- -
- 100%
- +
Лиза покраснела от удовольствия и спросила:
— А что на другой стороне?
Мария перевела взгляд вправо:
— А там — «Геракл, удушающий Антея». Это другая история. Антей был сыном земли, и пока он касался её ногами, он был непобедим. Мать-земля давала ему силы. Но Геракл понял это и поднял его в воздух. И, оторванный от земли, Антей потерял свою силу.
Она на мгновение замолчала, представляя эту сцену:
— Геракл сжимает его в своих объятиях, мощных, как стальные тиски. Это не просто борьба — это борьба на пределе сил. У Антея запрокинута голова, на его лице страдание. Он знает, что проигрывает. И Геракл знает, что победит, но победа даётся ему нелегко. Эта скульптура не о силе, а о воле. О том, что даже самый сильный должен приложить все усилия, чтобы одержать победу.
Лиза смотрела на пустое место перед собой и видела его — этих каменных гигантов, застывших в вечной борьбе.
— Они такие разные, — сказала она. — Одна — о неизбежности, другая — о борьбе.
— Да, — кивнула Мария. — И именно поэтому они стоят вместе. В этом здании учат не просто добывать руду. Там учат понимать, что под землёй лежит не только золото и серебро. Там лежит целая история. И те, кто её изучает, должны быть сильными, как Геракл, и мудрыми, как те, кто понимает, что зима всегда сменяется весной.
Она посмотрела на Лизу:
— Ты хотела увидеть моё время. Теперь ты можешь это себе представить.
Лиза прижалась к ней плечом и прошептала:
— Это самое красивое, что я когда-либо слышала.
Они прошли мимо старых особняков. Один из них, двухэтажный, каменный, с высокими окнами, привлёк внимание Марии. Она остановилась.
— Этот дом, — сказала она тихо. — Я его знаю. Почти в моём времени в нём будет жить архитектор Брюллов. Он будет устраивать музыкальные вечера, на которых станут бывать Глинка и Гоголь.
— Гоголь? — переспросила Лиза. — Кто это?
— Писатель, — улыбнулась Мария. — Он будет жить через полвека после нас. Ты его не знаешь, но он станет знаменитым.
Лиза задумалась, потом снова взяла её под руку.
— Странно думать, что кто-то будет жить в этом доме после нас, — сказала она. — И что ты знаешь о нём.
— Всё течёт, всё меняется, — ответила Мария. — Но дома остаются. Как и люди, которые в них живут.
Они пошли дальше. Впереди показалась церковь Успения Пресвятой Богородицы — пятиглавая, с высокой колокольней. Мария перекрестилась, проходя мимо. В её времени церковь тоже стояла на этом месте, но она была другой — с огромным куполом и колокольней, перестроенной в конце XIX века.
— Здесь я буду брать монастырские пышки, — сказала она. — В моём времени у этого храма есть подворье, где пекут вкусные пышки. Я часто буду покупать их по дороге домой.
— Пышки? — удивилась Лиза. — Здесь, у храма?
— Да. Их будут продавать прямо у ограды. Тёплые, свежие, посыпанные сахаром.
Лиза улыбнулась:
— Ты так вкусно рассказываешь, что я уже хочу их попробовать.
— Я тоже, — вздохнула Мария. — Но их ещё нет. Они появятся только через сто лет. Но мы можем приготовить их дома.
Она замолчала, и вдруг её взгляд остановился на двухэтажном каменном особняке, стоявшем на набережной чуть поодаль. Он был старым, с облупившейся штукатуркой и тёмными от времени стенами, но в его очертаниях угадывался тот самый дом, который она знала. Только без мезонина, без колонн, без парадного крыльца — ещё скромный, почти неприметный среди соседних построек.
Мария замерла, словно увидела призрак.
— Что? — спросила Лиза, заметив её изменившееся лицо.
Мария не ответила. Она остановилась на том месте, где через двести лет будет стоять её дом. Сейчас здесь был старый облупившийся особняк, который пах сыростью и временем. Она медленно подошла к невысокому каменному забору, провела рукой по шершавому камню и остановилась, глядя на старый дом.
— Здесь будет мой дом, — сказала она Лизе.
— Прямо здесь? — переспросила Лиза, оглядывая пустырь.
— Да. С колоннами, с мезонином и большим окном, выходящим на Неву.
Лиза прищурилась, пытаясь представить.
— А что там будет внутри?
— Рояль, книги и кот, — ответила Мария с лёгкой улыбкой. — Всё как сейчас. Только без наводнений. — Она вздохнула и добавила про себя: «И без унитаза во дворе». — Там я буду жить. Там я буду старой, одинокой и не очень счастливой.
Она перевела взгляд на старый дом.
— А сейчас он совсем другой, — прошептала Мария. — но я узнаю его. Я стою на том месте, где буду жить. Где я уже жила.
Она перекрестилась и тихо, почти беззвучно прошептала:
— Господи, я здесь. Я дома. Просто… не в своё время.
Лиза ничего не сказала. Она подошла к ней, взяла за руку и молча стояла рядом. Ветер доносил запах реки и сырой земли. Где-то кричали чайки.
Лиза сжала её руку:
— Ты плачешь, Мария.
— Это слёзы счастья, — ответила она. — Я увидела свой дом.
Они постояли ещё немного, глядя на пустырь. Потом Мария вытерла слёзы и улыбнулась:
— Пойдём дальше. Я покажу тебе ещё много всего.
И они двинулись дальше, к тому месту, где Нева широко разливалась, и перед ними предстал наплавной Исаакиевский мост. Он был деревянным — длинная вереница барж, соединённых цепями, качалась на волнах. По ним двигались экипажи, всадники и пешеходы. Где-то в середине моста, у разводного пролёта, суетились лодочники, пропуская корабли.
— Это наш мост через Неву, — сказала Лиза. — Его наводят каждое лето. А зимой, когда река замерзает, мы ходим по льду.
Мария смотрела на эту картину и видела другую — каменную, с чугунными решётками, по которой мчались машины. Тот мост, что будет построен через семьдесят лет.
— В моём времени здесь стоит постоянный каменный мост, — сказала она. — Огромный, красивый. Он никогда не убирается на зиму. И он разводной.
— Разводной? — переспросила Лиза. — Как это?
Мария улыбнулась, глядя на деревянные баржи, качающиеся на волнах.
— Представь себе, что мост посередине разделяется на две части. Они поднимаются вверх, как крылья огромной птицы. Медленно, величественно. И под ними проплывают большие корабли. А потом крылья опускаются, и мост снова становится ровным, как дорога. И по нему снова едут экипажи, ходят люди. Всё это происходит за несколько минут.
Лиза широко раскрыла глаза:
— Как крылья? Настоящие крылья?
— Да. Я видела это много раз. Это очень красиво. Особенно ночью, когда мост подсвечивают огнями, и он отражается в воде. Кажется, что по Неве плывёт огненная птица.
— А такое можно построить? — с сомнением спросила Лиза. — Из камня?
— Можно, — сказала Мария. — В моём времени таких мостов через Неву построят несколько. И каждый из них будет разводным. Они будут соединять разные части города и подниматься по ночам, чтобы пропускать корабли.
Лиза задумалась, пытаясь представить.
— И как долго их будут строить?
— Очень долго, — честно ответила Мария. — Первый такой мост — тот, что будет стоять на этом месте — начнут строить только через семьдесят лет. И строить его будут почти тридцать лет. Но он того стоит.
Лиза посмотрела на деревянные баржи, на людей, переходящих через них, на повозки, гремящие по настилу.
— А у нас, — сказала она, — каждый год мост разбирают на зиму. А потом снова собирают. Это так утомительно.
— В моём времени мосты не разбирают, — сказала Мария. — Они стоят всегда. И ты можешь перейти через Неву в любую погоду, в любое время года. Просто нажмёшь на кнопку — и мост откроется для корабля. А потом закроется.
Лиза покачала головой:
— Это как волшебство.
— Нет, — улыбнулась Мария. — Это инженерия. Но для тебя, наверное, это одно и то же.
Они постояли на берегу, глядя на воду, на медленно плывущие баржи, на лодки, снующие между берегами. Где-то кричали чайки, и ветер доносил запах реки и соли. Лиза прижалась плечом к Марии.
— Знаешь, — сказала она, — мне нравится гулять с тобой. Ты видишь то, чего нет, и рассказываешь об этом так, будто это настоящее.
— Это и есть настоящее, — ответила Мария. — Просто оно ещё не наступило.
Они двинулись дальше вдоль Университетской набережной. Мария смотрела по сторонам и узнавала — и не узнавала. Те же очертания, та же широкая гладь воды, но всё остальное было другим.
— А это, — сказала Лиза, указывая на массивное здание с колоннами, которое тянулось вдоль набережной, — дворец Меншикова. Говорят, он был самым богатым человеком при Петре. Теперь там живут разные важные люди.
Мария остановилась. Она знала этот дворец — в её времени он стоял на том же месте, но выглядел иначе. Отреставрированный, с яркими стенами, он был частью Эрмитажа. Сейчас он казался старше, темнее, но всё такой же величественный.
— В моём времени это музей, — сказала она. — Там показывают, как жили люди при Петре. Можно зайти внутрь и увидеть старинную мебель, посуду, картины.
— Как в Кунсткамере? — спросила Лиза.
— Почти. Только там не диковинки, а история.
Они пошли дальше. Следующее здание привлекло внимание Марии — длинное, строгое, с аркадой на первом этаже. Она узнала его сразу.
— А это? — спросила она.
— Здание Двенадцати коллегий, — ответила Лиза. — Там заседают чиновники. Папенька говорил, что Пётр хотел сделать здесь главную площадь, но что-то не вышло.
Мария улыбнулась. В её времени в этом здании располагался университет. Она вспомнила, как проходила мимо него не раз, как студенты толпились у входа, как над зданием развевался флаг.
— В моём времени здесь учатся студенты, — сказала она. — Много студентов. Они изучают право, историю, языки. Это один из лучших университетов в стране.
— Студенты? — Лиза удивилась. — Как много!
— Очень много. Иногда кажется, что весь город состоит из студентов.
Они подошли к Кунсткамере. Башня возвышалась над набережной, и Мария узнала её очертания — они почти не изменились за двести лет. Только сейчас здание казалось более светлым, а вокруг него не было современных вывесок и указателей.
— Это Кунсткамера, — сказала Лиза. — Здесь хранятся диковинки, которые собирал сам Пётр. Я была здесь с папенькой. Там есть… странные вещи.
Мария кивнула. Она знала, что находится внутри, и в 1780 году, и в 2025. Старейший музей России, основанный Петром Первым в 1714 году. Но в её время он был больше, светлее, с новыми экспонатами и современными витринами.
— В моём времени это тоже музей, — сказала она. — Только в нём ещё больше вещей. И его посещают тысячи людей каждый год.
— Тысячи? — переспросила Лиза. — Это как все жители нашего города?
— Почти, — улыбнулась Мария.
Они обогнули Кунсткамеру и вышли к Стрелке Васильевского острова. Здесь было просторно и ветрено. Мария остановилась, глядя на пустое пространство перед собой. Она знала, что через двадцать лет здесь начнут строить новый ансамбль. А пока — только деревянные строения, пустыри и широкий вид на Неву.
— Здесь будет главная площадь, — сказала она. — Огромная, красивая. Посередине будет стоять здание Биржи — белое, с колоннами. По бокам — две высокие колонны с кораблями наверху. Их называют Ростральными.
— С кораблями? — удивилась Лиза.
— Да. Они будут стоять на страже, как два маяка. Отсюда будет открываться вид на весь город — на Петропавловскую крепость, на Зимний дворец, на Неву. — Мария помолчала. — В моём времени это одно из самых красивых мест в Петербурге. Люди приходят сюда, чтобы смотреть на закат. И фотографироваться.
— Фотографироваться? — переспросила Лиза.
— Это когда делают изображение человека, — объяснила Мария. — Как портрет, только быстро и без художника. В моём времени у каждого есть маленькая коробочка, которая может сделать такое изображение за мгновение.
Лиза покачала головой:
— Твой мир такой странный. И такой красивый.
Они повернулись к Неве. На другом берегу виднелись очертания города — ещё не такие величественные, как через двести лет, но уже узнаваемые. Мария показала рукой в сторону Зимнего дворца, который уже стоял на своём месте.
— Там, — сказала она, — через Неву, стоит Зимний дворец. Где живёт императрица.
— Я знаю, — кивнула Лиза. — Я видела его из кареты.
— В моём времени он тоже стоит. Только там уже никто не живёт. Это музей — один из самых больших в мире. Там хранятся картины, статуи, драгоценности. Миллионы вещей.
— Миллионы? — Лиза округлила глаза.
— Да. И люди приходят отовсюду, чтобы их увидеть.
Мария перевела взгляд на Петропавловскую крепость. Она была видна отчётливо — стены, облицованные гранитом, бастионы, шпиль собора. В 1780 году крепость уже была каменной, и её стены со стороны Невы недавно облицевали гранитом.
— А это, — сказала она, — Петропавловская крепость. Она стоит уже почти сто лет. В моём времени она тоже стоит. Только там уже нет тюрьмы и казарм. Это музей. И там хоронят императоров.
— Всех? — спросила Лиза.
— Всех, кто будет править после Екатерины. Их кладут в гробницы, и люди приходят и кладут цветы.
Лиза вздрогнула и прижалась к Марии.
— Ты говоришь о смерти, — прошептала она.
— О смерти, о жизни, о времени, — ответила Мария. — Всё течёт, всё меняется. Но мы здесь. И мы можем смотреть на это вместе.
Они стояли на Стрелке, глядя на Неву. Ветер доносил запах воды и соли, где-то кричали чайки. Солнце уже клонилось к закату, и вода блестела золотом.
Лиза зевнула и потянулась.
— Я устала, — призналась Лиза. — Мы так много прошли.
Мария тоже чувствовала усталость. Ноги гудели, а в голове шумело от впечатлений. Она кивнула:
— Нам пора возвращаться. Как мы доберёмся? Обратно идти далеко.
Лиза огляделась. На набережной, у Кунсткамеры, стояло несколько экипажей — извозчики ждали седоков. В Петербурге XVIII века извозчиков было много, и они подчинялись специальным правилам, введённым ещё при Екатерине. Они носили ярлыки с номерами, а летом — белые балахоны и чёрные шляпы с жёлтой повязкой.
— Вон там, — сказала Лиза, указывая на один из экипажей. — Можем нанять извозчика.
Мария посмотрела в ту сторону.
— У тебя есть деньги? — спросила она.
Лиза вдруг улыбнулась и достала из кармана маленький кошелёк.
— У меня есть, — сказала она. — Папенька всегда даёт мне на карманные расходы.
Лиза помахала рукой извозчику — пожилому мужику с окладистой бородой, который сидел на козлах своего экипажа. Тот кивнул, подъехал ближе и спросил:
— Куда прикажете, барышни?
— На Кожевенную линию, — сказала Лиза. — К дому купца Воронцова.
Извозчик окинул их взглядом, прикидывая расстояние, и назвал цену:
— Две копейки, барышня.
Лиза прищурилась — в ней проснулась купеческая дочь.
— Две копейки? Да мы от Кунсткамеры до Кожевенной за полкопейки доедем! И это с поворотом.
— С поворотом! — возмутился извозчик. — Да там колдобины такие, что колёса поразбиваешь!
— Ну, давай так: полторы, и по рукам, — Лиза сложила руки на груди.
Извозчик покачал головой, усмехнулся в бороду и махнул рукой:
— Эх, барышня, как же вы торгуетесь! Прямо как ваш батюшка. Добро, полторы копейки, садитесь.
Он помог им забраться в экипаж. Колёса застучали по деревянной мостовой, и город поплыл мимо них — старый, деревянный, ещё не знающий, каким он станет через двести лет.
Лиза прижалась к Марии плечом и закрыла глаза.
— Сегодня был самый лучший день, — прошептала она. — Спасибо тебе.
Мария обняла её и поцеловала в макушку.
— Спасибо тебе, Лиза. За то, что ты есть.
Они ехали молча. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи пробивались сквозь пыльные стёкла экипажа. Дома проплывали мимо — невысокие, деревянные, с черепичными крышами. Где-то на углу стояла женщина с корзинкой, у колодца толпились дети, лошадь тащила телегу, гружённую брёвнами.
Мария смотрела на этот город и чувствовала, как внутри разливается странное, почти благоговейное тепло. Она читала о Петербурге в книгах, изучала его карты, знала его историю наизусть. Но видеть его своими глазами — вот таким, только начинающимся, ещё деревянным, ещё не одетым в гранит и мрамор, — было чем-то совсем иным.
Где-то в глубине души мелькнула мысль: «Мне повезло. Мне действительно повезло. Я вижу город, которого ещё нет. Я вижу то, что через сто лет назовут «зарождением империи».
Она усмехнулась собственным мыслям. В её времени ходила легенда, что на месте Петербурга когда-то стоял древний город великанов. Будто Пётр Первый не строил столицу с нуля, а откопал её, как археолог откапывает руины, и великаны ушли, оставив после себя камни, которые люди приспособили под свои дома. Красивая сказка, но она знала: это неправда. Город строили. Кирпич за кирпичом. Лес за лесом. Она смотрела на деревянные дома, на свежие срубы, на рабочих, которые таскали брёвна, и видела, как рождается город. Не из руин, а из труда.
«Я увижу всё, — подумала она. — Смольный, Петропавловку, Зимний дворец. Я увижу, как они вырастают из земли. И тогда я точно буду знать: легенды — это просто легенды. А правда — она здесь, в этих домах, в этих улицах, в этом воздухе».
Она перевела взгляд на Лизу, которая дремала, прислонившись к стенке экипажа, и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не только от города — от того, что она здесь, от того, что она часть этого мира. От того, что она может всё это увидеть.
Вдруг взгляд Марии остановился. За домами, в просвете между крышами, показалась верхушка старого тополя. Того самого, что рос во дворе купеческого дома. Она узнала его по очертаниям — раскидистый, мощный, с толстым стволом. Она смотрела на него и видела другой — тот, что рос в её дворе на набережной Лейтенанта Шмидта, у окна её спальни. Только этот был моложе, тоньше. Как и всё вокруг.
— Ты чего смотришь? — спросила Лиза, открывая один глаз.
— На тополь, — ответила Мария. — Он ещё молодой. Но он будет расти. И через двести лет он будет стоять там же.
Лиза повернула голову и посмотрела в ту же сторону.
— Ты видишь его в своём времени?
— Да, — тихо сказала Мария. — У меня в кабинете окно выходит во двор. И я вижу его каждый день. Он такой же — только старше..
Лиза ничего не сказала, только крепче прижалась к ней.
Экипаж остановился у знакомого дома. Лиза заплатила извозчику, и они вошли в парадную. В доме было тихо — купец ещё не вернулся, слуги хлопотали по хозяйству.
— Я устала, — зевнула Лиза. — Пойду прилягу до ужина.
— Иди, — улыбнулась Мария. — Отдыхай.
Она поднялась к себе в комнату, открыла дверь и остановилась.
Аскольд сидел на подушке, глядя на неё своими зелёными глазами. Он ждал её — как ждал всегда, в любом времени, в любом мире. Мария подошла к койке, взяла его на руки и прижала к груди. Котёнок замурлыкал тем самым урчанием, которое она помнила так хорошо.
— Я показала ей наш город, — прошептала она ему. — Она поняла.
Аскольд ткнулся носом ей в шею и закрыл глаза. Мария сидела на койке, гладила его серую шёрстку и смотрела в окно. Там, за мутным стеклом, качалась верхушка знакомого тополя — того самого, что она видела из экипажа. Он был молодой, но уже сильный, уже живой.
— Мы здесь, — сказала она коту. — Мы дома.
Глава 7. О том, как мечта бывает горькой, а отказ началом
Пятница, 18 августа, выдалась ясной и тёплой. Мария проснулась раньше обычного — ещё до петухов, ещё до того, как в доме начали хлопотать слуги. Она лежала на койке, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Сегодня.
Она встала, умылась, надела тёмно-синее платье — то самое, которое взяла с собой из Тамбовской губернии, с белым воротничком. Волосы заплела в тугую косу и уложила вокруг головы так, как делала Маша перед важными событиями. Взяла с тумбочки небольшой кожаный мешочек, перевязанный бечёвкой. Внутри лежали документы: метрическая выпись о рождении и крещении, заверенная отцом Дмитрием, свидетельство о состоянии (дочь священника), прошение на имя императрицы о зачислении в Смольный институт — его она писала неделю, переписывая трижды, чтобы каждая буква была ровной и красивой. Она подала прошение ещё в Тамбове, через отца, и сейчас лишь пришла на собеседование. Ответа пришлось ждать три дня. И письменное обещание отца, что он готов оплатить обучение, если оно не будет покрываться казной.
А ещё вышитый кошель. Мария взяла его в руки и почувствовала, как пальцы ощутили живое тепло. Кошель был расшит мелким тамбовским узором — красные и синие нити складывались в затейливый орнамент, который её маменька Ксения вышивала всю зиму, приговаривая: «Это не простой кошель, Машенька. Это оберег. В нём наша любовь и наша надежда. Куда бы ты ни пошла, он будет с тобой». Внутри лежали все деньги, которые смогли собрать родители — несколько медных и серебряных монет, завернутых в тряпицу.
Мария прижала кошель к груди и закрыла глаза на мгновение. В душе отозвались не её чувства, а те, что достались ей от Маши. Тёплые, благодарные, полные любви.
«Спасибо, — прошептала она чуть слышно. — Я знаю, что я не совсем та. Но я постараюсь быть достойной того, что вы для неё сделали. Я сделаю так, чтобы её мечта сбылась. Моя мечта. Наша мечта».
Она открыла глаза и усмехнулась.
«Мама, — подумала она. — Странно называть так чужую женщину. Но если уж я здесь — пусть она будет моей мамой. Хотя бы здесь».
Аскольд сидел на подушке и смотрел на неё зелёными глазами. Он моргнул, будто говорил: «Всё будет хорошо».
Она поцеловала его в макушку и вышла из комнаты.
Внизу её уже ждал завтрак. Ольга Петровна, узнав, куда Мария собирается, всплеснула руками и наложила ей вдвое больше каши, чем обычно.
— Покушай, родимая, — сказала она, пододвигая тарелку. — День-то долгий будет. Голове надобно мыслить, а не о еде печалиться.
Мария улыбнулась, но есть почти не могла. В животе сжимался тугой узел.
В столовую вошёл Михаил Иванович. Он был одет по-деловому — тёмный кафтан, начищенные сапоги. Лицо его было спокойным, но в глазах Мария заметила лёгкое беспокойство.
— Собралась ли? — спросил он коротко.
— Да, Михаил Иванович.
— Ну, так и поедем.
В этот момент сверху раздался топот, и в столовую влетела Лиза. Она была уже одета в голубое платье, с причёской, которую явно делала сама, потому что она была слегка растрёпанной.
— И я с вами-с! — заявила она, переводя дыхание.
Михаил Иванович поднял бровь:
— Лиза, мы едем по делу, а не на гулянье.
— Ведомо мне, батюшка, — сказала Лиза, глядя на Марию. — Я желаю быть подле неё. В час, когда ей страшно, подруга должна быть рядышком.
Мария удивлённо посмотрела на неё. В глазах Лизы горела решимость — не капризная, а настоящая, почти взрослая. Она не пыталась пристроиться к поездке, не хотела подавать документы — она просто хотела поддержать подругу.
— Лиза, — сказала Мария, — ты ведь… ты не хочешь поступать?
— Нет, Мария, — ответила Лиза просто. — Мне и дома хорошо. У меня учителя есть, батюшка нанимает лучших. Но я хочу быть с тобой. Там, где тебе нужна опора.
Михаил Иванович посмотрел на дочь, и в его взгляде мелькнула гордость. Он редко видел её такой — не капризной, не своенравной, а тёплой и заботливой.
— Ну что ж, — сказал он, — поедем втроём. Только, Лиза, уговор: никаких капризов.