- -
- 100%
- +
— Ну поймите же вы, дурачье, что мое дело важнее, вот не хотел вам говорить заранее, ну раз уж такие споры, так уж и быть, скажу. На Заводи я приметил лошадок, они пугливые и редко когда их можно заметить. А уж если выслеживать их, то это дело на весь день. Нам позарез нужны лошади. Если заловить парочку-другую, забот бы не было.
— Согласна с тобой. Давайте так решим, Моки пойдет с Задирой, а с тобой, Беспардон, пойдем я и Мираи. Думаю, тебе надо еще кого-нибудь взять в помощь, — Илайна обратилась к Задире, — Лошади дело важное. Чем больше ловцов — тем больше лошадок.
А Мираи тем временем задумалась. Она никогда не была так далеко от Подгорного Лабиринта. Но втайне всегда мечтала побывать на Северных Хребтах, в Заболотье, на Заводи и Медовой Долине. Все это были дальние места, где уже хоть раз побывали луты. А вот она ни разу там не бывала. Судя по рассказам, путь туда был не близок, да и опасен своею петляющей дорогою по горным тропкам.
Мираи все сторонилась лутов, никак не могла привыкнуть к их шумному и грубоватому нраву. Сблизилась она только с Прустом. Может, потому, что он тоже был все больше домосед. И вместе они лучше других знали все потайные закоулки их Подгорного Лабиринта. Идти с Беспардоном не очень-то хотелось, но уж если Илайна пойдет с ними, то это просто чудо, как хорошо! Засыпая в своей кровати, Мираи представляла это путешествие во всех красках.
XVII
Ранним утром они двинулись в путь. Илайна в своем удобном спортивном костюме, куртке со множеством карманов, специальных горных ботинках и рюкзаком за спиной выглядела как хорошо снаряженный путешественник.
На Беспардоне были надеты толстые груботканые штаны и такой же плащ до колен с капюшоном и карманами. Лазить по горам он предпочитал босиком, надеясь на свои цепкие крепкие коготочки на пальцах.
Лишь Мираи была одета совсем легко по сравнению со своими спутниками. Из верхнего платья она согласилась взять с собой только длинный плащ на случай дождя. На ноги она нацепила легкие тканые сандалии, надела простой полотняный костюм с короткими до колен штанами и свободной кофтой зеленого цвета. В этом наряде с распущенными, немного спутанными волосами и дивными глазами серого цвета она казалась легкой лесной нимфой.
Казалось, что Мираи никогда не ощущает холода и жары, при любой погоде она чувствовала себя комфортно. Это была также особенность и Моки.
Илайна давно планировала осмотреть северные и восточные гряды окружающих гор. Что находится за ними, никто не знал.
Кроме прочих инструментов, полезных в горных вылазках, она взяла с собой бинокль, палатку, котелок и провизию на пару дней. Все это они погрузили на тележку, которую тащил за собой Беспардон.
— Вот была бы у нас лошадка, — сказала Илайна улыбаясь, — Сейчас бы ты шел налегке, насвистывал себе песенку, погоняя ее.
— Ну вот и ты, пардон, туда же. Уж слишком вы преувеличиваете пользу этих лошадок. Ну, конечно, не спорю, они нужны, но только не здесь, в горах. Вы когда-нибудь видели лошадь, лазующую по горам? Ха-ха-ха! — громко, во все горло засмеялся Беспардон.
— Ну, почему же, — обидевшись за свою хозяйку, ответила Мираи, — Есть много горных пород лошадей, например, мегрельская или киргизская, а есть еще локайская, алтайская, лошадь скалистых гор и еще много других. Все они не только носят поклажу, но и прекрасно лазают по горным тропам и уступам.
Илайна и Беспардон удивленно переглянулись. Лут даже присвистнул, а потом еще пуще расхохотался:
— Пардон! Вот тебе и тихоня Мираи, которая не умеет разговаривать!
— Мираи, ты молодец! И откуда столько знаний?
Илайна поняла. Сама же часто смотрела «Живую планету» вместе с Мираи, пристроившейся на ее коленях. Та, не отрываясь, во все глаза, смотрела на экран, и вот, оказывается, не зря.
Дорога была длинная, тропа бежала среди гор, то петляя вдоль отвесной каменной стены, то углубляясь в прохладное горное ущелье. Изредка попадался на пути шустрый ручеек, голосистый и звонкий, бегущий откуда-то сверху. Его можно было легко перешагнуть. Но в некоторых местах он расширялся и натыкался на камни, лежащие тут и там, сердито толкал их пенистыми брызгами и бежал дальше все быстрее и быстрее.
Встречался и лес, не густой, но тенистый, где можно было отдохнуть под прохладой ясеней и берез, собрать плоды шиповника и послушать переливчатые песни лесных птиц.
Илайна уже порядком устала, Беспардон тоже замедлил шаг и пыхтел, таща тележку. И только Мираи быстро и легко неслась впереди всей группы. Она залезала на невысокий остов гряды, чтобы посмотреть, что же там, за ней. Или скакала по камням на другую сторону ручья. Потом прибегала с охапкой душистой травы и рассказывала спутникам о том, что видела. Ничего не ускользало от ее острого взгляда.
Наконец, ближе к полудню, Беспардон привел товарищей к заветной цели. Перед ними возвышался Северный Хребет — цепочка гор, обрамляющих Лутландию, ее северную часть.
Горы шли полого, постепенно возвышаясь и закрывая горизонт. По склонам их росло много деревьев. Перелески были где-то редкими, где-то непролазными и часто перемежались с лугами и озерами.
Илайна хотела попасть дальше, добраться до высоких гор за невидимым горизонтом, увидеть, что скрывается за ними. Но туда, пять дней пути, не меньше, а запасов у них только на два.
Путники остановились на высокой площадке, окруженной с двух сторон отвесными скалами. С этой стороны им открывался вид на Восточную Гряду и перелесок. Отсюда по тропинке можно спуститься к зеленому долу или подняться дальше в горы, но уже на восток.
— Ну вот и пришли, — устало сказал Беспардон, скинул с плеч мешок и отряхнулся.
Илайна, прищурившись от яркого солнца, смотрела на видневшиеся вдали величавые горы.
— Что же это за земля? Неужели этот мир пуст и необитаем? И мы здесь одни?! Это немыслимо! Как же здесь красиво!
— Пожалуй, надо перекусить, потом примемся за работу. А где у нас спички? — Беспардон порылся в мешке, — Я сейчас сам все приготовлю. А ты, стрекоза, беги к тому лесочку, там много валежника, принеси сколько сможешь дров для костра, — лут указал Мираи в сторону леса внизу. Мираи кивнула и живо спустилась по тропке к перелеску.
— Замечательная девчонка, — сказал Беспардон, — Только сдается мне, что тоскливо ей тут, с нами. Все как-то жмется одна, притулиться не к кому, и нечем заняться. Моки, тот совсем другой, будто всю жизнь с нами жил.
Они пообедали. Выпили душистого травяного отвара.
Потом лут повел друзей через небольшую сквозную пещеру внутри скалы и вывел на горное плато. Здесь валялись огромные глыбы разных форм и размеров удивительной окраски. Одни были белые, некоторые полупрозрачные, а другие матового оттенка с прожилками от сиреневого до темно-фиолетового цвета.
Если бы эти камни были маленькие, можно было подумать, что это россыпь сапфиров. Но они были огромные, как валуны, и неподъемные.
Здесь было полутемно. Нависающие горы не пропускали солнечные лучи. Но камни будто весь свет вобрали в себя и слегка мерцали.
Беспардон примерился молоточком и легко отколол кусочек камня. Потом он забрался на отвесный уступ повыше, там было светло, поднял отколыш и посмотрел сквозь него на солнце. Камень ярко заиграл на свету, запрыгал цветными пятнами на лицах девчонок.
— Вот какой прекрасный камень я нашел, смастерю из него самые разные красивые штучки. Да что штучки, я выложу им дорожки от нашего Лабиринта до самого Предгорного Озера! Тра-ля-ля, тру-ля-ля! — распевал лут, держа камень высоко в руках и приплясывая.
«Пожалуй, это будет слишком роскошно, драгоценные дорожки среди каменных пещер. Если это только не простой минерал. Надо будет взять с собой камешек на экспертизу» — подумала Илайна.
XVIII
Они наполнили камнями все мешки, что у них были, и погрузили на тележку.
Вечерело. На небе кое-где зажигались тусклые звезды. Друзья решили поставить палатку и переночевать здесь. Беспардон развел костер, они поужинали и еще долго сидели у костра. Вспоминали свои дорожные приключения.
Вскоре лут устало потянулся и полез в палатку. Мираи свернулась калачиком и положила голову на колени Илайны. Она, вот так, безмятежно, могла спать повсюду, и на холодной земле, и на теплой перине.
А Илайна долго сидела у мерцающего маленькими искорками ночного костра. Она смотрела на бесконечно звездное небо, такое близкое в этих горах, загадочное, другое, не засвеченное яркими огнями ночного города. Она думала о том, что в суете городской жизни люди совсем забыли, как выглядит звездное небо. Они стали прятать глубоко внутри доверчивость, открытость и простодушие, ставя непроницаемую стену из лицемерия, лжи и недоверия.
Илайна сама была такой, там, в том мире. А тут, среди неприступных гор, великолепных лесов, долин, благоухающих нежнейшими ароматами, ей было так трудно привыкать заново к детской искренности, наивности и простоте отношений.
Перевалило далеко за полночь. Костер потух. Круглая белая луна светила ярко среди рассыпанных в черном небе звезд. Прохладный ветерок овевал свежестью, принося с собой ароматы трав и цветов. Все окружающие тени потемнели и стали четкими. Дальняя гряда гор на востоке как — будто приблизилась, но стала еще таинственнее и мрачнее. Илайна невольно поежилась, осторожно разбудила Мираи, тронув ее за плечо. Они полезли в палатку, где лут Беспардон давно уже спал и видел свой десятый сон.
XIX
Когда Илайна проснулась, рядом не было ни лута, ни кошки. Ярко светило солнце. Беспардон уже накипятил воды, приготовил завтрак. Мираи набрала душистых трав для Пруста, целый мешок жириники и охапку цветов. Желтые, голубые и бледно-розовые соцветия в руках Мираи превращались в круглые душистые коврики, которые Пруст развешивал по стенам.
За завтраком Илайна обратилась к луту:
— Я хочу пойти к горам, — она указала на восточный хребет. Сейчас при ярком дневном свете он выглядел очень красивым со своими изумрудными склонами. Отсюда сверху были хорошо видны лесистая часть гор и маленькие зеркальца озер, сверкавшие между деревьев.
— Я с тобой, — воскликнула Мираи.
— Пойдем все вместе, — кивнул головой Беспардон, — Будем первыми, кто ступил на землю дальше Восточной гряды. Может найдем там еще какую каменную пещеру. И тогда я точно назову ее твоим именем, Илайна.
Здесь было принято, если кто из лутов первым находил какое-нибудь стоящее место, будь то озеро, речка или большая пещера, нашедшему давалось право дать ему имя.
Илайна сердилась на лутов, каждый раз обнаруживалась гора Илайна, озеро Илайны или, например, Илайнова Круча. Тогда она говорила лутам: «Я запрещаю вам использовать мое имя. Скоро все здесь будет называться одинаково. Давайте подходить творчески, есть столько красивых слов и имен!»
Луты ворчали, обижались, но соглашались. Потом долго выбирали названия. Так всеобщими усилиями рождалась книга географических мест и названий Лутландии. Ее вела Дита. Она своим красивым круглым почерком заполняла листы этой книги. Карту рисовал Кент, он лучше других ориентировался в горах, как свои четыре пальца знал все закоулки Лутландии, с каждой новой вылазкой раздвигая границы страны. Поэтому чаще всего именно ему, как первооткрывателю, выпадала честь дать имя новому месту. Но большой фантазии у него не было, поэтому названия давали на собрании все вместе.
— Ты же позволишь мне назвать ее твоим именем, а, Илайна? — лут наклонил голову и хитро посмотрел на девушку.
— Посмотрим. Если только это будет самая большая и самая ужасная пещера во всей Лутландии, — таинственным низким басом сказала она и все засмеялись.
— У меня даже дух захватывает от того, что я раньше Кента, да и вообще раньше всех, побываю на восточных горах. Я скажу ему — Пардон, Кент, подвинься, но сегодня я ваш герой! Дита, слушай и записывай, что я придумал. Вот так!
— Надеюсь, что мы найдем много удивительных мест и тебе придется попыхтеть, придумывая им имена.
Они по тропинке спустились в лощину, заросшую кустарником и низкими деревьями, ивняком и тамариксом. Потом тропинка запетляла к востоку и начался подъем.
— Беспардон, посмотри, какая живописная лощина осталась позади, — Илайна оглянулась на простершееся внизу зеленое море, — Тебе предоставлен шанс — дать ей название.
— Пардон, не вижу ничего живописного, ни камня, ни пригорка, одна только зелень кругом, куда ни посмотри, даже в сон начало клонить от такого однообразия.
— Сонная Лощина! — воскликнула Мираи.
— Точно, лучше не придумать!
Путники долго поднимались. Тропа пропала. Они шли по склону горы, усеянному мелкими и крупными булыжниками. Кое-где скудными кучками встречались тимьян и бадан. Одинокими стеблями тянулись к солнцу горные камыши.
Солнце начало припекать. Илайна и Беспардон скинули куртки и несли их в руках. Мираи, по-прежнему, не чувствуя усталости, прыгала по камням. Она убегала далеко вперед, потом возвращалась, неожиданно появляясь то справа, то слева.
Вскоре они остановились на плоской вершине одной из скал. Начиналась Восточная Гряда.
— Нужно отдохнуть, — сказала Илайна, оглядев беспорядочно лежащие повсюду крупные валуны, — Тут отличное место для привала, и тень есть и от ветра можно укрыться.
— Одни горы кругом, — лут смотрел на восток, — И они выше, чем наши. Что-то мне не хочется туда забираться, пардон.
— Отдохнем, потом двинемся, — сказала Илайна, — можешь остаться здесь с вещами, а мы с Мираи быстро поднимемся на ту высокую гору и посмотрим, что же там дальше. Неужели одни горы?
— Смотрите, здесь норка! Уютный Привал! — подала голос Мираи. Она куда-то исчезла. Потом из земли показалась ее голова, — Здесь ход, идет вниз, он узкий, но пролезть можно.
Беспардон поспешил к лазу. Вскоре он вылез оттуда и, недовольный, отряхнулся.
— Совсем не уютная норка. Темно и мрачно, разве что мешки и одежду спрятать.
— Только интересно от кого? Думаю, здесь на многие тысячи миль нет ни одной живой души, — Илайна вскинула бинокль и долго глядела вдаль, на восток, — Я вижу горы. Они простираются далеко, но не до самого горизонта. Мне кажется, там равнина дальше. И, кажется, грозовые облака. И норка нам может пригодиться, если эти тучи придут сюда.
Илайна была права насчет грозовых туч. В этих местах часто бывали дожди. А вот насчет того, что они здесь одни — нет. За путниками давно уже наблюдала пара глаз, спрятанных под большим капюшоном серого плаща.
Мао
I
Маленький приволжский городок опустел. Стояли жаркие дни начала июля. Выходные все старались проводить дома. Потому что жара, потому что близкие рядом. А он остался один во всем доме.
Дом его большой, каменный. Он сам сложил его по кирпичику. Любовно лепил по собственному проекту. Мечтал, как счастливы будут в нем он и его семья.
Среди ночи Мао вдруг проснулся. Он резко поднялся с постели, сел. С одеяла на пол упала книга.
В последнее время он спал в холле у лестницы, ведущей в подвал. Как-то так случилось, что в уютной розовой спальне, на огромной кровати, ему не оказалось места рядом с женой. Постепенно в холл переместились его книги, старый круглый будильник и почти весь его гардероб. Все те вещи, которые, по мнению жены, не вписывались в интерьер.
Старый диван заскрипел и облегченно вздохнул. Мао казалось, что даже мебель в этом доме указывает на то, что он лишний здесь со своими потрескавшимися от работы руками, постоянно пыльной и грязной одеждой. Всем своим грубым мужским естеством.
В этом доме царила женщина. Его всегда чистенькая опрятная жена. Мао любил жену и двух дочек. Он любил чистоту и уют своего дома. Иногда он сам чувствовал неуместность своего присутствия. И совсем не винил жену. Он соглашался с ней, и начал оставлять рабочую куртку на улице, на гвозде у входной двери, а обувь под крыльцом.
Потом в подвал переехал старый холодильник, микроволновка и электрическая плитка. Мао обедал и ужинал там, наскоро разогрев еду, и снова брался за работу. Они только завтракали вместе. Потом каждый уходил по своим делам.
Мао спускался в подвал, а его жена куда-то убегала. Она не очень любила сидеть дома. Сначала он интересовался ее делами. Но, получая всегда односложные ответы, перестал раздражать жену своими расспросами.
Его отдушиной была работа. Мао любил свое дело. Он занимался скульптурой. Разной. Но больше всего он любил работать с металлом. Ему нравилось ломать характер непокорного железа и видеть, как под его руками куски металлолома превращались в произведения искусства.
К Мао часто приходили местные жители, сначала соседи, а следом и вовсе незнакомые люди. Каждый просил помочь. Кому-то запаять прохудившийся чайник, иной просил отремонтировать замок или склеить глиняную вазу. Он за все брался, никому не отказывал.
Как-то Мао сконструировал и собрал для одной старушки механизм для сбора вишни. И ей же он однажды подарил самодельный косточковыдавливатель. От денег Мао отказался, но вишневое варенье с удовольствием принял.
Слава о Мао, как об удивительном мастере, прокатилась далеко за пределы поселка. Из соседних сел шли к нему люди. Любая сломанная или ветхая вещь в руках Мао приобретала новую жизнь. Вскоре в народе его стали называть Мастером. Люди были благодарны ему. Семья Мао ни в чем не нуждалась. Но многим Мастер помогал просто за доброе слово.
II
Мао посмотрел на стоящий на шкафу будильник. Без четверти три. Он хотел пройти в комнату и взглянуть на спящих детей, но потом вспомнил, что еще с утра все уехали. Жена увезла дочерей к матери в соседний поселок.
Сна совсем не было. Он спустился в подвал. На постаменте, укрытая простынью, стояла его скульптура. С некоторых пор мастер возвращался к ней, что-то менял, что-то подправлял. Хотя любой художник посчитал бы это излишним. Но Мао тянуло к статуе, и работая с ней, он умиротворялся.
Мастер ваял свою жену. Хотел ей сделать подарок на день рождения. Он откинул покрывало. «Красавица моя», — подумал Мастер и погладил статую по отчеканенному блестящему плечу. Металлическая красавица стояла, чуть склонив голову. В руках изящная сумочка с замысловатой пряжкой.
Осталось несколько штрихов, чтобы придать статуе законченный вид. Мао подумал, что было бы неплохо приварить немного деталей к юбке, тогда ему удастся создать эффект развевания на ветру. Его скульптура будет стоять в саду, как живая.
Искры летели во все стороны. Мастерская то освещалась голубым светом, то снова погружалась в темноту. Тени, испуганные яркими вспышками сварочного аппарата, вновь окружали Мастера и его красавицу.
Подвал был большим, но он скоро накалился от огненных брызг. Мао откинул защитную маску и вытер пот с лица. Его статуя стояла в полумраке и, казалось, это — настоящая живая женщина.
Мастер любил работать в темноте. Лишь тусклый свет лампочки над дверью освещал мастерскую. Мао оглядел свою работу. Она была прекрасна. Можно было подумать, что статуя из податливой теплой глины. Платье развевалось под порывом легкого ветра, неуловимая иллюзия движения в волосах, руках, во всем образе. На лице нежная задумчивая полуулыбка и взгляд, совсем живой, смотрящий вдаль. Мао подумал, что статуя получилась более одухотворенной, чем живой оригинал. Потом отогнал эти мысли.
Иногда они ссорились с женой. И почти всегда эти ссоры были связаны с деньгами. Мао не понимал, чего не хватает. Шкафы ломились от одежды. Сама она ходила, увешанная золотыми украшениями, словно новогодняя елка. С последнего крупного заказа одного бизнесмена он купил супруге недорогой, но вполне приличный автомобиль. Дети учились в хорошей частной школе. Дом был напичкан дорогой электроникой и бытовой техникой. И еще, она не любила его посиделки с друзьями. Говорила, что до добра они не доведут. Мао соглашался. Он понимал, что она права.
Мужчина еще раз критически осмотрел статую. Осталось чуть подправить детали. Он решил сделать пряжки на туфлях менее массивными. Еще нужно покрыть фигуру лаком.
Мао тщательно, почти нежно, укрыл статую простыней. Он не боялся, что жена увидит этот уготованный ей сюрприз. Ева никогда сюда не спускалась. Поначалу он даже обижался на нее. Ему нравилось, когда раньше она сидела рядом на маленькой табуретке и наблюдала за работой. А он рассказывал ей о той или иной технике литья.
Что случилось между ними? Какая кошка пробежала? Мао задавал себе эти вопросы, но не находил ответ.
Художник проработал в подвале почти пять часов, но усталости не было. Часы, проведенные в мастерской, пролетали незаметно и словно питали его энергией. Еще один день Мао пробудет в одиночестве. Потом, наконец-то, приедет жена с детьми. Несмотря на ссоры и недомолвки, он скучал по семье. Ему не хватало детских криков в доме, ворчания второй половинки, которое он называл воркованием. Вопреки бытующему мнению о творческих натурах, о художниках, он не любил оставаться один.
III
Весь следующий день Мао слонялся по дому. Работа не клеилась, и он решил дать себе выходной. Весь день провалялся с книгой, не утруждая себя приготовлением полноценного ужина, так, перекусил тем, что нашел в холодильнике. Вечером в дверь постучали. На пороге стоял Натан, приятель, живущий по соседству. Он сверкал своей обычной добродушной улыбкой:
— Слышал, твоя, — он изобразил рукой змею, — Уехала. Решил поэтому забежать к тебе и поддержааать.
С этими словами он достал из бокового кармана бутыль с темно-бурой жидкостью. Добродушный крупный сорокалетний мужчина с намечающимся животиком, Натан, всегда был в отличном настроении, за словом в карман не лез, вечно шутил и балагурил. Мао любил его. Тем более они росли по-соседству и с ранних лет дружили. Мао обрадовался приходу приятеля.
— Привет, заходи.
— Ну что, затворник, опять тебя бросили? Я как-будто чувствовал, что скучаешь без меня.
Они спустились в подвал. Натан быстро соорудил на верстаке закуску. Откуда-то появились соленые огурцы, смачные куски сала, хлеб и отварная картошка. Друзья сели на табуретки.
— Ну что, брат, — мужчина взял в руки стакан, — Я всегда так рад встрече с тобой. Но в последнее время ты совсем пропал. Где пропадаешь? Понимаю, что работа, семья — это важно, но друзей не стоит забывать, — с этими словами Натан приобнял друга за плечи.
— Согласен с тобой полностью, но пойми, — Мао обвел рукой вокруг, — вот это все не отпускает меня.
За разговором приятели не заметили, что за окном уже давно стемнело. Они слегка захмелели, и уже собрались было распрощаться, как вдруг Мао воскликнул:
— Погоди! Ты должен обязательно это увидеть! Ты должен увидеть!
Он повел заинтригованного друга вглубь мастерской. Туда, где на постаменте стояла статуя. Там было полутемно и Мао прихватил небольшой ручной фонарь.
Он повесил фонарь на стену так, чтобы он освещал фигуру сверху, потом торжественно стянул покрывало. Еще более таинственная и притягательная под светом фонаря перед приятелями предстала красавица. После минутного замешательства Натан, наконец, смог, немного заикаясь, выговорить:
— К-кто эта богиня?
IV
Каждый художник в той или иной степени эгоцентрик. А иначе он не смог бы творить. Мао был погружен в себя и очень часто не замечал самых простых вещей. Особенно, когда был поглощен новой идеей. Для него это становилось единственно важной вещью. Он замыкался в себе, полностью уходил в работу. При всей своей любви к окружающим в эти моменты существовали только он, его чувства, его эмоции, голоса внутри. Он переставал замечать чередование дней и ночей. Бытие превращалось в один сплошной поток самосозерцания и творческого озарения. С великой досадой Мастер выходил из потока. Он не любил, когда его отрывали от работы для решения каких-то насущных нужд и проблем. Он становился зол и невыносим.