Жуткие истории о 2030 годе

ТЕОРИЯ БОЛЬШОГО ВЗРЫВА

(Фантастическая юмореска)

Ничто не внушало доверия в этой комнате. Ни сама обстановка, которая напоминала проходной двор, склад и конюшню одновременно: вдоль стен громоздились ящики с выцветшими надписями, на полу валялись обрывки проводов, ржавые детали и какие-то шестерни, а в воздухе стоял устойчивый запах машинного масла, пыли и старого сена, будто сюда время от времени заводили лошадей. Ни огромный аппарат, стоявший посередине помещения и как сумасшедший мигавший лампочками на панели и вращавший миниатюрными локаторами, словно пытался в космосе запеленговать цель – возникало стойкое впечатление, что это прибор ПВО, списанный с военной базы и собранный заново в пьяном угаре.

Отходившие от него толстые патрубки и кабели терялись где-то под полом, уходя в темные щели между бетонными плитами, а в прикреплённом к корпусу огромном сосуде Дюара безостановочно кипела синяя жидкость. Она бурлила густо и лениво, как расплавленный металл, испуская холодное голубоватое свечение. От сосуда поднимался пар, не тёплый, а наоборот – ледяной на вид, отчего металл вокруг покрывался инеем, а капли конденсата с тихим звоном падали на пол.

Журналист – худощавый мужчина лет тридцати пяти, в поношенном твидовом пиджаке, с вечно усталым лицом и блокнотом, который он машинально сжимал в руках, – с сомнением огляделся и невольно сморщил нос: уж больно мало окружающее напоминало научно-исследовательскую лабораторию. Скорее всего, это был какой-то подпольный цех по производству наркотиков, а не место, где вершатся открытия.

– Значит, это машина времени? – спросил он у человека, который по пояс влез внутрь аппарата и что-то там делал с помощью электропаяльника.

Оттуда раздавались шипение олова, треск электрического разряда и иногда крик и ругань, если Изобретателя било током. В такие моменты он яростно чертыхался, дергал ногами и замирал на секунду, будто прислушиваясь к собственному сердцу, прежде чем снова с упрямством лезть в недра машины.

Что тот ответил, Журналист не расслышал и поэтому поставил свой вопрос в иной плоскости:

– Мы сможем путешествовать по разным эпохам?

Наконец Изобретатель соизволил вылезти из своего аппарата и обратить взор на приглашённую прессу в одном лице. Это был неопрятный мужчина с растрёпанными тёмными волосами, трёхдневной щетиной и вечно нахмуренными бровями. Его засаленный лабораторный халат когда-то был белым, а очки в толстой оправе сползали на кончик носа.

– Ну-у, не совсем, – немного помедлив, ответил он. – Машину времени невозможно создать, поскольку это противоречит законам природы. Нельзя вернуться в прошлое, например, во вчерашний день, как в магазин.

Журналисту стало скучно. Он пожалел, что вообще послушался приказа редактора и явился сюда. В этот воскресный день он лучше бы съездил с друзьями на охоту или рыбалку, весело провёл время, а затем с чувством удовлетворения вернулся домой – с запахом костра на одежде, с тяжёлой усталостью в руках и парой сомнительных трофеев, о которых завтра можно было бы рассказывать с преувеличением. А потом, свежий и отдохнувший, пришёл бы на работу и поведал коллегам очередную рыболовную байку – про щуку, которая сорвалась в последний момент, но, разумеется, была размером с бревно.

Нет, надо же, именно ему поручили задание – взять интервью у полусумасшедшего Изобретателя, который, хоть и имел учёную степень доктора наук, но прослыл человеком с дурной репутацией.

«И почему именно я?» – недоумевал Журналист, представляя себя сидящим с удочкой в руках в компании верных друзей. – «И почему этот гений решил проводить свой первый эксперимент именно сегодня, а?»

– Так что это? – обречённым голосом спросил Журналист.

Изобретатель – тучный и хмурый человек лет сорока пяти – отбросил в сторону промасленную тряпку и произнёс:

– Это конвектор. То есть аппарат, который в какой-то степени можно назвать машиной времени.

– Но вы сказали, что машину времени невозможно создать! – начал терять терпение представитель прессы. Он ещё надеялся успеть на загородный автобус. Может, стоит послать редактора к чёрту вместе с этим сумасшедшим человеком?

Изобретатель нахмурился. Он уловил в голосе собеседника нотки раздражения и догадался, что Журналист не обладает терпением. Он пожалел, что не попросил редактора прислать репортёра поумней и желательно с научной степенью. Хотя где сейчас в прессе найдёшь учёного?

Но Изобретателю нужно было раскрыть смысл своего эксперимента, чтобы читатели оценили его гениальность. В то же время объяснять следовало так, чтобы этот болван-писака понял всё правильно и донёс до общества.

– Законы природы нельзя нарушить – это аксиома. Но их можно направить в нужное русло и получить необходимый результат.

– Поясните свою мысль, – вздохнув, попросил Журналист. Он достал из кармана диктофон «Panasonic» и включил. – И мне, и редактору, равно как и читателям будет интересно познакомиться с вашим изобретением, если оно способно перевернуть наше представление о природе.

– С удовольствием. Начну с философии – королевы наук…

– П-простите, а при чём тут философия? – растерялся Журналист. – Ведь вы изобрели что-то в области физики…

За зданием приятно свистела иволга, слышалось журчание ручья, а он вынужден был сидеть в этом скучном помещении с неопрятным человеком. Глаза сами слипались, пальцы начинали бездействовать, и казалось, что от отчаяния можно было бы просто завыть, чтобы хоть как-то выплеснуть накопившееся раздражение и бессилие.

– Философия – наука, на которой базируются все остальные науки, в том числе и физика, – поучительно сказал Изобретатель, подняв палец, и спохватился. – Итак, всем известно, что мир, Вселенная развиваются по восходящей спирали: от низшего к высшему, от простого к сложному, по так называемому «закону отрицания отрицания». Его смысл заключается в том, что каждая реальность отрицает предыдущую, хотя сама вышла из неё, и в то же время она сама является отрицанием последующей реальности… Вы меня понимаете?

Журналист, на лице которого отразилась вся гамма чувств – от скуки и раздражения до лёгкого удивления и внутреннего сопротивления – смог только кивнуть, ощущая, как внутри него всё бурлит от необходимости догонять чужую мысль, словно пытаясь зацепиться за тонкий канат философских построений.

– Например, – продолжал Изобретатель. – Росток отрицает семя, листья – росток. У человека развитие идёт по следующему пути: младенчество – детство – юность – зрелость – старость, и заметьте, каждый период является одновременно отрицателем и отрицаемым. В мире нет ничего одинакового. Деревья, которые сейчас растут, отличаются от тех деревьев, что росли сто лет назад. Различия, конечно, ничтожные и незаметные, но они есть. Если сравнить с растениями миллионной давности, то отличия явные. Это о чём говорит? Что мир развивается. Процесс движется по спирали. Он соприкасается с предыдущим, однако значительно выше и прогрессивнее. Ещё один пример: до человека разумного – хомо сапиенса – на Земле жили гидельбергские люди, кроманьонцы, неандертальцы, синантропы, рамапитеки, парапитеки, пезижантропы, дриопитеки и прочие. Все они выходили из одного генеалогического древа, а какие различия!

– И как связан с этим законом ваш конвектор?

– Он поворачивает закон отрицания отрицания в обратную сторону. То есть от сложного к простому, от высшего к низшему, по суживающейся спирали вниз…

– Я что-то не уловил, – сморщил лицо Журналист. Не любил он философию, с университетских времён не мог терпеть Гегеля, Фейербаха, Маркса и прочих. Туманные вещи писали эти мудрецы: длинные, запутанные конструкции, которые, казалось, говорили многое, но на практике почти ничего не объясняли. Он привык к фактам, к цифрам и конкретике, а здесь приходилось крутиться между словами и образами, пытаясь вычленить хоть каплю ясного смысла.

– Я пущу процесс развития в обратную сторону. Человек будет развиваться от хомо сапиенса к своим предыдущим ступеням – кроманьонцам, неандертальцам и так далее до первого примата. Планета Земля начнёт возвращаться в первоначальное состояние: по ней пройдут предыдущие геологические и природно-климатические изменения, пока она не превратится сначала в раскалённый шарик, а потом и вовсе в межзвёздную пыль.

– Так вы хотите привести мир к гибели? – изумился Журналист, подумав, что видит перед собой маньяка-террориста, решившего уничтожить мир новым супероружием. Его сердце забилось быстрее, ладони вспотели, и лицо непроизвольно побледнело: разве можно оставаться спокойным, когда собеседник говорит о превращении Земли в пыль и возврате человечества к обезьяньим стадиям?

– Если вы сильны в философии, то должны понимать, что рождение и гибель мира – это объективный исторический процесс. Человечество всего лишь маленький этап в развитии Вселенной. Движется только материя, а какая разница, в какую сторону. Если материалисты правы, то материя вечна: она была, есть и будет. А если не имеет начала и конца, то суживающаяся спираль будет такой же бесконечной, как и раскручивающаяся. Регресс вместо прогресса не приведёт к хаосу, если, конечно, в мире не было первотолчка!

Журналист в недоумении уставился на Изобретателя. Ему, если честно, стала надоедать эта лекция. Он наслушался подобной болтологии ещё в университете: длинные, витиеватые конструкции, претендующие на мудрость, но оставляющие только головную боль. В это воскресное утро он не был настроен на дальнейшую учебу; думалось о том, как приятно было бы сидеть на берегу реки с удочкой, а не слушать философско-физические рассуждения в прокуренной комнате.

– Какой ещё первотолчок? – всё-таки спросил он.

– Идеалисты считают, что процесс развития мира начался с начала – первотолчка. А толчок обеспечила всемогущая сила. Её по-разному называют – Абсолют, Бог, Вселенский разум и прочее. Материалисты доказывают, что мир всегда был в развитии, а источником является не первотолчок, а единство и борьба противоположностей.

– Ага, теперь начинаю понимать. Повернув этот процесс в обратную сторону, вы хотите увидеть, каким мир был раньше?

– Вы угадали. Это и есть единственная возможность заглянуть в прошлое. Вот почему я и пригласил репортёра принять участие в моей экспедиции и запечатлеть всё на плёнку.

Тут Журналиста бросило в дрожь. Он почувствовал какую-то неувязку в словах горе-учёного, странную смесь восторга и опасности, будто стоял на краю обрыва и должен был сделать шаг вперёд, не зная, где окажется.

– П-простите, а мы разве не начнём тоже изменяться под воздействием конвектора? Не превратится ли наша личностная эволюция в деэволюцию, то есть прогресс в регресс, а? Мне бы, честно говоря, не хотелось превращаться в какую-нибудь зелёную доисторическую жижу…

Изобретатель его успокоил:

– Не беспокойтесь, сэр. Я предусмотрел меры предосторожности. Нас сохранит специальное защитное поле. Мы будем находиться вот на этой площадке под прикрытием колпака, – он указал на гигантскую колбу. – Вокруг нас будет происходить этот глобальный процесс де-развития или регресса, а мы будем визуально наблюдать.

Журналист посмотрел на колбу и кивнул. Внутри него начало пробуждаться что-то новое – странный микс азарта, любопытства и даже восторга. Сердце билось быстрее, дыхание учащалось, а привычная скука и раздражение постепенно отступали, уступая место предчувствию грандиозного события, свидетелями которого они вот-вот станут.

– И что вы хотите увидеть? Как люди вновь создадут Римскую империю, а новый Спартак поведёт за собой рабов? Или как жабы и змеи превратятся в динозавров?

Изобретатель усмехнулся:

– Нет, чуть дальше. Я хочу увидеть Большой Взрыв!

– Какой ещё взрыв? – испугался Журналист, вновь возвращаясь на грешную землю. «Этот учёный всё-таки террорист. И зря я с ним связался», – мелькнула у него мысль.

– Пятнадцать миллиардов лет назад произошёл взрыв, который и породил нашу Вселенную. После него Вселенная расширяется, как говорят физики и астрономы, и внутри неё происходит всё, что мы сейчас видим. Представьте себе: в этом мире существуют сотни и сотни миллиардов звёзд и галактик. А что же было раньше, до взрыва? Что было на месте Вселенной? И где она сама висит? Если она не имеет конца и начала, то как она может расширяться?

– Значит, вы всё-таки верите в первотолчок, – съехидничал Журналист.

– Я ни во что не верю, пока сам не увижу, – сухо ответил Изобретатель. – Я просто хочу увидеть этот взрыв и то, что было до него. И ради этого я пущу процесс развития Вселенной в обратную сторону.

– Но если с момента взрыва до сегодняшнего дня прошло пятнадцать миллиардов лет, то как мы проживём столько времени, если даже пустим процесс в обратном направлении? Ведь от прогресса к регрессу должно пройти столько же времени, как от регресса к прогрессу, – тут Журналист получил скрытое удовлетворение оттого, что высказал неглупую мысль.

Изобретатель по достоинству оценил хватку собеседника и снисходительно усмехнулся:

– Об этом не беспокойтесь. По естественным законам мы действительно не протянули бы столько миллиардов лет. Но я вмонтировал в конвектор модуль, ускоряющий процесс движения материи в обратном направлении в сотни миллионов раз. До момента Большого Взрыва мы доберёмся за три, максимум за четыре часа. А когда увидим это грандиозное зрелище, я запущу конвектор заново, и мы вернём мир в сегодняшний день. Согласны?

Журналист, немного помедлив, кивнул. Что ему было терять? Лучше наблюдать за всем со стороны, чем самому превращаться в эмбрион или сперматозоид. Сердце бешено стучало, ладони потели, но в глубине просыпался странный восторг – предвкушение того, что он станет свидетелем события, о котором будет писать потом с открытым ртом.

Изобретатель пригласил Журналиста встать на специальную площадку. Сверху на них медленно опустился стеклянный колпак: толстое прозрачное стекло, холодное на ощупь, покрытое инеем от конденсата, создающее ощущение герметичной капсулы, словно они оказались внутри гигантского аквариума.

Ученый включил питание самой машины. Вздрогнули стрелки на циферблатах, замигали индикаторы, на экране монитора побежали цифры и непонятные символы, как если бы сама математика Вселенной ожила. Что-то внутри кожуха загудело – низкий, вибрирующий гул, проникающий в грудь и кости, – и всё вокруг замерцало: мощные ускорители-конвекторы начали преобразовывать окружающий мир, переводя его на иной путь развития.

И тут Журналист ахнул.

Окружающий мир, словно по взмаху волшебной палочки, пришёл в стремительное движение. Современные млекопитающие сжались и исчезли, змеи и птицы обратились в простейшие формы жизни, амёбы и одноклеточные плавающие организмы заполнили океаны. Шесть континентов дрейфовали к центру планеты, сливаясь в единый материк – гипотетическую Гондвану. Земля начала раскаляться: кора плавилась, океаны испарялись, атмосфера свернулась в клубы газа. Планета растягивалась и деформировалась по осям, затем распалась на множество мелких осколков, которые постепенно растворились в межзвёздный газ.

Солнце изменило цвет с жёлтого на голубой – став молодой звездой – и затем распалось на фрагменты, которые тоже растворились в пространстве. Всё было окрашено в сумасшедшие оттенки синего, красного и золотого, как в калейдоскопе, где движение и разрушение превращались в единый гипнотический танец. Журналист только и успевал щёлкать своей фотокамерой «Canon», стараясь не упустить ни одного кадра этого зрелища.

Когда от родной планеты не осталось ничего, кроме метаплазмы, исследователи продолжили своё наблюдение, словно вися в пространстве мыльным пузырём. Перед ними постепенно расформировалась солнечная система: планеты сливались в газовые облака, астероиды распадались на пыль, орбиты исчезали, звёзды постепенно теряли форму, пока всё скопление протогаза, галактик и звёзд не начало устремляться к единому центру.

– Это, наверное, оттуда всё началось, – прошептал Изобретатель, в волнении схватив Журналиста за рукав. – Ещё немного, и мы увидим Начало…

Через несколько минут всё вещество Вселенной скомковалось в единую массу, и затем произошла яркая вспышка, ослепляющая, как миллионы солнц, взрывающихся одновременно. Люди закрыли глаза, а когда открыли, у Изобретателя отвисла челюсть. Журналист схватился за сердце, не в силах поверить, что они стали свидетелями момента, когда сама Вселенная свернулась в точку, из которой впоследствии родилось всё существующее.

Перед их взорами предстал гигантский человек: высокий, словно скала, с густой белоснежной бородой, ниспадающей на грудь, и длинными волосами, сияющими светом. На нём было простое белое одеяние, которое слегка развевалось, будто его окутывал невидимый ветер. Над головой горел ореол – золотистый, мягко переливающийся всеми оттенками, будто солнечные лучи застряли в воздухе и образовали сияющий венец. Его глаза сверкали гневом, словно молнии, готовые расколоть всё вокруг.

– Что вздумали, нечестивцы! – загремел он так, что в ушах у людей зазвенело, и сердце подпрыгнуло. – Со мной спорить! Повернули моё творение вспять, богохульники?! Да я вас сейчас… знаете, что я с вами сделаю?..

– О, Господи! – только и смогли произнести ошарашенные Изобретатель и Журналист. Они поняли, кто перед ними стоит.

– Он самый, – усмехнулся Всевышний, слегка наклонив голову. – Интересуетесь Большим Взрывом? Всё очень просто. Я тут давеча в лаборатории экспериментировал с химикатами и малость переборщил в пропорциях. В итоге рвануло – вот и зародилась ваша Вселенная. Это стало первотолчком для вашего развития. Теперь вам всё ясно, материалисты-диалектики?

– Д-да, – выдавил из себя Изобретатель, с ужасом глядя в глаза Бога.

– А если теперь вам всё ясно, то марш к себе домой! И чтоб больше такого не повторялось! Ишь лозунг выдвинули – «Регресс вместо прогресса!»…

И перед глазами путешественников всё замелькало: цвета переплетались, формы искривлялись, пространство казалось, сжималось и растягивалось, мелькали контуры планет и звезд, вихри света закручивались в спирали, и казалось, что сама Вселенная разом подмигнула им, демонстрируя свой бесконечный хаос и порядок одновременно.

– …и мы вернём мир в сегодняшний день. Согласны?

Журналист, немного помедлив, кивнул. После этого Изобретатель пригласил его вступить на специальную площадку, и сверху на них опустился стеклянный колпак – тяжёлое прозрачное стекло, холодное на ощупь, с инеем по краям, словно защищавшее их от невидимых сил, которые сейчас гуляли вокруг.

Затем учёный включил питание самой машины. Вздрогнули стрелки на циферблатах, замигали индикаторы, на экране монитора побежали цифры и непонятные символы, словно сама математика Вселенной ожила. Что-то внутри кожуха загудело – низкий, вибрирующий гул проникал в грудь. И тут раздался треск: лопнули предохранители, искры полетели, а индикаторы замигали хаотично.

– Ах, чёрт! – выругался Изобретатель. – Путешествие отменяется! Придётся вам прийти в следующий раз…

Журналист усмехнулся и пошёл прочь, мысленно смеясь над неудачей горе-учёного. Он сразу понял, что этот конвектор – такое же творение, как вечный двигатель или фотонный звездолёт, то есть абсолютно бесполезные вещи: блестящие, причудливые, но практически неработающие. «Завтра же скажу редактору, чтобы он больше не отправлял меня на такие идиотские задания», – решил Журналист и заспешил на остановку.

Он ещё надеялся успеть на загородный автобус. Рыбалка ждала его – свежий воздух, удочка, тихие плески воды и возможность забыть обо всех безумствах этой странной воскресной утренней авантюры.

СИЛА МУРАВЬЯ

(Фантастический рассказ)

Это больше продолжаться так не может. Сегодня Иванов, этот безмозглый баран, окончательно достал меня своим дремучим невежеством, глупостью и язвительными приколами, которые отказался бы напечатать самый пьяный редактор самой паршивенькой газетенки. Я выскочил, переполненный гневом и смятением, из зала, где проходило профсоюзное собрание работников Института физиологии животных и насекомых – длинного, душного помещения с низким потолком, облупленными стенами цвета вываренной горчицы, портретами академиков с выцветшими глазами и вечным запахом пыли, старой бумаги и давно не мытых полов. Скрипучие ряды деревянных стульев стояли там так тесно, словно людей заранее готовили не к обсуждению, а к коллективной казни, а лампы дневного света мерцали с таким надрывом, будто и сами хотели поскорее погаснуть и не быть свидетелями происходящего.

Во мне все так кипело и бурлило, что попадись кто-либо на пути – снес бы башку. В течение часа люди были свидетелями моей перепалки с Ивановым, не смея прервать ее. Мой оппонент, который почему-то именовался ученым и имел по ошибке Высшей аттестационной комиссии степень кандидата биологических наук, больше походил на кусок несвежего мяса, и его слова больше напоминали тухлое зловоние. Поэтому в моем сознании его образ ассоциировался с кабаном, никогда не знавшим воды: жирным, потным, с заплывшими глазами и вечно влажными губами, из-под которых вырывалось нечто среднее между хрюканьем и нравоучением. Думаю, и я для него представлялся не лучшим образом. Но меня возмутил тот факт, что директор, профорг и сотрудники все шестьдесят минут молчали, даже не высказали против этого жирного борова обвинений, а они у них, естественно, были. В принципе, они знали, что наша с Ивановым вражда имеет глубокие корни: еще наши деды, будучи соседями и сослуживцами, терпеть не могли друг друга, и эти чувства иногда переходили в кулачные сражения районного масштаба, с участием участкового, фельдшера и обязательным последующим примирением под самогон.

Сейчас между потомками шел словесный бой.

– Для Иванова есть правило, которое сводится к лозунгу жизни: «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!» – в ярости кидал я обвинения прямо в расплывшуюся физиономию институтского кабана. Она была такой большой, что плюнь я в сторону, все равно попал бы в нее.

– Товарищи! – продолжал я, не давая возможности оппоненту открыть свою «хлеборезку». – Среди нас затесался недоучка и прохиндей, который марает честное и гордое имя исследователя, позорит отечественную науку!