За этой дверью странные истории

***

На рассвете, когда солнце вновь начало пробиваться сквозь веки, и мне пришлось нехотя разлепить их, я всё так же сидел у печи. Огонь давно потух: не знаю, как давно я уснул, благо ночь была тёплой и никакая живность не решила полакомиться мной. Только зуд постоянно напоминал о себе, но я старался не замечать его. Позади, кряхтя и ругаясь, из своего домика вылез Страшила. Его эти рассветы, похоже, тоже не слишком радовали. Он глянул на меня, недовольно пробурчал что-то под нос, а затем подошёл к печи и одним движением зажёг в ней огонь. Я даже не успел заметить, как он это сделал, учитывая, что внутри остался лишь пепел.

— Ты идти-то собираешься? — он бродил вокруг меня, будто примеряясь, куда лучше пнуть, чтобы я как можно быстрее покинул его жилище.

Оглянувшись, я понял, что не представляю, куда идти. На горизонте виднелся лес, из которого я пришёл раньше. Он уходил и влево, и вправо, образуя полукруг, ограничивающий буйные поля. А позади, примерно на таком же расстоянии, возвышались горные пики.

— А куда идти?

Страшила немного помолчал, задумчиво глядя на меня. По выражению лица не было понятно, действительно ли он обдумывает мой вопрос или просто делает вид.

— За лесами, за полями, да за горными хребтами... Через горы иди, — он махнул рукой в их сторону. — Что дальше — я не знаю. Не многие даже сюда доходят.

После этих слов он начал делать вид, что меня не существует, так что я понял, что, похоже, гостеприимству маленького странного человечка пришёл конец. Поправив церквушку, всё ещё болтающуюся на груди, я отправился прочь от печи и её хозяина.

— Эй, Страшила! — крикнул я напоследок. — Спасибо!

— Это не моё имя, — старичок с телом мальчишки скривился, злобно посмотрел на меня.

— А есть разница? Своего я вот, вообще не помню.

Он ухмыльнулся, но ничего не ответил, и я продолжил путь.

***

Добраться до подножия гор, надо сказать, было довольно сложно. Ухоженные поля с протоптанными дорожками в какой-то момент сменились буйной растительностью. Пришлось идти, не разбирая, что под ногами. Я постоянно слышал шипение змей, но не мог разглядеть ни одной в этой пышной траве, и, к счастью, ни на одну из них не наступил. Примерно в тысяче шагов от подножия гор, когда они возвышались надо мной, грозясь пробить острыми верхушками небо, поля закончились. Я выбрался на участок высохшей земли, рухнув на неё без сил.

Солнце, тем временем, уже пошло на боковую. Получается, путь до горных хребтов занял у меня почти целый день. Ещё немного отдышавшись, я поспешил оказаться как можно ближе к каменным великанам. Подгоняло не только время - чем темнее становилось, тем отчётливее впереди, прямо посреди скалистой породы, виднелась маленькая точка света. Может быть, костёр, а может - ещё что-то. И действительно, когда я оказался совсем рядом, показался вход в пещеру, но источником света был не костёр и не факел. Светились огромные, выше меня ростом грибы. Снаружи, у самого входа в пещеру их было немного, а вот внутри - настоящий океан света.

Я углублялся в пещеру, не видя иного пути. На самом же деле, светящиеся грибы настолько заворожили меня, что я и не заметил, как вышел к открытому пространству. Впереди простиралось озеро, не очень большое, но дальнейший путь явно пролегал через него - на той стороне пещеры виднелся ещё один проход, в котором тоже росли грибы, уходя куда-то дальше. Осмотревшись, я понял, что достиг очередного испытания - предстояло пересечь озеро вплавь. И только начал сбрасывать с себя тяжёлую одежду, как сзади услышал голос:

— Ох, и кого же занесло в мою обитель?

Обернувшись, я увидел фигуру, завёрнутую в ткани. Их было так много, что едва можно было понять, кто под ними, если бы не голос. Тихий, спокойный, но мелодичный, явно женский. Рука, появившаяся из-под вороха тряпок, не оставила никаких сомнений: ухоженная, с аккуратными пластинками ногтей, с тонкими, длинными пальцами, украшенными золотыми кольцами. Смутившись от того, что оказался перед ней без рубахи, я принялся быстро натягивать её обратно.

— Не спеши, — в голосе послышалась лёгкая усмешка, — Дай погляжу.

Она медленно подошла, коснулась рукой моей груди. Рука её оказалась холодной, даже ледяной, и я тут же вздрогнул. Правда, через секунду мне стало гораздо лучше - нестерпимый зуд в сердце, который я испытывал всю ночь и весь день, вдруг исчез. Она отошла, и я заметил, что в открытой ладони она держит маленькую церквушку. Когда она успела её снять?

— Это моё, — нерешительно начал я. — Отдайте.

Она рассмеялась:

— А как же ты собрался дальше идти, без платы? Кроме веры твоей, ничего у тебя и не осталось. Отдавай её — и ступай себе.

«Как к следующему придёшь, не делай того, что скажут», — прозвучали в голове слова Страшилы. Имел ли он в виду эту женщину? Она ли следующая? Я вдруг понял, что она лукавит:

— Как же, без платы? Я ведь только что заплатил.

Она замолчала, явно ожидая пояснений.

— Что на сердце было, ты у меня только что забрала. Вот моя плата.

Она медленно приблизилась, оказавшись вплотную ко мне. Сквозь ткань я едва мог различить очертания её лица, тонкую полоску губ, широко раскрытые глаза. Снова коснулась моей груди.

— Уверен? Если выберешь этот путь, придётся тебе узнать, что отдаёшь.

Сделка, в любом случае, не казалась выгодной. Церквушка стала какой-то родной, но и о ней я ничего не знал. Однако она, хотя бы, была со мной немного дольше, чем этот отвратительный зуд.

— Уверен. Забирай и скажи, куда идти дальше.

Она медленно скинула с головы тряпки — молодое, довольно миловидное лицо с заострёнными чертами. Глаза, такие яркие, голубовато-зелёные, смотрели серьёзно, будто хотели проникнуть в душу. Кожа её была бледна, даже синевата, вызывая неприятные ассоциации с утопленницей. Она вернула талисман обратно на мою шею, и её губы оказались совсем рядом с моими. Она прошептала:

— Что жгло тебя при жизни — забираю. Но с чем расстался — покажу.

Ледяного поцелуя я уже не почувствовал.

Меня вдруг завертело, закрутило, словно я оказался в быстро вращающемся барабане. Все краски смешались, превратившись в какое-то месиво, я ощутил, что моё тело становится практически невесомым, потерял опору под ногами. Затем раз - и всё закончилось.

Я оказался в небольшой комнате, прямо в мягком, удобном кресле. Передо мной был массивный стол, на котором были разбросаны бумаги. В дверь напротив постучались.

— Да-да, входите! — голос был моим, хотя я ничего не говорил.

В комнату вошла дама среднего возраста, в довольно странной одежде: на ней было длинное платье чёрного цвета, а на плечах лежала шкура неизвестного мне животного с огромными зубами. Эти зубы доставали чуть ли не до её бёдер и вполне могли сойти за холодное оружие.

— Прошу, помогите! Мой сын... одна я не справлюсь! Почему вы игнорируете мои сообщения!?

— Успокойтесь, дорогая... — имени я не расслышал, — всё с вашим сыном будет хорошо. Вы ведь знаете этих подростков. Решил сбежать вам назло, наверняка сейчас у кого-нибудь из друзей.

Она ещё что-то сказала, начала плакать. Но комната, как и всё остальное, начала таять. Затем я оказался в другом месте. Какая-то тёмная подворотня, в которой сложно было ориентироваться. Передо мной возникла фигура. Я не волновался, да вообще, честно говоря, ничего не испытывал. Фигура протянула что-то, завёрнутое в бумагу.

— Очень рад, что мы друг друга поняли. Это ваш гонорар.

Я взял свёрток, открыл его. Внутри находились пачки более мелких бумаг, перевязанные ленточками. Пожал протянутую мне руку, и всё снова начало таять.

Вновь появилась пещера. Я стоял у кромки озера, всё ещё держа в руках рубаху. По щеке стекала слеза, хотя я и не понимал, что увидел. Какое-то смутное чувство, что всё это было когда-то, в какой-то другой жизни. Но я не мог вспомнить, откуда. Холодные губы коснулись моего уха — я уже и забыл, что таинственная незнакомка здесь.

— Ты не помнишь, что сделал. Но жгло оно тебя, потому как ты предал самого себя. А мальчик, между прочим, умер. Из-за тебя.

Я оттолкнул её. Вдруг почувствовал гнев: что эта женщина сделала со мной!? Но в следующую секунду накатила боль. В голове что-то треснуло, сердце сжалось. Сквозь боль я ощущал какие-то обрывки воспоминаний, но не мог собрать их в единую картину, однако знал одно — я действительно предатель. Я поступился своими принципами, сделал что-то плохое, превратился лишь в свою собственную, жалкую тень. Мне стало так невыносимо грустно, что я упал на колени и заплакал. Женщина тут же подошла ко мне, положила свои холодные руки мне на плечи.

— Твой грех теперь мой. В уплату. Смой его.

И она толкнула меня в озеро. Я не мог сопротивляться, не мог двигаться. Не мог даже понять, что падал на дно, и свет от грибов становился всё тускнее и тускнее, а вода такой холодной, что конечности тут же сводило. Ощущал только, как из меня вымывалось чувство вины, как становилось легче. Закрыл глаза и погрузился во тьму.

***

Очнулся я на берегу маленькой речушки, прямо у ворот чьего-то жилища. Длинный деревянный забор не позволял пойти в обход: либо стучись в ворота, либо плыви себе обратно по течению. Я огляделся. Горы, через которые лежал мой путь, едва виднелись на горизонте. Каким образом меня сюда занесло? В голове стоял туман. Хоть я и не был в сознании последние часы, а может и дни, но чувствовал ужасную усталость. Веки были тяжёлыми, я буквально клевал носом и боялся вновь отключиться. А ещё было холодно. На мне остались только штаны да ботинки. На груди болталась уцелевшая церквушка.

На душе было паршиво. Хоть я и помнил, как озёрная вода действительно смывает с меня тяжкий грех, освобождает от ответственности, да только вот память она не смыла. То, что показала озёрная дева, навсегда отпечаталось где-то на подкорке и отзывалось болью, стоило начать думать об этом. Сделав пару шагов к воротам, я чуть было не упал на мокрую глину, так что пришлось взять себя в руки и постараться проникнуть внутрь, прежде чем я окончательно потерял бы сознание.

Подобравшись к воротам, я увидел большое железное кольцо, предназначенное для оповещения хозяев о моём присутствии. Кольцо было тяжёлым, массивным, так что ударить им о железную пластину получилось с трудом. Но и этого хватило. Ворота медленно разъехались в стороны, приглашая меня войти.

Я охнул: глазам открылся дивный ухоженный сад. Аккуратные ряды грядок проходили вдоль всего участка, выстраивая перед глазами всю палитру цветов. Сперва мне показалось, что сад, хоть и невероятно красив, всё же довольно обычен. Но, зайдя чуть глубже, я заметил, что здесь повсюду были разные странные предметы: на некоторых грядках лежали разнообразные шляпы, сапоги, варежки. Где-то цветы покрывала кастрюля, а где-то дуршлаг. Всё это было необычно, но усталость настолько одолевала, что я не решился разглядывать грядки дальше.

Ещё только войдя внутрь, я заприметил маленькую коморку в конце участка, дверь в которую была открыта. Добравшись до неё и с трудом протиснувшись внутрь, будто коморка была построена для кого-то очень маленького, я нашёл там то, что искал: брошенный в углу матрац. Уж не знаю, почему я был так уверен, что сразу же увижу его, но идея буквально пронзила уставший мозг и оказалась верной. Интуиция, не иначе. Однако думать уже было невозможно. Я упал на мягкую ткань, закрыл глаза и сразу же уснул.

Разбудил меня чей-то хохот. Я вскочил, пытаясь найти источник шума, и сразу же почувствовал, как ступни замерзают. Опустил голову вниз - ботинки исчезли. Вновь раздался хохот, только уже дальше, со стороны сада. Выскочив из каморки, первым делом я принялся разыскивать пропажу. Вот они! Сапоги были воткнуты в грядку подошвой вверх. Кому пришло в голову так глупо шутить? Я подошёл поближе и хотел было выдернуть свою одежду из земли, когда чей-то голос остановил меня:

— Я бы не стал. Ой не стал бы! — хозяин голоса снова захохотал.

Замерев с протянутой рукой, я огляделся. Шутник показался практически сразу, не выдержал, по всей видимости, моего угрюмого выражения лица. Из-за кадушки, держась за живот и похрюкивая от смеха, вывалился маленький мужичок. Именно что мужичок: одет был прилично, гладко выбрит, причёсан, но ростом едва доставал до моего колена. Может быть, его совета и стоило бы послушаться, да только вот замёрзшие ступни требовали вернуть их в тёплые кожаные сапоги, так что я схватил их и потянул на себя. В следующую секунду так и застыл с сапогами в руках. Меня замутило. Мужичок продолжал хохотать, только усиливая мой испуг.

С грядки на меня смотрели лица. Обувь закрывала их, но теперь ничто не мешало разглядеть закопанные в землю физиономии. Они застыли в жутких гримасах: рот широко открыт в безмолвном крике, глаза распахнуты. Из них, не прекращаясь, текли слёзы. Я выронил ботинки, огляделся вокруг — на грядках было множество разнообразных предметов.

— Во даёт! — мужичок продолжал веселиться.

Я подошёл к ближайшей грядке и поднял кастрюлю, которая лежала на ней. Ещё лицо. Начал сбрасывать все предметы, которые казались лишними и попадались мне на пути. Лицо, лицо, лицо. Волосы на затылке поползли вверх. Сердце забилось чаще. Холод теперь проникал в самое нутро.

— Что это?! — голос дрожал.

Коротышка вдруг оказался рядом, посмотрел на одно из лиц, утёр слезу, скатывающуюся из уголка его глаза, и накрыл шляпой, которую я сорвал.

— Это те, кто дальше не смог пройти, — он снова хихикнул. — Грезят о том, что могли бы, да не смогут уже никогда.

Я в ужасе отшатнулся. Подумал было, что он сейчас нападёт, но вместо этого он просто щёлкнул пальцами. Оказался вдруг на одной из грядок, подальше от меня. В руках вертел маленькую церквушку. Я машинально коснулся груди. Пропала.

— Эй! Это моё!

— А зачем оно тебе? Верою верую, да веры не ведаю?

Он вдруг стиснул церквушку в руках. Хрупкая поделка затрещала и осыпалась кучкой спичек. Сердце кольнуло, будто от меня оторвали последнюю часть.

— Да ты чего побледнел весь? — мужичок оказался рядом. — Отсюда другой дороги нет. Только по-настоящему поверить. А это всё пустое.

Он принялся расхаживать вокруг меня, будто примеряясь. Бубнил что-то себе под нос о глубине ямы, да о том, что слишком полноват я, и что придётся кого-нибудь подвинуть.

— Отпусти, я обратной дорогой пойду.

Мужичок остановился, пробуравил меня взглядом:

— Э, нет. Обратно некуда. Из моих садов одна дорога, да и та от тебя зависит.

— Ты ведь забрал уже мою веру, разве это не плата? — отчаянно крикнул я.

— Да разве ж это вера? Так, одно слово. Только напоминание о ней. Да и ничего мне от тебя не надо вовсе. Если поверишь по-настоящему, ступай себе дальше. А не поверишь...

Он деловито присмотрелся к ближайшей грядке, где ещё было свободное место.

— Да во что я должен поверить?!

Коротышка вздохнул, закатил глаза. Видно, не первый раз ему задавали этот вопрос.

— В себя, дурак ты эдакий! В себя!

Он снова щёлкнул пальцами. Меня вдруг подняло в воздух, чему я совершенно не мог сопротивляться. Барахтался, пытался ухватиться за что-нибудь, но всё равно остался без опоры под ногами. Подлетел к грядке. Земля вдруг разверзлась, создавая для меня подходящего размера яму. Мужичок хохотал, а я в ужасе опускался вниз. Когда я коснулся дна ямы, земля начала двигаться, уплотняться вокруг меня. Я был полностью обездвижен. Через минуту на поверхности осталась одна лишь голова.

В панике я не знал, что делать. Сердце грохотало, слёзы брызнули из глаз. Я пытался двигать руками и ногами, но земля настолько плотно сковала их, что все мои попытки казались безнадёжными. Тогда я зажмурился. Поверить в себя. Что бы это значило? Я был совершенно пуст: ни памяти, ни убеждений, ни веры. Он был прав. Разве я верил во что-то? Нет. До сих пор предмет, оставленный мне загадочной девушкой в белом, был лишь символом. Если бы Страшила не сказал мне о вере - я бы никогда о ней и не подумал.

Я понял, что всё это время неправильно воспринимал саму суть. Может, поэтому Страшила хотел, чтобы я избавился от церквушки? Чтобы поверить в себя. Потому что в этом месте всё было иначе. И я поверил. Поверил, что могу очутиться где угодно, подальше отсюда, от сырой и холодной земли. И почувствовал тепло.

Медленно открыв глаза, я увидел, что стою на песчаном берегу. Солнце уже нагрело песок так, что мои ступни сразу же очутились в горячем песчаном коконе. Сразу стало так легко, так свободно. Теперь я знал, что могу буквально всё. Что могу верить. Я сел, и из кармана штанов вдруг выпал маленький медный ключик. К нему была привязана записка: "Тому, кто верит, откроет любую дверь. Садовник". Я улыбнулся.

***

Пока я лежал на горячем песке и отогревал свои замёрзшие конечности, я и не заметил, что в животе вдруг появился настоящий лягушачий хор. Стоило обратить на это внимание, и я вдруг понял, что уже очень давно ничего не ел. Это было странно, ведь всё время, пока я шатался по этим землям, то совершенно не чувствовал голода. Однако теперь он обрушился на меня, вытесняя любые другие мысли.

Я встал, натянул на ноги сапоги, в которые вцепился в саду, и так и не отпустил, несмотря на пережитый ужас. Теперь только оголённый торс чувствовал прохладный ветерок. Пока что это было терпимо, но я понимал, что как только солнце начнёт садиться, то околею.

Озерцо, на берегу которого я оказался, продолжалось речушкою, уходящей куда-то вдаль меж деревьев. Я решил двигаться вдоль неё в надежде, что найду хоть что-нибудь съестное или хотя бы место, в котором можно будет переждать ночь. Не знаю, сколько прошло времени, ведь солнце вроде бы не садилось, но я почувствовал, что температура начала падать. И действительно, моим ощущениям было подтверждение: листья на деревьях сперва становились всё желтее, а чем дальше я шёл, тем больше мне попадалось вовсе голых, осыпавшихся древесных исполинов. Как будто вместе с пройденными шагами прошла и тёплая пора.

Я хотел было развернуться да отправиться обратно, когда заметил далеко впереди движение. Выглядело так, будто это какой-то морок или игра света. Сложно сказать. Но одно я знал наверняка: впереди едва различимо передвигалась серая масса чего-то, что на таком расстоянии невозможно было разобрать. Взвесив все за и против, я пошёл прямиком туда. На самом деле просто голод в виде огромного "за" полностью завладел моим разумом, оставив даже холод где-то в глубине.

Чем ближе я подходил, тем очевиднее становилось, что это никакая не масса. Издалека я видел спины. Спины сотен, нет, тысяч людей, которые двигались в одном направлении вдоль реки. Когда я нагнал их, на горизонте замаячила какая-то огромная конструкция и можно было увидеть, что поток людей стекается именно к ней. Абсолютно разномастных, совершенно разных возрастов, рас и как будто бы даже разных времён. Так сильно разнился их внешний вид. Речушка тоже шла туда, но проходила мимо конструкции и впадала в ещё более огромную реку, масштабы которой даже так, издалека, потрясали воображение.

— Эй! Здравствуйте! Эй! — я принялся тормошить тех, кого успел нагнать.

Но никто, абсолютно никто не реагировал. На лицах застыло какое-то безмятежное, слегка придурковатое выражение. Все эти люди были одеты, и в какой-то момент я даже подумал о том, чтобы сорвать с кого-нибудь куртку, раз уж они ни на что не обращают внимания. Но всё же взял себя в руки. Сейчас украду, а потом что, кого-то из них съем? Нет, так не пойдёт.

Через какое-то время мы подобрались к большой реке и конструкции, что стояла у неё на берегу. Это было огромное здание, предназначение которого не было ясно с первого взгляда. Все люди стекались к зданию, проходили внутрь через огромные ворота и скрывались в его недрах. Народу было так много, что они выстраивались в длинные шеренги, но не толпились, не мешали друг другу, а действовали как единое целое.

Даже немного согревшись в этой толпе, я, наконец, попал внутрь. Это был величественный зал, полностью заставленный длинными широкими скамьями. Люди заходили, искали свободное место и занимали его. В это же время другие, те, кто уже сидел здесь, вставали и отправлялись в соседний зал, над входом в который висела табличка: "Зал Страданий". С другой стороны тоже находилось просторное помещение, куда шли люди, выходящие из зала страданий. Оно называлось: "Зал Отпущений".

У всего здесь была какая-то система, но я не мог понять, что должен делать. Сесть на скамейку и ждать своей очереди? А наступит ли она? Я нерешительно застыл на входе, и поток людей начал обходить меня с двух сторон. Желудок гневно заурчал, как будто говорил: "Здесь мы явно пожрать не найдём. Куда ты нас привёл?".

В этот момент сзади кто-то хохотнул, и я почувствовал, как на моё плечо легла тяжёлая рука.

— Ха! Да твой желудок громче грома!

Я обернулся. Передо мной стоял здоровяк на две головы выше, да на четыре шире. Он был в довольно странном облачении: тело покрывали железные пластины, на голове находился рогатый шлем, а на поясе висела железная палка. Лицо практически полностью было покрыто густой растительностью, так что различить черты лица было довольно трудно. Только глаза, которые довольно добродушно разглядывали меня, внушали доверие.

— Ты извиняй, добрый молодец, еды у нас тут нема! Однако, если до следующей переправы успеешь, там тебя ждёт...— не договорив, он смутился и опустил голову.

— Что ждёт?

— Пустое это! Сам увидишь. Некуда торопиться! — он хлопнул меня по плечу, от чего рука сразу же онемела.

Здоровяк явно не рассчитывал свою силу.

— А вы? Вы кто?

— Да разве ж это важно? Забудь. Тут имён нет ни у кого, до тех пор, пока не вспомнишь, — он кивнул в сторону зала страданий. — Давай покажу тебе, что к чему!

Он подтолкнул меня вперед, подвёл к первому залу, куда по одному входили сидящие в очереди люди.

— Вот тут, смотри, глоточек сделаешь, сразу всё плохое вспомнишь. Всё, что было у тебя там, в прошлой жизни.

Внутри стоял огромный чан с бурлящей водой. Люди подходили к нему, а стоящая рядом женщина в жёлтой накидке опускала в чан кружку, наполняла её и передавала подошедшему. После чего человек выпивал и сразу же присаживался на одну из скамей, которые тоже были расставлены по всему залу. На скамейках царило уныние: кто-то рыдал, кто-то раскачивался из стороны в сторону, кто-то просто опустил голову на колени и беззвучно трясся.

— Но какой смысл? Для чего всё это?

— Пойдём, покажу, — он подвёл меня ко входу в зал отпущений.

Там на пьедестале сидел грузный человек в чёрном балахоне. Рядом с ним находился ещё один чан с тёмной густой жидкостью. Он черпал её и передавал тем, кто подходил. Люди выпивали, и лица их сразу же озарялись улыбками. Здесь уже никто не задерживался, шли сразу к выходу.

— Вот тут, значит, отпущение получаешь, — великан, довольный собой, снова похлопал меня по плечу, а потом указал на выход, — и вон туда, на паром. А там уж, на той стороне, не скажу что. Сам не знаю.

Я всё ещё не мог понять предназначения данного здания, по этому спросил:

— И всё же, в чём смысл?

— Ох, ну любите вы, умники, вопросы задавать. Нет бы просто, как все остальные, смириться да плыть по течению, — он явно был недоволен, но в глазах читалась только лёгкая усмешка. — Просто прими как данное: чтобы дальше пройти, надо вспомнить всё самое плохое. Затем забыть, получить отпущение, так сказать. И всё. Потом туда, на покой.

Услышанное всё никак не укладывалось в голове.

— Я всё равно не понимаю, в чём здесь смысл. Сперва я всё забыл. Страшила сказал, что только чистые душой да разумом пройдут дальше. Теперь меня заставляют вспомнить. Чтобы потом снова забыть. Это что за развлечение такое?

— Страшила?

— Не важно, мужичок такой, на полях возле печки живёт.

Лицо великана озарилось улыбкой.

— Знаю такого, знаю! — тут он присел на лавочку и похлопал по ней рядом, приглашая сесть и меня. — Так если ты с ним встречался, должен понимать. Такие правила. Просто так устроено, и деваться некуда. А это, — он указал на мой урчащий живот, — будет только хуже, пока не закончишь свой путь.

Хоть я и не получил ответов на свои вопросы, этого объяснения было вполне достаточно. Последнее время я только и делал, что выполнял какие-то непонятные просьбы, шёл неизвестно куда, просто потому, что так устроено. Почему бы и в этот раз не послушать совета? Поблагодарив своего экскурсовода, я поднялся и отправился в зал страданий. Очередь как-то сразу рассосалась, пропуская меня внутрь. И стоило мне подойти поближе к чану, как женщина тут же молча набрала в чашку напиток и протянула его мне. Выдохнув, я сделал большой глоток. Ничего не происходило. Тогда я просто последовал примеру других и сел на свободную лавку. А затем закрыл глаза.

Меня звали Костей, но почти для всех я был Константином Игнатьевичем. Чиновником. Подписывал бумажки, выдавал разрешения, распределял бюджет на нужды города. Связался с местной преступной группировкой, получал взятки, отмывал деньги, помогал их бизнесу, молчал о преступлениях, покрывал их.