За этой дверью странные истории

День одиночества

— А, мистер Грант! Присаживайтесь. Помнится, на прошлой неделе мы вели с вами весьма любопытный спор о предметах настоящего счастья. И прошу, давайте без этих ваших сальных шуточек о том, что счастье познаётся в проведённых с моей сестрой вечерах, иначе я самолично постараюсь придушить вас как можно скорее. Отлично. Присаживайтесь, мистер Грант, присаживайтесь. Так вот, как вы знаете, в начале этой недели я имел удовольствие приобрести поместье старого Шмеллера, почившего не так давно. Того самого, верно. Казалось бы: старый ворчун ненавидел весь белый свет, однако же к концу своей жизни вдруг вообразил себя филантропом. Всюду являлся в благом расположении духа, сорил деньгами, чего с ним на моей памяти за всю жизнь никогда не случалось. Спросите, почему? А вот на предмет этого-то я и позвал вас сегодня разделить со мной бутылку прекрасного бренди. Итак, мистер Грант, передо мной дневник того самого Шмеллера, который прольёт свет на события, послужившие толчком к изменениям в жизни старика, и которые, надеюсь, расставят точки в нашем споре о предметах настоящего счастья. Прошу, не торопитесь! Вчитывайтесь внимательно, чтобы понять, что же на самом деле произошло.

***

Решил, что эта запись в начале всей истории позволит мне помнить о том, что нижеописанное никоим образом не является ложным или выдуманным; не может быть плодом моего воображения или результатом увиденного во сне. Хоть я и сам с огромным трудом готов поверить в случившееся, сомнений не остаётся: всё произошедшее реально и не поддаётся никаким объяснениям. Что ж, надеюсь, если кто-то это прочтёт, ему эти строки послужат добрым примером.

Июнь, 17-е.

Имел неудовольствие проснуться в пренеприятнейшем расположении духа. Всю ночь эти болваны из Вестминстера орали под окнами. А сколько раз я крикнул Бесси, этой чертовке, чтобы она вызвала полисмена? Прислуга всё больше вызывает раздражение, лают на узел, в то время как стоило бы проявить чуть больше заинтересованности в обыкновенных делах, требующих внимания. В моих делах, чёрт возьми! Ну где же они?!

Кое-как поднялся с кровати. Не представляю себе ни малейшей причины, по которой я должен делать это самостоятельно! А теперь представьте себе: ни одна из этих плутовок не отзывается. Даже Саймон, будь он неладен, не реагирует на звонок. В самом деле, что они о себе возомнили?

Нет, это уже не просто неуважение, это произвол! Проклятье, ни одного слуги в доме! Всех как ветром сдуло. Похоже, нынче ни одной паршивой собаке уже не нужно жалованье, но будь по их воле: если хотят ошиваться в Уайтчепеле, якшаться с ворами и проститутками, я их отговаривать не стану. Видит Бог, я дал им всё, что было нужно, но они плюнули мне, старику, в лицо! Пусть убираются ко всем чертям!

***

— И что же счастливого вы находите в этих строках, мистер Джонс? По мне, так старикашку бросили, и поделом — никогда ещё не видел столь вредного прохвоста, который, к тому же, по заверению некоторых влиятельных господ, состояние своё сделал на чистом обмане. Что вы говорите? Читать дальше? Что ж, возможно, вы и правы, что нам для этого понадобилась целая бутылка бренди.

***

Я в невероятнейшем смятении. Нет, в ужасе! Пишу спустя время после того, как вернулся с прогулки. Кое-как управившись с гардеробом, я едва сумел повязать шейный платок. Руки ни к чёрту, да и зрение подводит. Не так уж важно, что обо мне могли сказать другие, однако не хотелось привлекать к себе лишнего внимания, так что вертелся у зеркала добрый час, что, откровенно говоря, почти лишило меня сил и желания выходить наружу. Однако, так как Саймона в доме не оказалось, вызвать мальчишку-посыльного придётся самостоятельно.

Выбрался на улицу. Вообразите: тишина и спокойствие! Я хотел лишь крикнуть, чтобы пройдоха с конца улицы поспешил за сообщением, но не успел и рта открыть. На меня нахлынуло невероятнейшее умиротворение. Никто не шёл мимо, не имел наглости заговорить со мной, забивая мою и без того нагруженную голову своей пустой болтовнёй; двуколка не шумела колёсами по мостовой, маленький засранец Вилли не кричал о свежих новостях и необходимости приобрести у него газету за пенс. Старая карга Куолли не выскочила при моём появлении и не начала в очередной раз утверждать, будто бы мне необходимо взять в жёны её давно состарившуюся дочь, так и не познавшую мужской ласки. Коварная мегера!

С трудом добрался до Грин-парка. Каково было моё удивление, что за всё время моего пути я не встретил ни единой души? Знаете, что самое странное? Когда я всё-таки оказался на скамейке в парке, на которой по обыкновению своему подкармливал голубей, чтобы они как можно скорее с полными животами полетели в сторону дома Фрэнсиса, их-то я и не увидел! Ни единого голубя! Ни единой птицы! Весь Лондон будто бы замер в этой пронзительной тишине.

Тогда мне стало страшно. Действительно страшно. Я, как мог, побежал обратно в дом, рискуя оказаться без чувств прямо посреди проезжей части. Однако эта мелочь едва ли заботила меня, как и не заботило то, что в приступе страха я потерял свой шейный платок, и кому-то, кто осмелится подобрать его, может несказанно повезти продать сие индийское творение за кругленькую сумму. Однако же, какая глупость! Кому? Улицы Лондона были мертвы!

***

— В самом деле, мистер Джонс? Если вы находите забавным то, что я трачу время на столь явное сочинение в поисках ответа на предмет нашего с вами спора, боюсь, что даже бутылка бренди не скрасит моего вечера. Читать? Ох, позвольте, при всём моём уважении... Хорошо. Я дочитаю, но только ради нашей с вами дружбы.

***

Едва ли я смогу объяснить то, чему стал свидетелем. Последние несколько часов, пока солнце клонилось к западу, я только и делал, что молился. Молил Господа о том, чтобы он вернул всех жителей славному Лондону. Молил о пощаде, ведь мне невероятно страшно думать о том, чтобы умирать в одиночестве. Наконец, когда я остался совсем без сил, решил сделать эту запись, прежде чем отправиться во владения Морфея. Есть ли хоть малая вероятность, что всё это лишь сон? Живой, практически настоящий, но всё же сон.

Июнь, 18-е.

С трудом разлепил глаза. Не задёрнутые мной шторы ответили на застывший на губах вопрос: произошедшее вчера более чем реально. Хотелось заплакать, но я совладал с собой и, опускаясь с кровати, случайно задел колокольчик. Отбросив ненужную вещь, постарался подняться, только ноги после вчерашних молитв едва держали старческое тело, и я рухнул на пол, больно ударившись коленями при падении.

И вот, когда я уже готов был остаться в этом положении и прощаться с жизнью, я услышал чьи-то шаги на лестнице. «Герр Шмеллер!» — возопила Бесси, и тут же раздался голос Саймона: «Герр Шмеллер, я сейчас!». Буквально через минуту дверь была открыта, и мои добрые слуги оказались рядом. Тут же подняли меня и уложили в кровать. Бесси и другие девочки делали всё, чтобы мне было комфортно. Накормили, подоткнули одеяло, добавили немного углей, потому как старые кости ломило от холода.

И я не сдержался. Принялся рыдать, как младенец, прямо у них на виду. Признаюсь, я и сам испугался своих чувств, но вот они были просто шокированы. Возможно, постеснялись узнать, что же стало причиной моего такого поведения, однако я и сам раскрыл её. Благодарил их, всячески выказывал радость от того факта, что именно они являются моими самыми близкими людьми, а также от того, что они ЯВЛЯЮТСЯ. Они есть в этом мире, и я не одинок!

Разве не писал я ранее, что был счастлив? Забудьте! Вот оно, истинное счастье! Несмотря на всё, что я совершил за свою столь долгую жизнь, несмотря на все те гадости, которые наговорил своей прислуге, они оставались рядом. Даже невзирая на столь малое, как оказалось, жалованье, что я платил им. На то, как ужасно я обошёлся со старой Хильдой, прослужившей мне верой и правдой пятьдесят лет, выгнав её на улицу. Всё равно они терпели меня и помогали мне. И я завершаю эту запись с улыбкой на лице, зная, как много ещё предстоит сделать, чтобы оставаться счастливым.

***

— Хотите сказать, вы и правда верите описанному старым Шмеллером? Но позвольте, разве не похоже всё это лишь на помутнение рассудка? Как не важно? В самом деле? Что же, похоже, наш спор всё-таки придётся продолжить. К сожалению, бутылку мы уже приговорили. Как думаете, не откажетесь от ещё одной? Да-да, я того же мнения. Люси! Подайте ещё бренди! Ночь, учитывая сложность предстоящей дискуссии, будет долгой. Что ж, приведите ваши аргументы, мистер Джонс.

Минус первый

Дом у нас достаточно большой: пятнадцать этажей. Жильцов, соответственно, тоже много — по десять квартир на этаж. Сто пятьдесят семей. Кто-то вроде меня жил в одиночку, но, насколько мне известно, было нас таких раз-два и обчёлся. Уж я-то точно был окружён сплошными стариками: во всех квартирах на этаже жили пенсионеры, которым постоянно что-то не нравилось. Громкая музыка? Маленький ремонт? Работающий поздно вечером телевизор? Чёртовы старики постоянно портили жизнь своим нытьём, и я, признаться, люто ненавидел их.

Дважды в день я заходил в лифт, нажимал либо единицу, спускаясь вниз, либо семёрку, поднимаясь наверх. Седьмой этаж, если честно, был неудачным не только из-за жильцов — он, как и тринадцатый, постоянно являлся намазанным мёдом для различной шпаны, предпочитающей развлекаться в подъезде, а не на улице или у кого-то в квартире. Так что вляпаться в лужу мочи или свежей блевотины было проще простого. А это становилось ещё одним поводом для вечного ворчания проклятых соседей. Конечно, страдал и сам лифт.

Вот и на этот раз, когда я собирался спуститься вниз, чтобы сбегать в магазин, лифт ехал слишком уж долго. По обстановке в подъезде я уже примерно представлял, что меня ждёт. И действительно, когда двери открылись, кабина внутри была разрисована всевозможными сатанинскими символами, от которых бабульки, скорее всего, поспешили бы встретиться с Богом, чтобы рассказать ему, до чего дожили там, на земле.

Если граффити я ещё мог пережить, то опалённые и залепленные жвачкой кнопки лифта — нет. Перспектива надавить на резину, которая побывала у кого-то во рту и теперь распространяла бактерии по поверхности несчастной кнопки, не слишком радовала. Но наличие оной заставило меня обратить внимание на необычную вещь, которой ранее я никогда не замечал.

Прямо под цифрой один, которая сейчас была измазана чёрт знает чем, находилась блестящая и сияющая чистотой кнопка, вызывающая ряд вопросов. Во-первых, настораживал её внешний вид: абсолютно нетронутая, будто натёртая воском для увеличения вероятности быть замеченной. Во-вторых, и это самое главное: обозначение «минус один».

В нашем доме отродясь не было подвала. Точнее, был, но вход в него находился с другой стороны от подъездной двери и ключами заведовал только неприятный управдом, с которым лучше бы не сталкиваться. А такой, чтобы в него можно было спуститься на лифте — нет, никогда. Так откуда в лифте взяться новой кнопке, ведущей чёрт знает куда?

Учитывая, что выбора у меня особо не было: либо отправиться вниз на своих двоих, обходя обоссанные ступени всеми возможными способами, либо поехать неизвестно куда и подняться на один этаж повыше, решение казалось мне очевидным. И, не задумываясь, я нажал на кнопку, приготовившись отправиться на минус первый этаж.

Электронное табло сверху вело обратный отсчёт. Никто из соседей не захотел присоединиться к моему путешествию, так что ехал я в гордом одиночестве, наблюдая за тем, как цифры сменяют друг друга. Вдруг, добравшись до первого этажа, лифт остановился. Двери открылись, выгоняя меня наружу. Я разочарованно выдохнул: вот и вся тайна. Однако кнопка продолжала блестеть, так и приманивая к себе, как бы прося: «Ну, чего ты ждёшь? Нажми на меня».

С трудом отогнав пошлые мысли, которые полезли в голову после того, как я представил, что это шепчет мне на ухо грудастая красотка с третьего этажа, я всё же ещё раз ударил пальцем по кнопке. Ничего. Ещё раз. Двери лифта закрылись. Просто закрылись, как обычно делают, когда ожидают дальнейшей команды. Я нетерпеливо принялся безостановочно жать на кнопку, желая добраться-таки до подвала. Словно в ответ на мою настойчивость, слабый голубоватый свет лифта моргнул, а затем сменился на жуткий красный, будто лампу залили кровью.

Лифт медленно поехал вниз. Настолько медленно, что я уже сто раз успел передумать, вляпавшись во что-то склизкое, пока тыкал кнопку раскрытия дверей. Ноль реакции. Мы продолжали двигаться вниз, ко всему прочему добавился жуткий лязг, будто механизмы лифта состарились на сотню лет и столько же не смазывались. В подтверждение этому стены лифта стали рыжеть, как будто время шло столь стремительно, что коррозия пожирала металл со скоростью, превосходящей любые мыслимые величины, хотя двигались мы всё ещё еле-еле.

Я почувствовал, что меняюсь и сам. В лифте не было зеркала, чтобы оценить мою новую внешность, но по своим рукам я мог прекрасно понять, что состарился. Причём на добрые полвека: кожа сперва стала морщинистой, а затем дряблой, как это бывает у стариков, и обвисла, угрожая соскочить с конечностей. И без того тонкие пальцы превратились в скелет, обтянутый тонким серым пергаментом. Старческие пятна покрыли руки то тут, то там.

Я хотел было звать на помощь, стучать по стенкам лифта, чтобы кто-нибудь обратил внимание и нажал злосчастную кнопку вызова, но быстро сдался: сил уже ни на что не хватало. Начало клонить к полу, позвоночник буквально сворачивался дугой под тяжестью лет, проносящихся мимо меня. Уж не знаю, как можно было определить настоящий мой возраст, но точно я мог сказать только одно: если постарею ещё немного, то вовсе рассыплюсь прахом прямо здесь, в этом дьявольском лифте.

И он, словно услышав мои мысли, остановился. Кроваво-красное освещение сменилось голубоватым. Двери открылись, и я увидел первый этаж нашего подъезда абсолютно таким же, каким он был всегда. Подумал даже, что всё это просто наваждение и игра воображения, да только вот едва смог сделать шаг — ноги не слушались.

— Дедушка, вам помочь?

Маленькая девчушка лет пяти подскочила к лифту и выжидающе смотрела на мои попытки выбраться из кабины. Тут же подошла её мать, озабоченно оценивая ситуацию. Ей явно не нравились мои потуги. Я хотел ответить, но смог только прохрипеть что-то невнятное. Силы практически оставили меня, и я упал, полностью сокрушённый навалившимися сверху годами. Послышался сухой треск, где-то в районе бедра почувствовалась острая боль, словно кто-то взял дрель и начал сверлить мои несчастные кости.

Женщина ахнула, с воплями и причитаниями принялась прыгать вокруг, пока её маленькая дочь разглядывала моё искажённое болью лицо. Приехала скорая, меня забрали в больницу, и вернулся я пару дней спустя. И знаете что? Хватило лишь нескольких дней пожить в своей квартире, чтобы понять, что вокруг меня поселилась одна лишь молодёжь.

Каждый день я слышал грохочущую музыку. Каждый день наперебой шумели телевизоры. Груднички орали, соревнуясь в объёме лёгких. Кто-то, совершенно не стесняясь, играл на электрогитаре, причём так отвратительно грязно, что уши сворачивались в трубочку. Подъездные посиделки не прекратились, а стали только масштабнее, громче. Ежедневно за дверью раздавались гомон голосов и звон стеклотары. Казалось, будто все мои соседи там же, на лестничной клетке, устраивают одну большую всеобщую попойку и пытаются свести меня с ума.

По ночам, когда всё-таки подъезд спал, я с трудом добирался до лифта. Нажимал на кнопку вызова и ждал, когда двери откроются. Заглядывал внутрь, смотрел на панель этажей. Пересчитывал: всего пятнадцать кнопок, ни больше, ни меньше. Злосчастный минус первый этаж больше не появлялся.

Так прошло несколько лет. Я стал совсем плох, соседи не прекращали своих попыток свести меня с ума и считали самым противным и ужасным дедом из всех существующих, поскольку я то и дело жаловался на шум в полицию. Однако вскоре даже полицейские прекратили обращать внимание на мои жалобы, устали от ежедневных выездов. Да и толку, надо сказать, не было никакого: они приезжали, грозили самым громким пальцем, а затем уезжали, не вправе делать что-то большее.

А я продолжал, кое-как скрипя колёсами кресла, добираться до лифта, чтобы в очередной раз убедиться в том, что заветной кнопки, которая могла бы вновь отправить меня через треклятую машину времени, в лифте не было. Память уже подводила, и в какой-то момент я перестал понимать, действительно ли был когда-то молодым и действительно ли состарился, отправившись на минус первый этаж. Теперь казалось, будто бы всю свою сознательную жизнь я провёл в этом немощном теле.

Однажды, когда я вот так сидел возле лифта, в сотый раз нажимая кнопку вызова и заглядывая внутрь, уже и сам не зная зачем, появилась маленькая девчушка. Я почти сразу вспомнил это лицо, то самое, которое увидел первым, когда лифт выплюнул меня в тот раз. Только сейчас ей было уже около десяти. Надо же, как быстро идёт время. Девочка улыбнулась, вызвала лифт. Закатила меня внутрь. Я вдруг увидел, что она опускает палец на кнопку, которой не должно было быть здесь. Цифру «шестнадцать». Я хотел было возразить, но она сказала только: