За этой дверью странные истории

Судьбы плетение

Костлявые пальцы, уже не те, что раньше, медленно переплетали нити, то и дело задерживаясь на узлах, чтобы проверить, в правильном ли месте они образовались. Пока что всё шло довольно хорошо, если не считать маленькую зацепку в самом начале. Но убирать её не имело смысла: дальше шло как по маслу, а значит, она максимум доставит кучку обычных житейских проблем.

С книжной полки, отправив в полёт несколько древних фолиантов, спрыгнул Кысь. Видимо, проголодался. Потянувшись, громко щёлкнув при этом оголёнными позвонками, Кысь обнажил острые когти и принялся натачивать их о ножку кресла, в котором она сидела, сопровождая это безобразие прерывистым мурчанием, сопоставимым по звуку с автоматной очередью.

— Я тебе, зараза такая! — рука отпустила нить и щёлкнула кота по лбу, наполняя комнату глухим ответом пустого черепа.

Кысь тут же попытался ухватить её за палец, но, увидев, что тот снова закругляется, чтобы отвесить очередной щелбан, поспешно ретировался на кухню. Через секунду оттуда послышался грохот посуды и неистовое мяуканье, завершившееся довольно мерзким чавканьем. Если прислушаться, можно было уловить даже взвизгивания несчастного грешника, который угодил коту на обеденный стол.

Она покачала головой и вернулась к плетению. Нить, которую пришлось отпустить, сейчас вяло болталась на маленьком узелке, и стоило ей снова натянуть её, как узел затянулся крепче, но сместился на несколько миллиметров.

Она остановилась. Внимательно пригляделась к положению узла в общем плетении. Чёрт возьми! Опять. Который раз она плетёт судьбу этого человека? И который раз что-то идёт не так?

С тяжёлым вздохом она выудила из-за кресла длинные ножницы, которые выменяла когда-то у Портнихи. Такие легко перерезали нити Судьбы, если уж на то была необходимость. В этот раз необходимость точно была. Такой узел, да в таком месте... Эх, бедный Пётр Аристархович. Всё тебе не везёт.

Ножницы быстро перерезали нить прямо за узлом, и плетение, теперь уже бесполезное, рухнуло на пол. Нужно чуть-чуть подождать, пока не придёт время плести новое.

***

Пётр Аристархович сегодня был очень занят. Мало того, что почти все инвесторы отказались от проекта, и теперь у компании огромные проблемы, так ещё вновь проявилась детская проблема.

Энурез, представьте себе! У взрослого мужика! И это после того, как всё детство его дразнили и издевались над ним. Прошло как-то само, однако же натерпелся Пётр Аристархович знатно.

А всему виной что? Дурацкие сны, которые он видел тогда. Страшный полуразложившийся кот с торчащими отовсюду осколками костей и единственным мутным глазом, которым он разглядывал тогда ещё спящего мальчика.

Петру Аристарховичу в детстве казалось, будто бы кот настоящий. Однако врачи сказали: «сонный паралич» и списали всё на перемежающиеся фазы сна.

Вот и пугался он этого чудовища, пока в какой-то момент не услышал во сне скрипучий голос. Женский. Она крикнула: «Кысь! А ну брысь!». И до того ему смешно было тогда, что страх пропал. Да и кот пропал, видно, послушал. А с ними пропала и детская проблема.

А теперь что? Как так случилось, что, услышав сегодняшней ночью во сне «Кысь!» и скрежет когтей, Пётр Аристархович вдруг вспомнил все свои страхи и забыл о том, как с ними справился. И вот — началось. У него. Сорокалетнего мужика.

А утром посыпались звонки. «Мы не можем иметь с вами дел». «Сожалеем но средства будут направлены в развитие другого партнёра». «Вы потеряли хватку, коллега. Боюсь, нам не по пути».

Всё, над чем он работал половину своей жизни рухнуло в один миг. Что, ну что могло послужить этому? У них на руках были все карты. Множество специалистов провели аналитические расчёты и выявили абсолютно безупречные условия для роста любых инвестиций в этом году.

И вот сейчас Пётр Аристархович мчался к зданию банка, чтобы влезть в долги и хотя бы так остаться на плаву на какое-то время.

Мобильный постоянно был прижат к уху, но слышал он только гудки: сегодня с ним никто не хотел разговаривать.

Загорелся зелёный. Пётр Аристархович побежал через дорогу, совершенно не глядя по сторонам. Гудки в трубке смешались с гудками машин, но он ни на что не обращал внимания.

Где-то в глубине сознания вновь зазвучал скрежет когтей. Он услышал противный звук: так щёлкают суставы. И сразу представил себе мёртвого кота, который приглядывал за ним своим единственным мутным глазом.

Светлые брюки сразу намокли. Шум в голове, сигналящие машины, гудки в телефоне — всё смешалось в один протяжный звук. Но Пётр Аристархович не успел даже покраснеть, как обычно это бывало с ним, стоило испытать стыд.

Не успел, потому что в следующую секунду его тело с противным звуком щёлкающих суставов и ломающихся костей отлетело с проезжей части в сторону. Кот, мелькавший в угасающем сознании, казалось, улыбнулся.

***

— Вот так, Пётр Аристархович. В который раз.

Она отложила ножницы. Нить, теряя своё прежнее свечение, медленно падала на пол вслед за остальным плетением. Жизнь мужчины таяла на глазах. Она всегда любила смотреть на этот последний миг, ждать, когда свет совсем погаснет. Затем останется только отправить это плетение в корзину и начать новое.

В этот момент с кухни пулей вылетел Кысь, опрокинув на ходу красивую античную вазу, стоявшую у двери. Ваза устремилась вниз, сопровождаемая её унылым взглядом, а Кысь, совершенно обезумевший, набросился на плетение и с громким воплем принялся играть с ним, запутывая ещё сильнее.

— Кысь! Я тебя ещё раз прибью, честное слово! Уйди!

Кот, услышав угрозу, выгнулся дугой и свирепо посмотрел на неё своим глазом. Шерсть, точнее то, что от неё осталось, встала дыбом и зашевелилась. На самом деле шевелились личинки, но Кыся это нисколько не смущало. Напротив, он был рад, что скоро они помогут избавиться от остатков ненужной плоти.

Она выхватила из-за кресла мухобойку и со всей силы приложила ей прямо по костлявому заду животного. «Мя-я-я!» — Кысь отпрыгнул, попутно врезавшись в стойку с нитями, и удрал под шкаф.

— Ох ты, сволочь трупецкая!

Она наблюдала, как катушки с нитями, повалившиеся со стойки, начали переплетаться между собой. Нина Иннокентьевна вдруг сплелась с Артёмом Сергеевичем, а Владимир Глебович — с Анной Филипповной. Какой кошмар! Так, а тут что?

Она подняла ту самую катушку. Несчастного Петра Аристарховича, которого предстояло плести заново. Вот так да! Анастасия Павловна собственной персоной. Настоящая гарпия. Характер — хуже некуда. Сколько судеб она пыталась переплести с Анастасией Павловной! И всякий раз другие катушки только иссякали, а этой особы — так и оставалась полной нитей.

Да ещё и вплелась прямиком в родственные связи. Это может быть чем угодно, но она уже подозревала, что пилить Анастасия Павловна Петра Аристарховича будет, как самая настоящая супруга. Бедный, бедный Пётр Аристархович. И ведь не разделишь теперь, придётся нити вместе плести.

— Мало ему забот, так ты ещё и эту добавил, а, Кысь? Раньше хоть бизнес был, а теперь что? Свадьба, кредиты, ипотеки, развод, распил имущества, смерть в долгах? Ну и гад же ты!

Из-под шкафа раздалось довольное «Мяу» больше похожее на звук открытия консервной банки. Она покачала головой. Подняла обе катушки, примерилась к весу. В катушке бедолаги нитей осталось совсем ничего, как бы это плетение не стало последним. Зато у Анастасии Павловны, если прикинуть, плетений впереди великое множество.

Она вздохнула и снова уселась в кресло. Катушки отправились на свои места: справа и слева от неё. Нить Петра Аристарховича сразу легла в руку и тут же завязалась первым узлом. Она придирчиво осмотрела его. Кажется, на своём месте.

Кысь хищно выглядывал из-под шкафа. Единственный глаз метался из стороны в сторону, следя за её руками. Тело прижималось к полу, готовясь к прыжку.

В тот момент, когда в студенческие годы Пётр Аристархович познакомился с Анастасией Павловной и их нити пересеклись, кот метнулся к плетению и с воинственным «Мя-я-я!!!» набросился на нити. Она только и успела, что немного отодвинуть их с траектории его полёта, но всё же разлагающаяся скотина успела зацепить когтями узелок.

***

— Настасья Павловна. Можно просто Настенька.

— Настенька! Какое красивое имя! Я, признаюсь, поражён в самое сердце. Вы так прекрасны, Настенька!

Молодая девица и не менее молодой парень стояли на крыше политеха. Он: прыщавый и в очках, с заправленной в брюки рубашкой, замызганной припоем и чёрт знает чем ещё, а она: в коротком платье, обнажающем загорелые сильные ноги волейболистки, которые сейчас так будоражили сознание молодого гения.

— Петя, ну что ты, в самом деле, — хихикнула она, — К чему петь такие дифирамбы? Ты лучше делом покажи, делом!

Она похлопала по карнизу, призывая к действиям. Уже видев подобное ранее, Пётр Аристархович знал, что Настасья Павловна любит, когда парни декламируют стихи, стоя на карнизе спиной к пропасти. Это, как он понял, неистово возбуждало в Настасье Павловне животную страсть.

Ослеплённый собственным желанием, он, не раздумывая, взобрался на карниз, дрожа всем тщедушным телом. Настасья Павловна смеялась, и открывшийся ему вид сверху на её грудь практически лишил бедолагу чувств.

***

— Кысь! Убью!

Она вскочила с кресла и помчалась за котом. Разрезанная прямо по узелку нить падала на пол. Она не заметила, что местами мохнатое чудовище всё же спасло Петра Аристарховича, если можно было так сказать. Его нить была отсечена, и катушка снова оказалась без связей.

А вот нить Анастасии Павловны в этом плетении, похоже, будет иметь ещё много различных узлов, которых ранее не планировалось.

***

На громкие крики сбежался почти весь политех. Подумали, будто началась война и кричит сирена. Сперва смотрели только наверх, в сторону источника столь чудовищного звука, однако потом увидели парня, лежащего на асфальте.

Настасья Павловна только и успела заметить, как из двери, ведущей на крышу, выскочил кот и помчался в их сторону. Она взвизгнула от неожиданности и, видимо, напугала парня. Бедный, бедный Пётр Аристархович. Но теперь хотя бы свободный.

Хоть нити и оставалось всего на одно плетение.

Где-то в море-океяне...

Закрыл глаза — пусто. Открыл — снова пусто. Не снаружи, нет. Снаружи как раз всё было переполнено: бушующее море, хотя, может, это был и океан; резвящиеся в небе чайки, довольно необычных размеров, форм и расцветок. Выдавал их только легко узнаваемый гогот, хотя откуда пришло это узнавание, я не знал. Нет, пусто было внутри, в голове. Ни одной мысли, ни одного воспоминания. Я поднял руки, посмотрел на свои ладони. Кажется, все пальцы на месте. Опустил глаза - с телом тоже порядок. Ноги двигаются, голова вертится. Прислушался к сердцебиению: "Тук-тук, тук-тук". Во всяком случае, всё ещё жив.

Я стоял на берегу, который круто уходил вниз, в бушующие воды. Птицы летали низко - над головой сгущались тучи, явно предвещая надвигающуюся бурю. Однако шуму прибоя не под силу было перебить какофонию звуков, доносящихся сзади. Я развернулся. Бушующие воды? Нет, здесь всё было гораздо интереснее: бушующий бескрайний лес, полный величественных, огромных деревьев. Все они качались под напором ветра, создавая причудливую мелодию скрипов и протяжных стонов.

Оттуда же, со стороны леса, доносился птичий гвалт — чайки им явно проигрывали. Лес начинался в каких-то нескольких десятках шагов от меня, и к нему прямо от того места, где я стоял, вела маленькая тропка. В конце тропы, у ближайшего дерева я заметил фигуру — невысокий старик в мятой рубахе и мешковатых штанах собирал снасти. Ничего такого, только удочка, сети, да ведро, похоже, абсолютно пустое. Я подошёл поближе:

— Эй, мил человек! — старик не реагировал. Тогда я встал рядом, прокашлялся, обращая на себя внимание: — Эй, старче! Доброго дня!

Он наконец поднял голову, окинул меня задумчивым взглядом. Я нетерпеливо переминался с ноги на ногу — ну что этот старый хрыч тянет? Хотел было вновь заявить о себе, но старик вдруг повернулся к лесу, вытянул руку и указал мне на тропинку, уходящую куда-то вглубь. Поняв, что больше от него ничего не добиться, я только пожал плечами и не спеша пошёл вперёд.

Стоило зайти в лес, как тут же стало темно. Не совсем, конечно, но на порядок темнее, чем на берегу. Будто день вдруг сменился вечером. Тропинка под ногами различалась легко, но вот что там, между деревьев, понять было сложно. Коричневые стволы и ветви, жёлто-зелёные шапки кустов, высокая, буйная трава совершенно невообразимых расцветок — всё это сливалось в одно большое пятно, будто бы хотело отвести от себя мой взгляд.

Идти пришлось недолго - тропинка вдруг упёрлась в старую, полуразвалившуюся хибару. Она смотрела на меня тёмным дверным проёмом. Вокруг явно не было ничего, что ещё могло бы привлечь моё внимание. Значит, внутрь. Тяжело вздохнув, будто бы впереди последний тёмный проём в моей жизни, я шагнул за порог. Раз моргнул — вдруг стало светлее. Это свет от свечей, расставленных здесь по всем углам, вдруг заплясал на стенах. Странно, что снаружи его не было видно.

Я обернулся. Упёрся взглядом в глухую стену. На всякий случай даже похлопал по ней — а вдруг у меня с головой беда? Но ладонь и правда встретила холодную, твёрдую поверхность. Из глубины помещения послышался звон — то ли стекла, то ли ещё чего. Я медленно прошёл внутрь, перед глазами появился стол, стул. Не раздумывая, сел. Напротив, будто сотканная самой темнотой, появилась фигура. Сначала она была едва различимой, но тут же обрела форму, как будто невидимый скульптор создавал произведение искусства.

И, надо сказать, девушка, появившаяся напротив, действительно была таковой. Тонкие руки, лебединая шея, полные, ярко-красные губы. Верхнюю половину лица скрывала вуаль, так что рассмотреть выражение чарующих глаз было невозможно. Она была одета в белоснежное платье, довольно странно выглядящее в этом грязном, пыльном помещении. Девушка медленно положила на стол три предмета: высушенный бутон розы; яйцо, самое обыкновенное, куриное; и маленькую церковь, явно склеенную из спичек.

Я недоумённо смотрел на них, пока девушка, наконец, не произнесла дивным, высоким голосом:

— Это на три случая. Потратишь — дальше сам.

Я хотел было спросить, какие такие три случая, но не успел и рта раскрыть: девушка вдруг исчезла, как исчез и стол, и стул. Всё растворилось в темноте, а в следующую секунду я вновь стоял перед покосившейся, полуразваленной хибарой. В руках у меня были три хрупких предмета. Ни сумки, ни чего-то ещё, куда их можно было положить. И что теперь прикажете с ними делать?

***

Снова оказавшись в лесу, с тремя предметами, предназначение которых было мне не ясно, я понял, что не успел даже узнать, куда мне идти дальше. Деревья как будто стали плотнее — смыкались кольцом при каждом моём движении. Но под ногами всё ещё была тропинка, которая привела меня к этой хибаре. Лес следил за каждым моим шагом, и, каждый раз, когда я смотрел себе под ноги, менялся. Краем глаза я замечал едва уловимые движения, и сперва мне казалось, будто бы это просто ветки качаются на ветру, но нет — то ли деревья и правда двигались, то ли я сошёл с ума.

Тропинка вдруг запетляла — такого с ней раньше не было. Я ускорил шаг и тут же пожалел об этом. Из-под земли с глухим треском вдруг выскочил массивный корень, о который я споткнулся и рухнул вниз. Предметы, которые я всё это время бережно нёс в руках, разлетелись в разные стороны. Я ожидал, что корень продолжит двигаться, или с тропинкой, а может, и с самим лесом произойдут ещё какие-нибудь метаморфозы, но ничего не дождался.

Потянулся за бутоном и случайно так сильно сдавил его пальцами, что листья осыпались. Скорее всего, я успел повредить его ещё в пути, постоянно держа в своих грубых и слегка потных ладонях, а падение на землю стало последней каплей. Не знаю почему, но меня вдруг охватила такая тоска: я попытался собрать иссохшие лепестки, но каждое моё прикосновение делало только хуже — вскоре ветер унёс последние их остатки. Сердце заныло.

Я поднял глаза: тропинка уходила дальше, но впереди вдруг замаячил свет. Кажется, она вывела меня обратно, к берегу. Подобрав яйцо и маленькую спичечную церквушку (они, кстати, были в полном порядке), я поспешил покинуть это угнетающее место. Лес, казалось, уже сделал всё, что хотел, так что не стал более задерживать меня.

Солнце, пробивающееся между деревьев, почти ослепляло. Я уже не видел, куда иду, но понял одно: я не возвращался на берег. Не было слышно шума прибоя, не гоготали чайки. Перед самым выходом пришлось зажмуриться — солнце, похоже, решило выжечь мои глаза. Я сделал ещё пару шагов и почувствовал, как по коже разливается тепло. Осторожно открыл глаза.

Передо мной простиралось огромное поле, полное пшеничных колосьев, растущих стройными рядами. Вокруг не было ни души, но это поле явно кто-то возделывал, а учитывая его масштабы — этот кто-то был не один. Окончательно привыкнув к солнечному свету, я всмотрелся вдаль, и увидел тоненькую струйку дыма, поднимающуюся в небо.

Яйцо и церквушка в руках всё ещё мешали мне, так что я решился избавиться от самого хрупкого предмета. Аккуратно разбил яйцо и выпил. Я не был голоден, но почему то, абсолютно рефлекторно понимал, что для поддержания жизни телу необходимо питаться. Спичечная церковь всё ещё мешала, и я нарвал длинных пшеничных листочков, закрутил их кольцами, соединив друг с другом, и получил что-то вроде бус. Церквушка была маленькой и лёгкой, так что в итоге у меня получился медальон — она теперь лежала у меня на груди.

До источника дыма я добрался к закату – солнце уже склонилось к горизонту, окрашивая всё вокруг в огненные цвета. На небольшом возвышении, прямо среди поля, стояла маленькая домушка, а рядом – уличная печь. Вокруг печи были разбросаны ветки, а внутри их было ещё больше – кто-то постоянно подбрасывал топливо в огонь. Я огляделся, но сперва никого не заметил, пока передо мной не оказалась маленькая фигурка. Первое, что я увидел – спину мальчугана, одетого в какие-то обноски. Но, когда он повернулся, я вдруг скривился от отвращения: лицо у него было совершенно старческое, морщинистое. Бородавки, большие и жирные, торчали тут и там. Из носа выглядывали длинные, седые волосы. Но хуже всего были зубы: несколько огромных пеньков торчали из-под нижней губы, из-за чего губа была сильно оттопырена. Зубы были абсолютно гнилыми, почерневшими.

Кем бы ни был этот… человек, он улыбнулся:

— А, дошёл наконец, — голос его был скрипучим, как у деревьев, что покачивались на ветру.

Скрипучим и шепелявым. Он осмотрел меня, увидел на шее церквушку, хмыкнул:

— Ну, дурак конечно, но всяко шансы есть.

— Я дико извиняюсь... Но кто вы? А лучше - где мы?

Страшила (так я прозвал его у себя в голове) закатил глаза и тяжело вздохнул. Он поднял несколько веточек с земли и подкинул их в огонь:

— Где-то в море-океяне, да на острове... — тут он хихикнул, как-то недобро посмотрел на меня. — Рано тебе пока. Будешь много знать... Ну, хотя ты вряд ли уже состаришься.

Страшила кривлялся, корчил страшные рожи, постоянно хихикал, подошёл поближе и ущипнул меня за ногу. Я попытался отмахнуться от него, как от назойливого комара, как вдруг он пропал. Через секунду — раз! И очутился возле печки. В зубах держал соломинку, медленно пожёвывал её и задумчиво смотрел на заходящее солнце.

— Ты, ежели будешь делать, что говорят — попадёшь, куда надо. А ежели не будешь — кукуй тут сколько пожелаешь.

— И что говорят? — перспектива куковать рядом с этим мерзким коротышкой меня не прельщала.

Я понятия не имел, куда мне идти, что делать. Раз нормальных ответов на свои вопросы я не получу — пусть хоть скажет, чего хочет.

— Здесь, — он махнул рукой на печку, — очищение твоё. Дальше только разумом и душой чистых пустят. В твоём случае, правда, и тело очищать придётся.

— Это как? — я смутно представлял себе, что он хочет, но всё же решил уточнить. Перспектива оказаться в огне мало привлекала меня.

— А вот так!

Страшила сунул руку в огонь. Посмотрел на меня. Немного подержал, пока кожа не начала плавиться, источая мерзкий запах палёного мяса. Затем выдернул руку, и, увидев отвращение на моём лице, рассмеялся.

— Да ты не боись! Делов-то, раз! И чист, аки младенец.

Меня затрясло. Я буквально почувствовал, как будут плавиться мои пальцы, какую боль я почувствую, если засуну руку в это пламя.

— А по-другому никак? — голос почти сорвался в писк.

— А как? Ты, дурак, сердце своё по ветру пустил. Душу выпил. А вера твоя, — он тыкнул пальцем мне в грудь, где висела спичечная церквушка, — мне и даром не нужна.

В голове прозвучал голос девушки в белом: "Это на три случая. Потратишь — дальше сам". Кажется, уже потратил. Два из трёх... Страшила молчал, но с ухмылкой наблюдал за мной. Я было развернулся, собирался броситься прочь, но услышал, как он тихо напевает за спиной:

— Куево, Куево, Куево-Кукуево... Ты судьбинушку подкуй или вечно тут кукуй!

Я остановился. Зажмурился. Ещё раз взвесил все за и против. Против перевешивало, тянуло к земле, заставляло бежать без оглядки, но что я мог здесь делать? Куда я мог пойти? Вдох — выдох. Не знаю, что это за место и почему всё это происходит со мной, но придётся, видимо, идти до конца.

Я бегом пустился к печке, чтобы не было соблазна передумать, закатал рукав, и, заорав что есть мочи, сунул руку в огонь. Ждал чего угодно - боли, жжения, раздувающихся волдырей, тошнотворного запаха, но ничего из этого не последовало. Только странный зуд, который шёл от кончиков пальцев до локтя. Требовательный, настойчивый, но терпимый. Я ещё немного подержал руку в огне, пока Страшила не сказал:

— Ну всё, всё, хватит. Чистый уже, опрятный. Можно и дальше идти.

Я выдохнул. И всё? Об огне теперь напоминал только непрекращающийся зуд. Казалось, он распространился по всему телу, заставляя меня постоянно вздрагивать. Я начал было чесать запястье, которое зудело больше всего, но Страшила больно ударил меня по руке.

— Сюда слушай, башка дурная. Положено тебе три совета дать. И правило есть: два из них — чушь собачья, а третий — самый правильный. Не спрашивай, не я придумал. Следовать им или нет — твоё дело.

Я слушал его, но вполуха. Зуд то усиливался, то ослабевал, но постоянно напоминал о себе. И очень сильно раздражал, но я всё же сфокусировался на Страшиле, когда он начал советовать:

— Эту штуку, — он снова указал на церквушку, — выбрось. Нет тут дела никому до твоих верований. Как к следующему придёшь — не делай того, что скажут. А когда увидишь снова ту, кто тебе части тебя отдал — беги, не оглядываясь. Всё понял?

Я слабо кивнул. Церквушку выбросить, что скажут — не делать, от девушки в белом — бежать. И какой из них верный, а какие нет?

Церквушку решил оставить. Уж этот совет показался мне самым глупым из всех, так что расставаться с чем-то, что по мнению Страшилы ещё и олицетворяет мою веру, смысла было мало. А два других совета проверять пока было рано. Солнце уже зашло, так что мы стояли и смотрели на огонь, а вокруг сгущалась тьма. Поля уже практически не было видно, а лес на горизонте и вовсе исчез. Зуд поднялся к шее, перешёл на грудь, а затем сконцентрировался в области сердца. Теперь я чувствовал его с каждым стуком, но мог только терпеть. Страшила ушёл к себе в домушку, больше не обращая на меня никакого внимания. А я так и остался дожидаться рассвета, подкидывая ветки в печь, чтобы не остаться без света и тепла.