- -
- 100%
- +
— Никаких, батюшка, — пообещала Лиза. — Я только рядом буду.
Экипаж мягко катил по деревянной мостовой. Лиза сидела напротив Марии и смотрела в окно с таким видом, будто ехала не в институт, а в сказочное путешествие. Михаил Иванович сидел рядом с Марией, поглядывая на неё искоса, но молчал.
Лиза наклонилась к Марии и прошептала почти беззвучно, чтобы отец не слышал:
— Ты видела Смольный в своём времени? Он правда такой же?
Мария тоже перешла на шёпот, прикрывая рот ладонью:
— Почти. Только там старые деревья и стены чуть потемнели. Но собор тот же. И голубые купола.
— А там страшно учиться? — шёпотом спросила Лиза.
— Не знаю, — честно ответила Мария. — Но я хочу попробовать.
Михаил Иванович повернул голову, и они замолчали, сделав вид, что смотрят в окно.
— О чём шепчетесь? — спросил он с лёгкой улыбкой.
— О том, как всё вокруг пригоже, — ответила Лиза громко и слишком наигранно.
Мария опустила глаза, пряча улыбку.
Экипаж остановился у высоких ворот. Мария подняла голову и увидела его — Смольный собор, белый, с голубыми куполами, и здание института рядом.
Она знала этот вид. Она видела его сотни раз — проходя мимо по набережной, выглядывая из окна автобуса, разглядывая открытки в сувенирных лавках. Смольный был частью её Петербурга, таким же привычным, как Невский или Исаакий. Но сейчас он стоял перед ней совсем другим — свежим, новым, ещё не тронутым временем. Без вековой патины, без облупившейся краски, без туристических толп у входа. И от этого он казался незнакомым и родным одновременно.
— Господи, — прошептала она. — Он такой же… и совсем другой.
— Ты его видела? — удивилась Лиза, но быстро спохватилась и добавила шёпотом: — То есть… в книгах?
— Да, — ответила Мария, переходя на шёпот, чтобы Михаил Иванович не услышал. — Я видела его… но не таким. Не в это время.
Она замолчала, чувствуя, как внутри разливается странное волнение. Она помнила Смольный с обшарпанными стенами и следами реставрации. А сейчас он сиял, как будто только что родился. И она понимала — она одна из первых, кто видит его таким. И, возможно, одна из последних, кто увидит его таким.
Михаил Иванович помог им выйти из экипажа. Лиза прижалась к Марии плечом.
— Ты боишься? — спросила она шёпотом.
— Очень, — честно ответила Мария. — Но я попробую.
Они вошли в ворота. Двор был чистым, выметенным, дорожки посыпаны песком. Девушки в синих и голубых платьях прогуливались по саду, поглядывая на приезжих. Мария смотрела на них и видела совсем другой Смольный — тот, который она запомнила с детства, из книг и из своих прогулок. Но этот был живым, настоящим. И она была частью этого.
Их проводили в приёмную. Комната была небольшой, но светлой, с высокими окнами, выходящими в сад. За столом сидела дама в строгом платье с белым воротничком — госпожа начальница, как поняла Мария. Рядом стоял молодой человек в очках — секретарь, готовый записывать.
Дама подняла глаза на вошедших:
— Здравствуйте. По какому делу пожаловали?
Михаил Иванович шагнул вперёд:
— Дочь друга моего, Мария Попова. Прошение её уже подано и одобрено. Мы явились для собеседования, как было велено.
Госпожа начальница окинула их внимательным взглядом, затем сверилась с бумагами на столе.
— Ах да, Мария Попова. Прошение принято, нам сообщили, что вы… — она слегка приподняла бровь, — …дочь священника из Тамбовской губернии, желающая получить образование. Что ж, проведём испытание. Если покажете знания, старшему возрасту подобающие, мы зачислим вас.
Мария почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она готовилась к этому моменту. Она знала, что умеет.
Госпожа начальница кивнула секретарю. Тот взял бумагу и начал задавать вопросы.
Мария отвечала чётко, без запинки. Прочла отрывок из французской книги с таким произношением, что госпожа начальница приподняла бровь. Написала несколько фраз по-русски и по-французски. Назвала столицы Европы. Всё шло хорошо.
А потом секретарь задал вопрос по арифметике.
— Девица, — сказал он, заглядывая в лист, — скажите-ка: сколько будет, если к трём четвертям прибавить две трети?
Мария замерла.
«Три четверти плюс две трети… — мысли заметались в голове. — Общий знаменатель… двенадцать… девять восьмых? Нет… девять двенадцатых плюс восемь двенадцатых… семнадцать двенадцатых… одна целая пять двенадцатых…»
Она знала ответ. Она точно знала ответ. Но в голове было пусто, как в барабане. Голос секретаря звучал откуда-то издалека, и цифры плясали перед глазами, как чёртики.
— Одна целая… пять двенадцатых… — неуверенно произнесла она.
Секретарь посмотрел на неё, потом на госпожу начальницу. Та едва заметно покачала головой.
Она не знала, чего она ждала, может быть, ей казалось, что её знание современной математики поможет ей, но дрожь в голосе и секундная заминка решили всё. В глазах госпожи начальницы мелькнуло разочарование.
— Мария Дмитриевна, — сказала она после паузы, и голос её стал суше, — знания ваши… неровны. Французский и пение — прекрасно. Но арифметика слабо. В Смольном требуются не только блестящие манеры и язык, но и твёрдое знание основ. Вы не сможете догнать старших воспитанниц, если запинаетесь на простых дробях.
Мария хотела сказать, что она знает, просто растерялась, но слова застряли в горле.
— Я могу сделать для вас исключение, — продолжила госпожа начальница, и голос её стал мягче, — и позволить начать с младшего курса. Но тогда вам придётся начинать с самого начала. С азов. С той же программы, что и шестилетние девочки.
Мария почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Но я знаю всё это, — сказала она. — Я просто растерялась… я могу пересдать…
— Я не сомневаюсь в вашем усердии, — ответила госпожа начальница, и в голосе её послышалось сочувствие. — Но институт наш — не просто школа. Это воспитательный дом, где девицы живут с шести до восемнадцати лет. Здесь важны не только знания, но и привычка к порядку, к совместной жизни, к послушанию. Вы не сможете влиться в старший класс, не пройдя всех ступеней. Это не позволено уставом.
Мария стояла, глядя в одну точку. Внутри неё всё рушилось. Из-за одной дрожи в голосе, из-за одной секундной растерянности.
— Я подумаю, — сказала она наконец, и голос её звучал глухо. — Благодарствую.
Она поклонилась и вышла из кабинета.
Лиза уже ждала её в коридоре.
— Ну что? — спросила она, вглядываясь в лицо Марии.
— Я провалила арифметику, — сказала Мария, и голос её дрожал. — Одна дурацкая дробь… я знала ответ, но растерялась. И теперь меня не берут. Только с младшего курса. С шестилетними.
Лиза побледнела.
— Это же глупость! — воскликнула она. — Ты знаешь больше них! Ты просто испугалась!
— Знаю, — тихо сказала Мария. — Но устав есть устав.
Она вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Она стояла на ступенях Смольного, глядя на голубое небо, и чувствовала, как внутри неё всё рушится.
Они вышли в сад. Мария села на скамейку, закрыла лицо руками и заплакала — впервые за долгое время, откровенно, громко, не стесняясь. Лиза села рядом и обняла её.
— Не плачь, — прошептала она. — Мы что-нибудь придумаем.
— Ты даже не представляешь, как я мечтала, — сказала Мария сквозь слёзы. — Я столько лет ждала этого дня. Мой отец… он отдал последние деньги, чтобы я могла подать прошение. А теперь я провалилась из-за одной дурацкой дроби…
Лиза прижалась к ней и заплакала тоже — от сочувствия, от боли за подругу.
Михаил Иванович подошёл ближе и сел на скамейку напротив. Он долго смотрел на них, потом сказал:
— Мария, ведаю я один пансион. Недалече от нашего дома. Там обучают языкам, музыке, рукоделию. И нет там двенадцатилетнего ограничения. Сможешь ходить туда каждый день, а к вечеру домой ворочаться.
Мария подняла на него глаза. В них блестели слёзы.
— Пансион?
— Да. Французский пансион мадам Ренье. Готовит девиц к званию учительницы. Берут с пятнадцати до двадцати лет. Два года ученья — и сама сможешь преподавать.
Мария замерла. Два года — это реально. Это не двенадцать.
— И я могу видеться с Лизой? — спросила она.
— Будешь жить у нас, — ответил Михаил Иванович. — Как и ныне. А уж я оплачу твоё ученье, Мария. Это невелика цена за то, чтобы дочь моего друга не осталась без образования.
Мария смотрела на него, не веря своим ушам.
— Вы… вы серьёзно, Михаил Иванович?
— Совершенно серьёзно, — усмехнулся он. — А коли не затруднит, могла бы ты и Лизу поучать тому, чему сама научишься. Ей нужна такая наставница, как ты. Я, конечно, учителей нанимаю, но они люди чужие. А ты — своя.
Лиза выдохнула, сжимая руку Марии:
— Слышишь, Мария? Батюшка согласен! Это же славно!
Мария почувствовала, как к горлу подступает новый ком — на этот раз от облегчения и благодарности.
— Благодарствую вам, Михаил Иванович, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не подведу вас. И Лизу выучу всему, чему смогу.
Купец кивнул, и в его глазах мелькнула тёплая, уверенная доброта.
Лиза наклонилась к ней и прошептала на ухо, чтобы отец не слышал:
— Ты всё равно выучишься. Даже лучше, чем в Смольном. Я знаю.
Мария поправила кружево на рукаве и улыбнулась ей в ответ.
— Спасибо, Лиза.
Они вернулись в экипаж. Ехали молча, но тишина эта была не тяжёлой — она была полна обещаний. Мария смотрела в окно на проплывающие дома, на деревянные мостовые, на людей, которые жили своей жизнью, не зная, что через двести лет их город станет совсем другим. Но она не думала о будущем. Она думала о настоящем. О том, что здесь, сейчас, у неё есть всё, чего она никогда не имела. Дом. Семья. Надежда.
Она знала: она останется здесь.
Не потому, что у неё не было выбора. А потому что она его сделала.
Вечером, когда они вернулись домой, Мария зашла в свою комнату и села на койку. Аскольд подбежал к ней, ткнулся носом в ладонь и замурлыкал.
— Меня не взяли, — сказала она ему, глядя в зелёные глаза. — Но я остаюсь здесь. С тобой. И с ними.
Она прижала его к груди и закрыла глаза.
— И, может быть, это даже лучше.
Глава 8. О том, как один отказ открывает новые двери, а шляпка может изменить жизнь
Обед в тот день выдался поздним. Мария сидела за столом, уставившись в тарелку с остывшим супом, и всё ещё не могла поверить, что Смольный остался позади. Внутри всё ныло — не от голода, а от пустоты, которая образовалась там, где жила мечта. Лиза, напротив, была оживлена и то и дело поглядывала на Марию с тревогой.
— Ты не ешь, — сказала она тихо.
— Не хочется, — честно ответила Мария.
Михаил Иванович отложил ложку и посмотрел на неё внимательно.
— Есть надобно, Мария, — сказал он. — День-то ещё не кончился. А после обеда мы поедем в пансион.
Мария подняла на него глаза.
— В пансион?
— Я ж говорил тебе. К мадам Ренье. Она привечает девиц твоего звания. Я уж послал человека узнать, принимает ли она ныне. Ждут нас сегодня.
Лиза встрепенулась, подалась вперёд:
— Я с вами, батюшка!
— Я и не сомневался, — усмехнулся Михаил Иванович. — Только смотри, не мешай. Там дело серьёзное.
— Я только держать её за руку стану, — пообещала Лиза. — И слушать.
Мария смотрела на них — на купца, который не бросил её с разбитой мечтой, а нашёл ей новую дорогу, и на Лизу, которая готова была идти за ней хоть на край света. В груди потеплело.
— Благодарствую вам, Михаил Иванович, — сказала она тихо. — Я не знаю, чем заслужила такую заботу.
Купец отмахнулся:
— Дочь друга моего детства мне не чужая. Ешь давай. Силы понадобятся.
После обеда Лиза схватила Марию за руку и потащила наверх, даже не дав ей опомниться.
— Идём! Надо собраться! А то опоздаем!
Лиза уже суетилась у кровати, раскладывая принесённые из своей комнаты вещи — платье, шляпку, перчатки, и наконец, с торжественным видом извлекла из шкафа корсет.
— Ну, для начала это, — объявила она, протягивая Марии конструкцию из ткани, шнуровки и, судя по всему, костей. — Снимай платье. Я почти не носила его, так что оно почти новое. А шляпка вообще новая, мне цвет не идёт, так что забирай. Ты должна выглядеть как настоящая барышня.
Мария послушно стянула серое платье и встала перед Лизой в тонкой рубашке. Та уже держала в руках шнуровку.
— Дыши! — скомандовала Лиза, затягивая шнурки. — И не дёргайся.
Мария почувствовала, как рёбра сдавливает, а воздух куда-то исчезает.
— Это… это варварство, — выдохнула она, хватаясь за спинку стула. — Как в них вообще дышат?
— Ты привыкнешь, — усмехнулась Лиза, продолжая затягивать шнурки. — Главное — не падать в обморок до обеда.
— Я уже хочу упасть в обморок, — простонала Мария, чувствуя, как корсет впивается в рёбра. — В моём времени корсеты носили только бабушки. И то не такие.
— А какие? — заинтересовалась Лиза.
— Мягкие, эластичные, — выдохнула Мария, пытаясь сделать вдох. — Застёгивались на специальные застёжки. Не приходилось… — она закашлялась, — …завязываться, как мешок с картошкой.
Лиза засмеялась, но шнуровку не ослабила.
— Мешок с картошкой! Ты всё шутишь, а я смотрю на тебя и думаю: «Вот бы мне быть такой же высокой и тонкой».
— Ты хочешь быть высокой и тонкой, — отозвалась Мария, чувствуя, как шнуровка сдавливает рёбра, — или дышать? Потому что я уже выбрала дыхание.
— Дышать, конечно, — засмеялась Лиза, завязывая бант. — Но с таким корсетом ты будешь выглядеть так, что все кавалеры будут падать в обморок. А я им завидовать.
— Если я упаду в обморок, — простонала Мария, — кавалерам не на кого будет смотреть.
— Стоять! — скомандовала Лиза, дёрнув шнуровку в последний раз.
Мария посмотрела на себя в зеркало. Талия стала вдвое уже, спина выпрямилась, и она действительно выглядела иначе. Как настоящая барышня. Если не считать того, что дышать было решительно невозможно.
— Ну как? — спросила Лиза.
— Я чувствую себя затянутой в консервную банку, — честно ответила Мария. — Но выгляжу… неплохо.
— Вот и отлично! — Лиза хлопнула в ладоши. — Теперь шляпка!
Она ловко надела серую шляпку с атласной лентой, поправила локоны и отступила на шаг, любуясь результатом.
— А теперь — в Пансион! — объявила она.
— В Пансион, — эхом отозвалась Мария, делая крошечный вдох. — Если я доберусь до него без потери сознания.
Пансион мадам Ренье помещался в небольшом двухэтажном особняке на одной из линий Васильевского острова — недалеко от Кожевенной, но в более благопристойной части. Фасад был выкрашен в нежно-жёлтый цвет, окна высокие, с белыми наличниками. У входа стоял аккуратный чугунный фонарь. Всё выглядело прилично, даже уютно, но без лишней пышности.
Их встретила сама мадам Ренье — дама лет сорока, в строгом тёмном платье с белым кружевным воротником. Она говорила по-русски с заметным французским акцентом, но держалась просто и приветливо.
— Господин Воронцов, — сказала она, приглашая их в гостиную. — Я получила ваше послание. Это и есть та девица?
— Она самая, — кивнул Михаил Иванович. — Мария Попова, дочь священника из Тамбовской губернии. Желает получить образование.
Мадам Ренье окинула Марию внимательным взглядом — не строгим, но изучающим.
— Сколько вам лет, мадемуазель?
— Восемнадцать, сударыня.
— Хорошо. И что вы уже умеете?
— Читаю и пишу по-русски и по-французски, — ответила Мария. — Играю на клавесине, знаю арифметику, немного историю и географию.
— Превосходно, — мадам Ренье слегка приподняла бровь. — В таком случае испытание будет недолгим.
Она провела их в небольшую светлую комнату, где стояли столы и стулья для занятий. На столе лежали бумага, чернильница и перо.
— Напишите мне несколько строк по-французски, — сказала мадам Ренье. — О чём угодно. О себе, о том, зачем вы хотите учиться.
Мария взяла перо, обмакнула его в чернила и, не раздумывая, написала:
«Je m’appelle Maria Popova. Je suis venue à Pétersbourg pour apprendre, pour devenir utile, pour vivre une vie qui a du sens. Je crois que l’éducation est la lumière de l’âme.» («Меня зовут Мария Попова. Я приехала в Петербург, чтобы учиться, чтобы быть полезной, чтобы прожить жизнь, которая имеет смысл. Я верю, что образование — это свет души.»)
Она протянула лист мадам Ренье. Та прочитала, и на её лице появилась лёгкая, одобрительная улыбка.
— Хороший почерк. И мысли правильные. Скажите, мадемуазель, а вы поёте?
Мария кивнула. И запела — тихо, но чисто, ту самую «Ave Maria», которую уже пела в Смольном.
Когда она замолчала, мадам Ренье помедлила, потом сказала:
— Я беру вас. Занятия начнутся в ближайший понедельник. Приходить будете по утрам, с восьми до двух. Обед здесь. Плата — двести пятьдесят рублей в год. За книги и принадлежности — отдельно.
Мария перевела взгляд на Михаила Ивановича. Тот кивнул, не колеблясь:
— Договорились.
Мадам Ренье достала лист бумаги и начала перечислять:
— Вот что понадобится для занятий. Запишите, мадемуазель.
Она продиктовала список: тетради в кожаных переплётах, чернила, гусиные перья, промокательная бумага, французская грамматика, книга басен Лафонтена, аспидная доска для арифметики и ещё несколько пособий. Мария записывала старательно, чтобы ничего не пропустить.
Когда они вышли на улицу, Лиза схватила её за руку:
— Ну что, Мария? Пансион! Ты будешь учиться! Ты слышала?
— Слышала, — улыбнулась Мария, и впервые за день улыбка была настоящей.
— Теперь за покупками! — объявила Лиза. — Батюшка, вы же не против?
Михаил Иванович усмехнулся:
— Против. Но ты сначала домой заехать дай, а то в карете тесно.
По пути домой Лиза не умолкала ни на минуту. Она уже придумывала, какие платья подойдут Марии, какие перчатки и шляпки, как она будет выглядеть в пансионе.
— Ты не представляешь, — говорила она, — какая ты будешь красивая, когда на тебе будет приличное платье! А то ходишь в этом сером, как монашка.
— Мне нравится мои платья, — возразила Мария, но без особой уверенности.
— Они хорошие, но слишком простые! — отрезала Лиза. — Ты теперь воспитанница пансиона. Ты должна выглядеть достойно.
Михаил Иванович слушал этот разговор и лишь покачивал головой, но спорить не стал.
Дома Лиза, не дав Марии опомниться, потащила её в комнату. Мария шла за ней, чувствуя, как корсет сжимает рёбра с каждым шагом. Она мечтала только об одном — снять эту средневековую пытку.
— Лиза, — простонала она, — можно я сначала выдохну? То есть… разденусь?
— А, да, — спохватилась Лиза. — Я и забыла, что ты в корсете. Снимай скорее, а то мы опоздаем в Гостиный двор.
Мария не заставила себя просить. Она стянула платье и принялась расшнуровывать корсет с таким отчаянием, будто спасалась от утопления. Когда шнуровка наконец поддалась, она сделала такой глубокий вдох, что Лиза засмеялась.
— Так и будешь стоять? — спросила Лиза, уже роясь в шкафу. — Одевайся. Вот, возьми. Это моё домашнее платье, свободное, не сдавливает.
Мария надела платье и почувствовала, как возвращается способность дышать. Ткань была мягкой, юбка не такой пышной, и она наконец почувствовала себя человеком.
— Господи, — выдохнула она, — час в этом корсете — и я готова продать душу за свободу. Как вы в них живёте?
— Привыкаешь, — усмехнулась Лиза. — Но дома я тоже снимаю. Ольга Петровна говорит, что это вредно.
Мария мысленно поблагодарила Ольгу Петровну и повернулась к Лизе, которая уже принялась разбирать её вещи.
Мария смотрела на свой скудный гардероб: серое платье, тёмно-синее и больше ничего приличного. Лиза всплеснула руками:
— Боже, Мария! У тебя даже шляпки нет! А перчатки? А платье для выходов?
— У меня есть тёплая шаль, — робко заметила Мария.
— Шаль! — Лиза закатила глаза. — Это же Петербург, а не деревня! Ты будешь ходить в пансион, а не в огород! Всё, решено: мы едем в Гостиный двор.
Мария хотела возразить, но Лиза уже схватила её за руку и потащила к двери.
— Батюшка, — крикнула она в коридор, — мы едем в Гостиный двор! Марии нужно всё — от платьев до писчих принадлежностей! Дайте нам Фёдора Юрьевича и Гришку, чтобы они помогли с покупками!
Из кабинета донёсся голос Михаила Ивановича:
— Только смотри, Лиза, без глупостей. Не разори меня!
— Не разорю, батюшка! — пообещала Лиза и добавила шёпотом, уже для Марии: — Почти.
Гостиный двор в 1780 году ещё только достраивали — его возводили по проекту Валлен-Деламота с 1761 по 1785 год. Но здание уже было огромным, с четырьмя линиями галерей, где располагались десятки лавок. Правда, этим летом здесь случился большой пожар — и теперь на месте сгоревших деревянных рядов зияли пустоты, пахло гарью, а купцы торговали прямо с телег, разложив товары на досках и ящиках. Каменная часть, обращённая к Невскому проспекту, уцелела, и там жизнь уже кипела вовсю.
Экипаж остановился у Невской линии. Лиза выпорхнула первой, Мария следом, чуть робея. Фёдор Юрьевич, степенный и серьёзный, и Гришка, шустрый парень лет двадцати, пошли за ними следом, готовые тащить покупки.
Гостиный двор гудел голосами, звенел деньгами, пах кожей, сукном, духами и горячими пирожками из уличных лотков. Лавки тянулись вдоль галерей бесконечной вереницей: суконные, шёлковые, галантерейные, книжные, писчебумажные.
Первым делом Лиза потащила Марию к суконным рядам. Гостиный двор гудел, как растревоженный улей: крики торговцев, звон монет, скрип телег, запах кожи, сукна, дубов и жареных пирожков с улицы. Кто-то толкнул Марию локтем, кто-то ругнулся, и она почувствовала себя маленькой лодкой в бушующем море.
— Вот это, — сказала Лиза, указывая на отрез тёмно-зелёного сукна, — тебе на платье. А это — на второе, вишнёвое. И ещё серое, но с кружевом. Учиться нужно в приличном виде!
Но Мария уже повернулась к купцу, важному мужчине с окладистой бородой, и, набравшись смелости, спросила:
— Сударь, сколько стоит аршин этого зелёного сукна?
Купец окинул её взглядом и назвал цену, явно завышенную для деревенской девушки. Лиза посмотрела на Марию с удивлением:
— Ты умеешь торговаться?
— В моём времени я торговалась только за скидку на туалетную бумагу в «Магните», — призналась Мария. — Но принцип, думаю, тот же. Надо делать вид, что ты готова уйти.
Она повернулась к купцу с самым скучающим лицом, которое смогла изобразить:
— Сударь, два аршина зелёного сукна — это, конечно, хорошо, но не многовато ли для платья, которое я буду носить в пансионе? Я же не императрица, чтобы каждый день новый наряд заказывать.
Купец опешил:
— Но вы же барышня!
— Барышня, которая не хочет ходить с подолом, в котором можно утопить кота, — парировала Мария. — Давайте три четверти. И я ещё возьму у вас кружево.
Купец покраснел, посмотрел на Лизу, потом снова на Марию.
— Эх, барышня, — сказал он, качая головой, — ну, три четверти так три четверти. А кружево я вам скину, потому что с вами торговаться — себя не уважать.
Мария улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается лёгкая гордость. Она только что переиграла купца XVIII века. Это было почти так же приятно, как найти редкую книгу в архиве.