Может, его можно мысленно закрыть?» – предположил я, и, закрыв глаза, мысленно очертил контуры двери. Затем представил, как дверь закрылась прямо перед носом монстра. Я видел её чётко: линия, угол, ручка, замок. Вдох. Выдох. Закрыть. Закрыть. Закрыть.

Прошло не меньше минуты, прежде чем я открыл глаза. Было тихо. Нереально тихо. В коридоре ощущался мерзкий запах слизи, мокрой шерсти, ржавчины и разложения. Стены и пол были обрызганы кровью: густые тёмные капли липли к обоям, забивались в плинтус, оставляли следы там, где монстр скользил своим телом. Между кляксами висели нити слизи, серебристые, тягучие, мерзко переливающиеся. По полу разливались пятна – кровь и грязь, смешанные в одно.

Чудовища не было. Казалось, ничего не произошло. Если бы не следы смерти.

Окончательно мы очухались только к вечеру, когда пришли родители Димки. Они не сразу поняли, что происходит: сперва удивлённо глянули на нас, потом – на разбросанные по полу вещи. Но стоило им увидеть кровь, как их лица перекосило. Мать Димки закричала, словно увидела мёртвого сына, а отец, бледный, как гипс, бросился к телефону. Через пять минут в квартиру ввалились милиция и врачи – с шумом, всполохами фонарей, вопросами, запахом лекарств и пота. Люди в серой форме ходили по комнатам, фотографировали стены, обнюхивали линолеум, стучали по стенам, словно искали тайник. Врачи ощупывали Димку и меня, заставляли отвечать на вопросы, светили в глаза.

Но в тот день мы ничего путного сказать не смогли. Мы сами не понимали, как удержать реальность на месте – казалось, она утекает, как вода сквозь пальцы. Димка тихо бормотал математику, как молитву, а я не мог выдавить ни слова.

Прошла неделя, но следователь так и не добился ясности. Его кабинет пах сигаретами и дешёвым кофе, а голос звучал всё более раздражённо, хоть мы и сами мечтали всё объяснить. Но одно дело – помнить страшную правду. И совсем другое – произнести её. По его мнению, мы несли ахинею о параллельном мире, чудовище и смерти сантехников. Он раз за разом повторял:

– Вы врёте. Такое невозможно. Люди не исчезают в стенах, мальчики.

Но мы не желали доказывать свою правоту. Никто, пережив такое, не станет вновь разрывать рану. Да и где доказательства? Чудовище не взяло визитку и не оставило записку: «Спасибо за обед». Намеков хватало – кровь, рваные следы, слизи на обоях. Но мир устроен так, что люди видят только то, что готовы увидеть.

Дело так и осталось нераскрытым, хотя его курировала городская прокуратура. Об исчезнувших сантехниках говорили и в новостях, и на рынках, и в дворах. Фотографии троих мужчин с надписью «Разыскиваются» висели на стендах ещё три года. Каждый раз, проходя мимо, я чувствовал, как желудок сжимается, будто там спрятан камень.

Нам пришлось уехать в другой город. Родственники сантехников находили нас всюду: звонили, ждали у подъезда, выспрашивали, допрашивали. Их боль можно понять – у них отняли тех, кого они любили. И они чувствовали: мы знаем истину. И знали – но рассказать её означало бы снова открыть дверь туда. А в нашу реальность и так ворвалось слишком много ада.

Димка бросил физику. Это случилось будто внезапно – однажды он просто перестал решать задачи, перестал на что-то смотреть с интересом. Смотрел лишь в одну точку – слегка выше горизонта, будто видел там вход, но боялся приблизиться. Его ночи превратились в крики. Ему всё время чудилось, что кто-то идёт по стене. Через год он сам попросился в психиатрическую клинику. Там он и остался: говорит мало, слушает много, улыбается редко. В его волосах до сих пор серебро. Иногда он пишет какие-то формулы на простынях – но тут же рвёт ткань.

Я перестал выходить из дому по вечерам. Ночь перестала быть временем отдыха – стала временем ожидания. Стоит лишь шагнуть в темноту, как стены будто начинают двигаться.

Что касается параллельного мира – оттуда никто больше не являлся: ни люди, ни монстры. Иногда мне кажется, что там обитают существа без разума, иначе они давно бы наводнили Землю и сделали бы с человечеством то, что совершили с троими сантехниками. Впрочем, быть может, у монстров есть своя логика. Быть может, они не пришли не потому, что не смогли. А потому, что не захотели. Сытость тоже иногда бывает причиной тишины.

Тетрадь Димки с формулами и схемой я сжёг собственноручно. Бумага вспыхнула быстро и жарко, как будто ждала этого. Чёрный дым взвился вверх, пахнув чем-то знакомым – чем-то страшным, как сырость канала. Я смотрел, как огонь пожирает чужие идеи, и чувствовал облегчение. Думаю, наука не обеднеет от этого. Некоторые тайны лучше оставить закрытыми. Очень закрытыми.

Но иногда по ночам мне кажется, что дверь всё ещё существует. Не там, где была – а в любом месте, где я останавливаюсь и задерживаю взгляд. В стене. В зеркале. В окне.

Иногда я слышу лёгкий звук, похожий на шорох пыльных страниц. Иногда – тихое постукивание. Иногда – почти неуловимое дыхание, от которого стынет кровь.

Иногда думаю: может быть, я всё выдумал? Может, это был сон? Иллюзия? Бред?

Но стоит мне повернуться к стене спиной, как кожа между лопаток начинает покалывать, будто кто-то на той стороне ждёт.

Иногда я улыбаюсь нервной, сухой улыбкой и говорю себе:

– Главное, не смотреть туда.

И каждый вечер, выключая свет, я повторяю мысленно одну фразу: «Дверь закрыта.»

И очень боюсь того дня, когда она вдруг – откроется сама.

ВОЙНА МАШИН

(Апокаллиптический рассказ)

В 2030 году политическая карта мира значительно преобразилась. Старые государства, разъедаемые экономическими кризисами, климатическими катастрофами и внутренними конфликтами, распались или слились, уступив место новым образованиям. Границы перекраивались не столько по историческим, сколько по природным и ресурсным признакам: где вода – там одно государство, где недра – другое, где леса – третье. Африканский континент стал одним из главных примеров этих процессов. Именно здесь, на месте нескольких бывших стран, возникли три прилегающие друг к другу державы – Мокрая Далония, Сухая Аграния и Зелёная Бэктрия.

Мокрая Далония раскинулась вдоль океанского побережья и была почти полностью окружена водой. Дожди здесь шли часто, туманы стелились по утрам, а воздух был насыщен солью и влагой. Дома строились на сваях или из специальных водоотталкивающих материалов, а улицы часто напоминали каналы. Далонийцы с детства умели плавать, вязать узлы и читать морские течения. Их порты не пустовали ни днём ни ночью, а корабли под флагом Далонии можно было встретить в любом уголке света.

Экономика страны держалась на рыболовстве, судостроении и морском туризме. В пищу здесь действительно почти не употребляли мяса – рыба, водоросли, планктон и морские моллюски составляли основу кухни. Курорты Далонии славились мягким климатом, тёплой водой и беззаботной атмосферой. Музыка, танцы и праздники на берегу океана были для далонийцев таким же естественным делом, как дыхание.

Сухая Аграния, напротив, казалась выжженной солнцем. Пески и каменистые плато тянулись до горизонта, редкие оазисы охранялись строже, чем банки. Температура днём действительно редко опускалась ниже сорока градусов, а дожди считались почти легендой. Агранийцы носили лёгкую, закрытую одежду, умели экономить воду до капли и ценили тень как высшую роскошь.

Зато под землёй Аграния была сказочно богата. Нефть, газ, редкоземельные металлы и уран сделали страну индустриальным гигантом. Среди дюн возвышались заводы, перерабатывающие сырьё в машины, генераторы, буровые установки и военную технику. Города Агрании были футуристичны: стекло, металл и кондиционеры создавали иллюзию прохлады и порядка. Жители гордились своей прагматичностью и считали, что мир держится не на песнях и лесах, а на энергии и стали.

Зелёная Бэктрия занимала обширные пространства к северу от соседей. Здесь шумели леса, зеркалами лежали озёра, а горы защищали страну от экстремальных ветров и жары. Климат был мягким, времена года сменяли друг друга спокойно и предсказуемо. Бэктрийцы действительно называли себя лесниками – не по профессии, а по мировоззрению. Они жили в гармонии с природой, строили дома из дерева и камня, заботились о зверях и птицах.

Экономика страны основывалась на сельском хозяйстве, экологичных технологиях и переработке древесины. Злаки, фрукты, мёд, лекарственные растения и чистая вода были главными богатствами Бэктрии. Люди здесь отличались сдержанностью, неторопливостью и привычкой сначала думать, а потом говорить.

Несмотря на разницу в климате, культуре и укладе жизни, простые жители трёх стран жили дружно. Они свободно пересекали границы, торговали, ездили друг к другу в гости, устраивали совместные фестивали. Смешанные браки давно перестали быть редкостью, и в прибрежных городах можно было услышать агранийскую речь, а в бэктрийских деревнях – далонийские песни. Люди считали себя соседями, а не врагами.

Совсем иначе вели себя правители. Так, Чёрный Диктатор Далонии был мрачным, подозрительным человеком, всегда одетым в тёмное. Он говорил о величии нации и морской судьбе, но на деле заботился лишь о собственной власти.

Злой Президент Агрании улыбался с экранов, но за его вежливостью скрывалась холодная жадность и презрение к окружающим.

Красный Комиссар Бэктрии любил громкие речи о справедливости и природе, но сам не гнушался грязных сделок и интриг.

Каждый из них пришёл к власти своим путём – через обман, переворот или наследство – и каждый решил, что все проблемы удобнее всего списать на соседей. Они пакостили друг другу исподтишка, изображая дружбу на публике. Тухлая рыба, бракованная техника, гнилая древесина – всё это становилось «подарками доброй воли». Правители стоили друг друга.

Кульминацией их вражды стала международная конференция, где напряжение наконец прорвалось. Сначала это были колкости и язвительные замечания, затем крики, а потом – драка. Туфля, пинок, кипяток из чайника, выбитый зуб – всё смешалось в нелепом и позорном побоище. Охрана уже хваталась за оружие, и лишь вмешательство дипломатов предотвратило кровопролитие.

Именно с этого дня стало ясно: за кулисами внешнего мира назревает нечто куда более опасное, чем глупая драка трёх правителей. И последствия этого скоро почувствуют все.

В итоге разразился мировой скандал. Поссорившиеся главы государств, не сумев договориться и не желая признавать собственную глупость, объявили друг другу войну. С трибун звучали грозные речи, по радио и экранам крутили патриотические лозунги, а по улицам развешивали плакаты с призывами встать на защиту родины.

Но произошло неожиданное: мобилизация провалилась. Люди не шли в армию. Рыбаки Далонии отказывались брать в руки оружие, агранийские рабочие не желали менять заводские цеха на окопы, а бэктрийские лесники открыто говорили, что не будут убивать соседей, с которыми вчера пили чай и растили детей. Солдаты дезертировали, призывные пункты пустовали, а на стихийных митингах звучала одна и та же мысль: мы не будем умирать из-за чужих амбиций.

Тогда правители решили действовать иначе. Если нельзя заставить людей ненавидеть друг друга, значит, нужно просто разделить их навсегда.

По приказу Чёрного Диктатора учёные и техники Мокрой Далонии создали линкор нового типа. Это был исполин из чёрного композитного металла, почти бесшумно скользящий по воде. Его корпус имел обтекаемую форму, устойчивую к волнам и ударам, а надстройки напоминали хищный силуэт морского зверя. Управлялся корабль кибернетическим мозгом, способным самостоятельно анализировать обстановку и принимать решения.

Линкор был напичкан морскими ракетами, глубоководными бомбами и телеуправляемыми торпедами. Он не нуждался в экипаже, не уставал и не сомневался. Как только машину спустили на воду, программисты загрузили в неё приказ: уничтожать любой движущийся объект, принадлежащий Агрании и Бэктрии, и не подпускать к границе никого чужого.

Уже в первые часы линкор превратил океан в зону смерти. Рыбацкие суда, грузовые корабли, катера с беженцами – всё, что двигалось, попадало под удар. Порты опустели, волны долго ещё несли обломки, а новости обрывались сухими сообщениями о пропавших без вести. Море, кормившее Далонию веками, стало её самой страшной границей.

Разъярённый Президент Агрании ответил немедленно. Он приказал создать супертанк – символ силы пустыни. Машина получилась чудовищной: тысячетонная бронированная платформа с многослойной защитой, неуязвимой для ракет и мин. Её гусеницы были шириной с дорогу и не вязли в песке.

Супертанк был вооружён дальнобойными пушками, противозенитными ракетами, автоматическими минными укладчиками и десятками пулемётов. Управлялся он тоже роботизированной системой и не требовал экипажа. Когда бронемашина выехала с завода, земля дрожала. Лязгая гусеницами, она пересекла пустыню и заняла позицию у границы, открывая огонь при малейшем появлении людей или техники.

Красный Комиссар Бэктрии не остался в стороне. Под его личным контролем был создан гигантский супервертолёт – летающая крепость. Он имел сотню пропеллеров и дополнительные крылья, позволяющие зависать над одной точкой часами. Корпус был покрыт защитным слоем, отражающим удары и энергию.

В подвесках находились самонаводящиеся бомбы и фугасные снаряды, а из десятков бойниц торчали лазерные установки. Вертолёт работал на ядерном топливе и не нуждался в частых посадках. Как только он поднялся в воздух, небо над лесами и горами стало опасным. Первыми его жертвами стали люди, пытавшиеся тайком пробраться в Бэктрию по старым тропам.

С появлением этих механических монстров мир между народами рухнул окончательно. Перепуганные жители перестали ходить друг к другу. Границы превратились в мёртвые зоны, где царили металл, огонь и холодный расчёт машин. Люди лишь издалека наблюдали за патрулирующими чудовищами и учились жить так, чтобы не попасть в поле зрения их электронных глаз.

А те, кто всё же рисковал, исчезали навсегда – в песках пустыни, в горах, в лесах или под толщей океанской воды. И никто уже не сомневался: новые правители нашли способ разъединить народы куда надёжнее любых слов и законов.

Уже через несколько месяцев люди свыклись с мыслью, что к соседям больше не пробраться, и перестали даже пытаться наладить контакт. Память о прежней дружбе постепенно вытеснялась заботами выживания и страхом. А тем временем машины, которым наскучило просто так охранять границу, наконец обратили взоры друг на друга. Компьютеры были запрограммированы на уничтожение, огромный боезапас так и не был израсходован, и потому в один, казалось бы, обычный день роботы встретились.

Это была странная встреча: на границе сошлись море, пустыня и лес, а вместе с ними – три механических исполина, не знающих ни усталости, ни сомнений.

Линкор первым обнаружил противников. Его гидроакустическая антенна уловила вибрации гусениц танка и низкочастотный гул винтов вертолёта. Кибермозг мгновенно рассчитал траектории и параметры уничтожения и отдал приказ открыть огонь из всех ракетных установок. Над океаном вспыхнули огненные хвосты, и десятки ракет устремились к целям.

Через несколько секунд снаряды ударили по фюзеляжу вертолёта и по бронированному борту танка. Металл разошёлся, словно ткань, в корпусах образовались рваные отверстия, из которых повалил густой чёрный дым, смешанный с искрами и пламенем.

Но роботы не были повержены. Супертанк, не двигаясь с места, прощупал инфракрасными лучами линкор и вертолёт, анализируя температуру, плотность брони и возможные слабые зоны. Лишь завершив расчёты, он начал ответный обстрел: тяжёлые снаряды с рёвом полетели к морю и небу, вздымая фонтаны воды и разрывая воздух.