- -
- 100%
- +
— Ну что ж, пойдёмте, — сказал он и повёл её по широкой лестнице на второй этаж.
Они прошли через парадные комнаты — высокие, светлые, с огромными окнами, выходящими на Неву. Мария с любопытством разглядывала обстановку: дубовые панели, изразцовые печи, портреты в золочёных рамах. Всё это она видела в архивах на фотографиях и чертежах, но здесь, вживую, это было совсем другим. Живым. Пахло деревом, воском и свечами.
Фёдор Юрьевич открыл дверь в просторную гостиную и посторонился, пропуская её вперёд.
Мария взяла себя в руки и перешагнула порог. И остановилась. В гостиной было сумрачно только несколько свечей горели в подсвечниках на каминной полке. Но в тот миг, когда она вошла, пламя вдруг дрогнуло и заметалось, будто встрепенувшись. Свечи вспыхнули ярче, отбрасывая на стены пляшущие тени. Мария моргнула и пламя снова стало обычным, ровным, словно ничего не случилось.
— Проходите, сударыня, — сказал Фёдор Юрьевич, не заметив ничего странного.
— Вот, Михаил Иванович, — сказал он. — Новая ваша гостья, Мария. Прибыла сегодня. Оно, конечно, поначалу недоразумение вышло — в подвал упала, голову ушибла, память потеряла. Но уже оправилась, глядишь, и вовсе придёт в себя.
Мария подняла глаза.
У камина стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с густой русой бородой, тронутой сединой. Ему было около сорока пяти — столько же, сколько отцу Дмитрию. На нём был тёмный кафтан, дорогой, но не слишком парадный. Он смотрел на неё внимательными серыми глазами, и в его взгляде было что-то тёплое, почти отеческое.
И в этот момент, когда их взгляды встретились, Мария почувствовала, как в груди шевельнулось давно забытое чувство.
Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки, и забилось так, будто она только что пробежала десять вёрст. По телу разлилось приятное томление, от которого перехватило дыхание. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд.
«Что это? — пронеслось в голове. — Я же никогда…»
Она действительно никогда. За сорок три года своей прошлой жизни она не испытывала ничего подобного. Бабушка запрещала ей даже думать о мужчинах. Она привыкла считать себя старой девой, серой мышью, женщиной, для которой любовь — это то, что бывает в книгах, а не в жизни. Но сейчас, глядя на этого мужчину, она вдруг поняла: нет. Она не была равнодушной. Она просто ждала.
И, кажется, дождалась.
Мария опустила глаза, чувствуя, как краска заливает щёки, и мысленно одёрнула себя: «Ты здесь всего день, Мария. Ты в чужом теле, в чужом времени. И ты уже смотришь на купца так, будто он твоя судьба. Возьми себя в руки».
Но сердце не слушалось.
Рядом с ним сидела девушка лет пятнадцати, с густыми русыми волосами, уложенными в сложную причёску. Она была хороша собой, но в её позе чувствовалась какая-то избалованность, даже высокомерие. Она смотрела на Марию с лёгким любопытством и таким же пренебрежением.
— Так это и есть Мария? — спросил купец, и голос его был низким, ровным, с едва заметным тамбовским выговором. — Дочь отца Дмитрия? Друга моего?
— Точно так, Михаил Иванович, — ответила Мария и, поколебавшись, добавила: — Батюшка говаривал о вас. Сказывал, вы вместе росли.
Купец усмехнулся — тепло, по-отечески.
— Да, вместе. В одном селе, в одном приходе. Я уж и не чаял, что когда-нибудь узрю его дочь. — Он помолчал, разглядывая её. — Что ж, здравствуй, Мария. Добро пожаловать в наш дом. Устала с дороги?
— Немного, — призналась она. — Но уже оправилась. Благодарствую, что приютили.
Купец кивнул и указал на девушку, сидевшую рядом.
— А это моя дочь, Елизавета. Лиза. Она у меня единственная, баловница. Будешь жить у нас — присматривай за ней, помогай, а заодно и себя покажешь. Ты ведь грамотная, как я слышал?
— Да, Михаил Иванович. Читаю, пишу, петь могу. — Мария помедлила и добавила: — И по-французски немного разумею. По книгам.
Наступила тишина.
Купец поднял брови. Лиза та и вовсе открыла рот от удивления.
— По-французски? — переспросил Михаил Иванович. — Это где же ты, в Тамбовской губернии, французскому-то выучилась?
— Отец привозил книги, — ответила Мария. Он знал, что я хочу учиться. Говорил: «Маша, знание — свет». И я училась. Сама. По букварю, по учебникам.
Купец смотрел на неё с неподдельным интересом, но в глазах его мелькнуло сомнение. Он был человеком деловым, привыкшим проверять слова делами.
— Что ж, — сказал он негромко, и в голосе его послышались едва уловимые нотки испытания. — Comment vous portez-vous, mademoiselle Marie? (Как поживаете, мадемуазель Мария?)
Мария подняла на него глаза. Где-то глубоко заныло. Страх? Волнение? Но голос Маши, тот самый, который учил французский по ночам при свечах, вдруг зазвучал в ней отчётливо и ясно. Она выпрямилась и ответила без запинки, с хорошим, почти парижским произношением:
— Je me porte bien, monsieur, grâce à Dieu. Et j’espère que vous aussi vous êtes en bonne santé. (Я чувствую себя хорошо, сударь, слава Богу. И надеюсь, что вы тоже здоровы.)
Михаил Иванович удивлённо приподнял бровь. Он явно не ожидал, что деревенская девушка не просто знает несколько фраз, а способна поддержать беседу.
— Vous parlez français comme si vous aviez étudié à Paris, (Вы говорите по-французски так, будто учились в Париже) — сказал он, и в голосе его послышалось искреннее восхищение.
— Hélas, monsieur, je n’ai étudié que dans les livres, (Увы, сударь, я училась только по книгам) — ответила Мария с лёгкой улыбкой. — Mais les livres sont de bons maîtres quand on les aime. (Но книги — хорошие учителя, если их любить.)
Купец рассмеялся — громко, искренне, с облегчением и гордостью.
— Ну, Дмитрий, ну, друг мой, — сказал он по-русски, качая головой. — Вот так дочку воспитал. Я-то думал, ты просто грамотная, а ты, поди, и в столице не затеряешься.
Он повернулся к дочери, которая сидела с пунцовыми щеками, глядя в пол.
— Лизанька, — сказал он строже. — Слышишь? Ты вот уже третий год с учителем занимаешься, а сказать по-французски двух слов связать не можешь. А Мария — сама, по книгам, да лучше тебя говорит.
Лиза вспыхнула. Ей было одновременно стыдно и обидно. Эта деревенская девчонка, эта гостья, и вдруг говорит по-французски свободнее, чем она, дочь богатого купца?
— Папенька, — протянула она капризно, — но у неё ведь акцент… И вообще, она говорит не так, как мы.
— У неё акцент? — переспросил купец. — У тебя-то акцент, а у неё — произношение. Не завидуй, Лизанька, а учись.
Он снова повернулся к Марии — тепло, одобрительно.
— Ты, Мария, умница. Я гляжу, Дмитрий недаром тебя ко мне отправил. Будешь здесь жить — продолжай ученье. Книги у меня есть — пользуйся. А заодно и Лизе подмогу окажешь. Глядишь, и пример ей покажешь.
Мария поклонилась, пряча улыбку. Она чувствовала, как внутри неё разливается тепло — не гордость, а благодарность. Благодарность Маше, которая выучила французский в тамбовской глуши. И благодарность Михаилу Ивановичу, который увидел в ней не просто гостью.
— Благодарю вас, Михаил Иванович, — сказала она тихо.
Она поклонилась и вышла из гостиной. И только когда дверь за ней закрылась, она позволила себе улыбнуться.
— Он понял, — подумала она. — Он увидел не гостью. Он увидел ученицу. И это было важнее любых её слов.
Она почти бегом поднялась в свою комнату, открыла дверь и остановилась.
Котёнок сидел на подушке, глядя на неё осмысленными зелёными глазами. Он не спал. Он ждал её.
— Аскольд, — прошептала она.
Она подошла к койке, села и взяла его на руки. Он замурлыкал тем самым утробным урчанием, которое она знала так хорошо. И в этот момент, в тишине маленькой комнаты, она впервые за весь день почувствовала: всё будет хорошо.
Она не знала, сколько она пробудет здесь. Может быть, год. Может быть, день. Может быть, жизнь. Но она знала одно: она не одна. С ней её кот. И где-то там, в Тамбовской губернии, у неё есть семья. Отец Дмитрий, который верит в неё. Мать Ксения, которая выкормила семнадцать детей. И шестнадцать братьев и сестёр, которых она ещё не знает, но которые уже есть у неё. И купец Михаил Иванович, друг её отца, который принял её и предложил ей книги.
Мария закрыла глаза и тихо, почти беззвучно прошептала:
— Господи, ну спасибо. За то, что я здесь. За то, что я — Маша. И за то, что я могу учиться.
Она помолчала, потом открыла глаза и усмехнулась собственным мыслям.
«Интересно, — подумала она, — каким же таким ветром меня сюда занесло? Я, конечно, читала про переселение душ. Про карму. Про то, что души выбирают себе новые тела. Но я думала, это всё сказки для тех, кто боится смерти. А теперь я сижу в чужом теле, в чужом времени, и чувствую себя так, будто кто-то перелистал мою книгу жизни на несколько глав вперёд и сказал: «А теперь читай заново, только внимательнее».
Она посмотрела на свои руки — молодые, гладкие, без морщин и чернильной пыли.
«И зачем я тебе понадобилась, Господи? Сорок три года я была обычной женщиной, сидела в архиве, не требовала ничего. Ты решил, что я заслужила второй шанс? Или это ошибка? Или просто какой-то высший замысел, который я пойму лет через двадцать?»
Она вздохнула и погладила котёнка, который спал у неё на коленях.
«Ладно. Будем разбираться. Ты меня сюда закинул — значит, я здесь нужна. Или просто хотел посмотреть, как я буду выкручиваться. Что ж, посмотри. Я выкручусь. Я всегда выкручивалась. Просто раньше я выкручивалась из очереди в магазине, а теперь из XVIII века. Сложность повыше, но принцип тот же».
Она улыбнулась своим мыслям и почувствовала, как внутри разливается что-то новое. Не надежда даже, а любопытство. Интерес к тому, что будет дальше.
«И, Господи, — добавила она мысленно, — если уж я здесь, сделай так, чтобы унитаз изобрели пораньше. Я, конечно, привыкну, но лучше бы пораньше».
Котёнок ткнулся носом ей в шею и заснул.
А она сидела на койке, гладила его серую шерсть и смотрела в окно, где уже зажигались огни Петербурга 1780 года. И думала о том, что впереди у неё целая жизнь. Жизнь, которую она ещё не прожила. Жизнь, которую она уже любила.
В кабинете Михаил Иванович откинулся на спинку стула и долго смотрел на закрытую дверь.
«Странная она, — подумал он. — Я видывал дочь Дмитрия, когда она была ещё махонькой. Пугливая такая, всё за материну юбку пряталась. А эта…»
Он перебрал в уме все дела, все счета, все завтрашние встречи — но мысли упорно возвращались к ней.
«Что ж ты за человек, Мария?» — подумал он. Она выбивалась из ряда всех знакомых ему девиц — ни одной из них он не встречал такой непосредственности. Она не кокетничала, не пыталась понравиться, не опускала глаз, когда он смотрел на неё. Держалась дружелюбно, но… на равных.
«Точно, на равных», — нашёл он верное слово. И к такому поведению со стороны женщины он не привык. Она была пряма, смела, иногда даже резка. Ни тени страха, ни робости. Словно она не просто гостья из тамбовской глуши, а женщина, которая повидала мир и знает себе цену.
И ещё одно: в её поведении был диссонанс. Она выглядела на восемнадцать, но держалась так, будто ей сорок. Словно её душа была старше тела. Словно какой-то древний рок свёл их — или, может быть, боги, которых он не знал, но чувствовал кожей, когда смотрел на неё. Боги времени, боги судьбы, боги любви — все они, казалось, играли с ним в свои игры, когда она вошла в эту гостиную. Михаил покачал головой, не в силах найти объяснение. Но это странное сочетание — юная внешность и мудрость, которую он чувствовал кожей, — цепляло его всё сильнее.
И голос, — он провёл рукой по лицу. — Господи, какой голос…
«Что-то в ней не так, — подумал он. — Не та она, кем кажется. Или не совсем та».
Он открыл глаза и посмотрел на дверь. В груди у него шевельнулось что-то тёплое, незнакомое. Что-то, чему он не мог дать имени.
«Что ж ты за человек, Мария? И почему меня к тебе тянет?»
Он вздохнул, взял перо и снова склонился над бумагами. Но мысли его были далеко.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КРУЖЕВО, ФРАНЦУЗСКИЙ И ПЕРВЫЙ БАЛ
Глава 5. О том, как начинается дружба, а кружево сближает лучше ссор
Она открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был низким, деревянным, залитым серым светом из окна, выходящего во двор. Рядом на подушке спал серый котёнок, свернувшись калачиком, и его тёплое тельце прижималось к её боку.
Вчерашний день не приснился, поняла она.
Она села, потянулась и снова удивилась тому, как легко, без привычной ломоты в суставах, подчиняется ей это молодое тело. Котёнок открыл один глаз, зевнул и снова зажмурился.
Мария сидела на кровати, глядя на свои руки. Молодые, гладкие, без въевшейся чернильной пыли. Она должна была радоваться, но вместо этого вдруг подумала: «Вот это я влипла. Из XXI века в XVIII. Из архива в купеческий дом. Из очков в идеальное зрение, которое у меня не было с детства. И к тому же я теперь не Марина, а Мария, и должна помнить, что меня зовут Попова, а не Самуйлович».
Она усмехнулась собственным мыслям.
«Господи, ну и вляпалась. Сорок три года копила привычки, а теперь всё заново. И даже очков нет, чтобы спрятаться за ними. Придётся смотреть на мир открытыми глазами. И, судя по всему, мне это понадобится».
Она вздохнула и повернулась к Аскольду, который сидел на подушке и смотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «ну, ты сама напросилась».
— Не смотри на меня так, — сказала она ему. — Я знаю, что ты меня предупреждал. Но ты же мог бы мяукнуть погромче.
Она умылась из кувшина, надела серое платье, заплела косу. Потом на мгновение замерла, вспомнив, что в этом мире нет привычной ванной комнаты и нормального унитаза. Она оглядела свою каморку — никого.
— Лежи, — прошептала она. — Я скоро вернусь.
Котёнок ехидно мяукнул ей вслед. Он явно знал, куда она идёт, и удивлялся, почему она каждый раз делает такое лицо, будто идёт на казнь.
Для маленьких и больших делишек нужно было выйти во двор, где за сараем стояла небольшая деревянная будка. Внутри — доска с вырезанной дырой и ведро под ней. Мария зажмурилась, вздохнула и решила, что к этому придётся привыкать.
— Господи, — прошептала она, — когда я жаловалась на холодную воду в ванной, я и представить себе не могла, что будет такое…
Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и сказала себе: «Ты взрослая женщина. Ты пережила стеллаж. Ты переживёшь и это. Просто… не дыши носом. И не думай о том, что юбка сейчас коснётся того, чего не должна касаться. Это всего лишь ткань. Ткань, которую потом будут стирать. Вручную. Без стиральной машины».
Она попыталась присесть, и пышные юбки тут же сделали своё дело — они распушились, заняли всё пространство и категорически отказывались подчиняться. Мария почувствовала себя неуклюжим воздушным шаром, который пытается уместиться в коробку. Она схватилась за доску, чтобы не упасть, и в этот момент поняла, что в XVIII веке даже уединение — это испытание на прочность.
«Эх, — подумала она, выходя из будки и одёргивая платье, — в моём времени я бы просто нажала на кнопку. А здесь… здесь я изучаю архитектуру сарая и заодно проверяю, насколько я гибкая. Результат — не очень».
Она вернулась в дом, чувствуя себя одновременно униженной и победившей. «Это была битва, — сказала она себе. — И я её выиграла. Всего лишь слегка помятая, но живая».
В доме уже кипела жизнь: где-то хлопала дверь, слышались шаги, голоса, звон посуды. Мария спустилась на кухню, где Ольга Петровна уже хлопотала у печи. Увидев её, повариха с любопытством окинула гостью взглядом.
— А, Мария! — воскликнула она. — Проснулась? Ты чего такая красная?
— Я… наслаждаюсь столичным воздухом, — ответила Мария и мысленно прикусила язык. «Столичным»? Она же из деревни. Для неё столичный воздух должен быть в новинку, а не привычным делом.
Ольга Петровна хмыкнула, но ничего не сказала. Она прожила в этом доме тридцать лет и знала, что пахнет за сараем совсем не столичным. Однако гостья была молоденькая, видно, непривычная к городской жизни — нечего её смущать. Вместо этого она поставила перед Марией миску каши с топлёным молоком и ломоть свежего хлеба.
— Садись, завтракай. Барышня ещё почивает, так что у тебя есть время.
Мария опустилась на лавку, чувствуя, как щёки всё ещё горят.
— Спасибо, Ольга Петровна.
— Ну что ты, родимая, — повариха ласково потрепала её по плечу, но в глазах её плясала лукавая искорка. — Сегодня первый день с барышней. Ты не робей. Она, конечно, с характером, но девка добрая. Только виду не подаёт.
Мария кивнула и принялась за еду. Каша была густой, сытной, пахла маслом и теплом. Рядом с ней на табуретке лежала «Санкт-Петербургские ведомости» — она вчера так и не дочитала её до конца. Мария развернула газету и углубилась в чтение, пока Ольга Петровна гремела посудой.
Она уже дочитывала объявление о продаже дома на Васильевском острове, когда на кухню влетела горничная Дуняша — весёлая, румяная, с растрёпанными волосами.
— Мария! Ольга Петровна! Барышня проснулась и требует, чтобы Мария явилась к ней! — выпалила она и тут же добавила шёпотом: — Она сегодня не в духе, ты уж держись.
Мария вздохнула, отложила газету и поднялась.
— Где её комната?
— На втором этаже, та дверь, что с белыми наличниками.
Мария поднялась по лестнице, постучала в дверь и услышала капризный голос:
— Войдите!
Она открыла дверь. Комната Лизы была просторной, светлой, с большим окном, выходящим на Финский залив. Вода плескалась у самого берега — широкая, серая, с белыми барашками волн. На горизонте, там, где залив сливался с небом, угадывались очертания дальних островов. Комната пахла морем, солью и водорослями — запах, который Мария, привыкшая к пыли архивов, почувствовала сразу и остро.
— А, Мария, — протянула Лиза. — Явилась. Ну что ж, начинай своё служение. Помоги мне одеться.
Мария подошла, взяла платье, которое протянула горничная, и помогла Лизе надеть его. Всё это время Лиза не сводила с неё любопытных глаз.
— Скажи, Мария, — спросила она, когда туалет был завершён, — а ты в самом деле из Тамбовской губернии? Или, может, ты из другого места? Ты говоришь как-то… странно. Не по-деревенски.
Мария насторожилась, но спокойно ответила:
— Я из села Никольское, Елизавета Михайловна. Мой отец — настоятель тамошней церкви.
— Ах, да-да, папенька говорил, — Лиза поморщилась. — Он с твоим отцом дружит. Но ты мне расскажи, что у вас там в деревне делают? Я, знаешь, никогда не была в деревне. Там, наверное, ужасно скучно?
— Скучно не бывает, когда есть работа, — ответила Мария. — Я помогала матери по хозяйству, нянчила младших, пряла, вышивала. А по вечерам, когда все засыпали, я читала.
— Читала! — Лиза фыркнула. — И что же ты читала? Священное писание?
— И его тоже. Но ещё книги. Мой отец привозил их из города. Исторические, географические, французские.
Лиза прищурилась, но ничего не сказала. Она явно хотела проверить Марию, но не знала, с какой стороны подступиться.
— Ну что ж, — сказала она, поправляя кружево на рукаве. — Пойдём завтракать. А после завтрака покажешь, чему ты научилась в своей деревне.
Они спустились в столовую. Купец уже уехал по делам, так что за столом сидели только они вдвоём. Лиза ела с достоинством, то и дело поглядывая на спутницу. Мария пила ароматный травяной чай и с любопытством разглядывала тарелку Лизы. Рядом с кашей лежало нечто серое, с зелёными вкраплениями, издающее запах, от которого у неё слегка защипало в носу.
— Что это? — спросила Мария осторожно.
— Салат! — радостно ответила Лиза. — Солёная зелень. Папенька специально из города привёз.
Мария взяла вилку, поковыряла странную массу и решила, что в XVIII веке, видимо, слово «салат» означало «выживание». Она отправила кусочек в рот и почувствовала, как по пищеводу разливается огонь.
— Вкусно? — с надеждой спросила Лиза.
— Очень… интересно, — ответила Мария, проглатывая и чувствуя, как слёзы выступают на глазах. — Это как съесть немного истории. Прямо с перцем. И с уксусом. И, кажется, с солью всего мира.
Лиза захихикала так заразительно, что Мария почувствовала, как напряжение отпускает. Она вдруг поняла, что эта девушка не просто капризная барышня, а живой, тёплый человек, с которым можно смеяться.
— Ты говорила, что умеешь петь, — сказала Лиза, когда они покончили с завтраком. — Это правда?
— Правда, — ответила Мария.
— А что ты поёшь? Церковные песни?
— Их тоже. Но я знаю и другие.
— Ну, спой что-нибудь.
Мария замялась. Она чувствовала себя неловко — петь посреди столовой, когда за стеной шумят слуги, а на улице гремят телеги. Но Лиза смотрела на неё с таким детским любопытством, что Мария не смогла отказать.
Она закрыла глаза, выпрямилась и запела — тихо, почти шёпотом, но с такой чистотой, что звук словно заполнил всю комнату:
Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum…
Голос её лился мягко, проникновенно, и в нём была та особенная глубина, которая заставляет слушателя замирать. Она пела на латыни — той самой, которую когда-то выучила Маша по книгам, а теперь и она, Марина, помнила каждое слово. Мелодия была простой, почти народной, но оттого ещё более трогательной.
Лиза замерла с ложкой в руке и слушала, не дыша. Когда Мария закончила, в комнате повисла тишина. Только где-то за окном кричали чайки.
— Ты поёшь на латыни? — прошептала Лиза. — Это же католическое!?
— Да, — тихо ответила Мария. — Я выучила её из книг. Мне показалось, что она красивая.
— Она прекрасна, — Лиза выдохнула. — Ты поёшь как ангел. Я не знала, что в деревне так учат.
— Отец говорил, что голос — это дар Божий. Им нельзя пренебрегать.
Лиза задумалась, глядя на неё как-то иначе — уже без высокомерия.
— После завтрака я покажу тебе клавесин, — сказала она. — Мне его купили, но я почти не умею играть. Может, ты покажешь что-то?
— С радостью, — улыбнулась Мария.
Они прошли в гостиную, где стоял старый клавесин. Лиза села рядом на стуле и следила за пальцами Марии. Пальцы были тонкими, музыкальными, и они бегали по клавишам с невероятной лёгкостью. Мария играла что-то простое — народные мелодии, которые помнила из своей жизни.
Лиза слушала, подперев подбородок рукой.
— У тебя всё так легко получается, — сказала она с лёгкой завистью. — А у меня пальцы как деревянные.
— Всё приходит с практикой, — сказала Мария. — Я с детства играла на фортепьяно. Ну, на клавесине, — поправилась она. — У нас в доме стоял старый инструмент.
— В деревне? — удивилась Лиза. — Где же вы его взяли?
— Отец привёз из города, — уклончиво ответила Мария. — Он считал, что дети должны учиться музыке.
Лиза задумалась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Странный у тебя отец. Все думают, что священники только молятся, а он тебя музыке учил и книги привозил. Может, ты и вправду не простая деревенская девка.
Мария улыбнулась и ничего не ответила. Она чувствовала, что лёд между ними начинает таять.
Перед обедом Лиза с ленцой оторвалась от окна, за которым плескался залив, и повернулась к Марии.
— Папенька велел, чтобы я брала у тебя уроки французского, — сказала она и сморщила носик. — Сказал, что ты лучше любого учителя, и что я должна учиться прилежнее. — Она вздохнула с театральным страданием. — Ну что ж, пошли в библиотеку. Будем брать уроки. Только предупреждаю: я уже три года учу этот дурацкий язык и до сих пор не понимаю, зачем он нужен.