За этой дверью странные истории
- -
- 100%
- +
А они покрывали меня, имели связи в полиции. Тот пропавший мальчик, с матерью которого я был в хороших отношениях, лишь верхушка айсберга. Я имел неосторожность попасться ему на глаза, когда проворачивал одно пренеприятнейшее дельце. В итоге, несмотря на близкое знакомство с его матерью, от мальчика пришлось избавиться. Я получил деньги за строительство опасного объекта, а мальчишку закатали в бетон.
Но не это было самым страшным. Как-то раз я напился и мчался по дороге к себе домой. Отмечали крупную сделку. После таких можно всю жизнь не работать, а только собирать сливки. Выехал на просёлочную дорогу, на которой не было никакого света, включил дальние огни и ослепил встречного водителя. Затем и сам закрутился, испугавшись. Вышло так, что встречная машина вылетела с дороги и с размаху влетела в дерево. Едва держась на ногах, я подбежал и увидел внутри девушку. Красивую, молодую. В белом платье. Её голова была разбита, лицо заливало кровью. Она, наверное, услышала меня, начала тянуть руки в мою сторону. Едва слышно просила о помощи. Я, конечно же, трусливо бросил её. Позвонил своим дружкам, попросил от неё избавиться. И с тех пор она каждую ночь приходила ко мне во снах. Терзала меня, мучила. А перед тем, как я открыл глаза на том берегу, я помнил только петлю, затягивающуюся на моей шее.
Не знаю, сколько времени я провёл среди тех, кто, как и я, страдали в этом зале. Мы лили слёзы, рвали на себе волосы, кусали ногти, кричали. Ползали по полу в надежде, что ужасающие поступки, которые мы когда-то совершили, вдруг перестанут разрывать душу на части. Иногда, когда волна боли отступала, я видел в дверях великана, задумчиво разглядывающего меня. А затем вновь погружался в свою память, раз за разом переживая прошлое.
Часы, дни, а может, годы спустя, я всё-таки пришёл в себя. Память уже не давила так сильно, но я был полностью разбит. Абсолютно повержен, размазан. Примирён с фактом, что я настоящее чудовище. И в этот момент, наконец, вспомнил, что следующим этапом моего пути является зал отпущения. Мысль о том, что я снова могу всё забыть, слегка воодушевила, но тут же вернула к реальности. А есть ли смысл? Не должен ли я хоть чему-то научиться?
Вернувшись, я зашёл в зал отпущений. Подошёл поближе к пьедесталу. Человек в балахоне тут же набрал в чашку жижи из чана и протянул мне. Я колебался:
— Разве для этого я вспоминал? Чтобы снова предаться забвению?
Мужчина ничего не отвечал, только продолжал протягивать мне чашку. Я взял её, но не спешил подносить ко рту. Мы встретились взглядом: его чёрные глаза буквально видели меня насквозь. Когда он понял, что я буду делать, просто кивнул. На лице растянулась ухмылка.
***
Кем бы я ни был: Константином Игнатьевичем или просто неизвестным, более пытаться спрятаться от прошлого не имело ни малейшего смысла. Зал Отпущения я покинул на едва сгибающихся ногах, всё же ощущая некую целостность, завершённость. Уже не смотрел на окружающих: те медленно плыли в своём ритме, перетекая из залы в залу, снова и снова вспоминая и забывая свои грехи. А затем отправлялись на паром.
Я присоединился к группе, которая вышла через проход, ведущий к реке. Раньше этого не замечал, но теперь почувствовал ужасный смрад, поднимающийся от спокойных вод. Река была огромной: противоположного берега не видно. Иногда то тут, то там над поверхностью воды вдруг вспыхивали яркие огни. Будто вода источала газ, к которому кто-то по неосторожности подносил зажженную спичку.
Люди спокойно шли в сторону внушительных размеров парома: сейчас там уже толпились сотни фигур, и он всё ещё не казался забитым полностью. Пройдя по трапу, я занял место у самого краю, чтобы наблюдать за движением через реку, но тут же пожалел. Вонь, которую источала река, была невыносимой. К сожалению, когда я развернулся и хотел было найти другое место, меня уже зажали десятки вновь прибывших. Оставалось только терпеть. Но, надо признать, запах хотя бы отвлекал от воспоминаний.
Прозвучал гудок. Идущие от здания остановились на причале. Трап медленно поднялся. Прозвучал ещё один: паром завибрировал, задышал. Как только я услышал третий, мы двинулись на противоположную сторону. Безмятежные лица вокруг просто смотрели перед собой, не обращая внимания ни на что. Я так и не смог найти никого, кто, как и я, отказался бы от напитка забвения. Все они выглядели счастливыми, наконец успокоившимися.
В какой-то момент, когда мы уже подплывали к другой стороне, паром накрыла огромная тень. Я посмотрел наверх, но не увидел ни намёка на существо, которому она могла бы принадлежать. Хотя тень явно имела огромные крылья и как минимум три головы, и её хозяина должно было быть видно издалека. Зато явно получил от него подарок: на голову упала чешуйка, вроде змеиной, только каких размеров должна быть змея с такими чешуйками, я представлял себе плохо. Я вертел её в руках, но вскоре она скукожилась и осыпалась прахом. Просто ещё одно напоминание о том, что рано или поздно всё закончится.
Остановка. Едва паром коснулся причала, как тут же опустился трап, и человеческая масса хлынула на берег. На этой стороне не было никаких зданий, не было вообще ничего. Впереди, насколько глаза позволяли видеть, простиралось одно огромное ничто. Просто поле. Без буйной растительности, лесов, рек, гор. Только изредка попадались скопления кустарников. Издалека это выглядело как вылизанная тарелка, на которой остались пропущенные языком полоски соуса.
Люди разбредались кто куда. Кажется, никого уже не волновало, куда они попали. Их безмятежные лица говорили об одном: вот он, покой. Мне же это место казалось свалкой, куда свезли никому уже не нужные души. Свалка проигравших. Сдавшихся, пожелавших забыть, вместо того, чтобы попытаться что-то изменить.
Сперва я присоединился к толпе, которая отправилось прямо, но вскоре мы повстречали ещё людей, видимо, приплывших на предыдущих паромах, и те, с кем я двигался, остались с ними. Они разлеглись на травке и мечтательно смотрели в серое небо. Если таков конец пути, я не согласен. Должен же быть хоть какой-то смысл? Словно в ответ на мои мысли, впереди замаячило что-то странное. Жёлтое пятнышко посреди открытого поля.
Я подошёл ближе. Трудно поверить, но прямо в земле, ничем не поддерживаемая, стояла жёлтая дверь. А рядом... Я невольно сглотнул. "Когда увидишь снова ту, кто тебе части тебя отдал, беги, не оглядываясь", — всплыли в голове слова Страшилы. Да, рядом с дверью, всё за тем же столом сидела она. Девушка в белом. Девушка, которую я оставил умирать. Девушка, которая стала моим кошмаром. Она улыбалась. Бежать не было никакого смысла. Да и куда? Разве не для этого я прошёл весь этот путь? Не для того, чтобы вновь встретиться со своим самым главным прегрешением, ставшим фатальным?
— Вижу, ты добрался. И теперь помнишь меня, — её голос дёргал за струны души, каждым своим звуком напоминая мне о той ночи.
Она улыбнулась ещё шире, но улыбка была доброй. Я не чувствовал ни угрозы, ни какой-то ненависти к себе, ни упрёка. Скорее только грусть, может быть, жалость.
— Прости, — только и смог выговорить я.
— Забудь. Мой путь уже закончен, но у тебя ещё есть шанс, — она указала на дверь. — Искупить вину. Стать лучше.
Меня затрясло. Я понимал, к чему она ведёт, но всё равно боялся. А вдруг не получится? Вдруг я только сделаю хуже, окончательно потеряю себя? Это место... Оно давало второй шанс, но сперва выжимало все соки, низвергало на дно собственной выгребной ямы.
— Смогу ли я? — вопрос я задал скорее себе, чем ей.
— Ты уже поверил в себя. Вернул память, но не стал с ней расставаться. Ты уже стал лучше. Лучше, чем они, — она обвела рукой людей, которые бессмысленно бродили вокруг. — Тебе остался лишь шаг.
Тут она встала, подошла ко мне вплотную. Потянула за руку вниз, чтобы я слегка согнулся в коленях. И поцеловала в лоб.
— Я прощаю тебя.
И я снова заплакал. Принялся рыдать у неё на плече, как младенец. Да, время, проведённое в Зале Страданий, немного примирило меня с действительностью, но получить настоящее отпущение, не то, которое предлагалось в Зале Отпущений — вот настоящее счастье. Я рыдал не от горя, а потому, что получил то, что мне было нужно.
Девушка лишь улыбалась, но вскоре оставила меня одного. Я не хотел, чтобы она уходила, но знал, что ей пора. Что же, вот я, вот дверь. Сунул руку в карман, нащупал медный ключик. «Тому, кто верит, откроет любую дверь». Щёлкнул замок. Я повернул ручку. Передо мной разлился яркий свет. И я шагнул в него, оставив это место позади.
***
Вспышка. Ещё одна. Я чувствую это движение: моя нога, делая шаг, движется вперёд. Толкает моё тело сквозь этот вязкий проход, оставляет позади проклятый остров, предназначенный для того, чтобы подвергать несчастные души настоящим мучениям. И учить. Научился ли я? Несомненно. Оставалось только вновь стать прежним. Вернуть своё тело в настоящем мире, а затем начать исправлять ошибки.
Вижу! Свет рассеивается, на смену ему приходят очертания комнаты. Да, да! Знакомые стены, знакомый книжный шкаф. Слегка обшарпанные обои: давно надо было заняться ремонтом, да руки не доходили. Даже немного стыдно. А вот и желтая дверь моего кабинета. Закрыта. Как тогда, когда я собирался уйти. Но... Что это? Почему я так высоко над полом? Стоп!
Нога, уже занесённая для того, чтобы сделать шаг, замерла. Меня затрясло от натуги: я вдруг понял, что нахожусь в весьма шатком положении. Одной ногой я стоял на спинке стула, вторая была готова шагнуть в пропасть. Шея тёрлась о жёсткую шершавую верёвку. Стул опасно наклонился, готовый выскользнуть из-под затекающей конечности. Я старался балансировать, пытался опереться обеими ногами, но стоило пошевелиться или даже поднять руки, чтобы снять с себя петлю, как чёртов стул начинал угрожающе трещать, готовый развалиться под моим весом.
Почему? Почему я вернулся именно в этот момент? Верёвка натянулась сильнее. В панике я всё же схватился за неё руками, и это движение оказалось ошибочным: стул подо мной развалился, а я рухнул на пол. Точнее, не доставал до пола добрых сантиметров двадцать. Собственный вес не позволял ослабить верёвку, руки ничем не могли помочь, а болтающиеся ноги, выплясывающие танец смерти, едва ли доставали до какой-либо опоры.
Не знаю, сколько времени прошло. По-моему вечность. Но когда комната начала затухать, а перед глазами осталась лишь тьма, вновь явился бескрайний всепоглощающий свет. Я почувствовал, что твёрдо стою на земле. В голове звучал шум прибоя. Закрыл глаза — пусто. Открыл — снова пусто. Где я? Кто я? Над головой кричали чайки, будто смеялись надо мной. Я посмотрел на свои руки, опустил голову, осмотрел тело. Почему-то было неприятное чувство в горле, будто бы его сдавило, но длилось оно недолго.
Немного осмотрев бушующие предо мной воды, я развернулся и увидел бескрайний лес. Ветер качал деревья и те издавали настолько ужасные звуки, что я невольно представил себе место, полное несчастных душ, томящихся на адском огне. Странное видение для того, у кого в голове абсолютно чистый лист. Под ногами проглядывалась тропка, ведущая к деревьям, а у самой кромки леса стоял старик, собирающий снасти.
— Мил человек, — старик не реагировал. Тогда я встал рядом, прокашлялся, обращая на себя внимание. — Старче! Доброго дня!
Он, наконец, поднял голову и устало посмотрел на меня. Во взгляде читалось что-то вроде: «Ну сколько можно». Старик молча повернулся к лесу, вытянул руку и указал мне на тропинку, уходящую куда-то вглубь. Я только пожал плечами и не спеша пошёл вперёд.
В лесу было темно, но тропинка проглядывалась довольно хорошо. Деревья стонали, создавая кошмарную, угнетающую атмосферу. В какой-то момент мне даже начало казаться, что кора деревьев сформирована таким образом, что создаёт иллюзию маски. Как будто в них были заточены души. Я с трудом боролся с желанием просто бросить всё и бежать обратно, но дорога вдруг упёрлась в старую полуразвалившуюся хибару. Чёрный дверной проём выглядел как спасение, так что я, не раздумывая, нырнул в него.
Внутри вдруг стало светлее. Это свет от свечей, расставленных здесь по всем углам, заплясал на стенах. Странно, что снаружи его не было видно. Я обернулся. Упёрся взглядом в глухую стену. На всякий случай даже похлопал по ней: а вдруг у меня с головой беда? Но ладонь и правда встретила холодную твёрдую поверхность. Меня вдруг пронзило странное чувство, будто я всё это уже видел, но умудрился забыть.
Из глубины помещения послышался звонкий смех. Я медленно прошёл внутрь и увидел стол, за которым сидела девушка, облачённая в белое платье. Тонкие руки, лебединая шея, полные ярко-красные губы. Верхнюю половину лица скрывала вуаль, так что рассмотреть выражение чарующих глаз было невозможно. Девушка медленно положила на стол три предмета: кусок верёвки, маленький пластмассовый руль и стеклянную колбу, полную алой жидкости.
Я недоумённо осматривал их, а девушка улыбалась. Улыбалась, пока не начала тихо хихикать. Вскоре это хихиканье переросло в смех. Звонкий, громкий. Он сбивал с толку, а я только и мог, что смотреть на неё и ждать, когда это закончится. Перед тем, как она исчезла, а я вновь оказался среди леса с этими странными предметами, я увидел выражение её глаз. Так лиса смотри на зайца, когда готовится к прыжку. По спине пробежал холодок. Вдруг налетевший ветер заставил меня засунуть полученные вещички в карманы и поплотнее закутаться в плащ. Я не знал, куда мне идти, но чувствовал, что дорога будет долгой.
Дождь обещали только внутри
Степан Петрович, старый лысеющий радиотехник из Питера, ранним утром субботы спешил на Уделку, потому как его друг и товарищ Антон Сергеевич, лауреат премии имени А. С. Попова, рассказал вчерашним вечером за бутылочкой беленькой о некоем Дмитрии Григорьевиче, старьёвщике, что по субботам до десяти утра бывал на блошином рынке. Примечателен Дмитрий Григорьевич для них был тем, что обладал множеством разнообразной технической литературы, а также исключительно раритетными образцами радиотехники советского времени.
Если конкретнее: Антон Сергеевич обмолвился, будто бы заметил у Дмитрия Григорьевича модель приёмника «Фестиваль» 1957 года выпуска. Модель эта была довольно редкой, стоила немалых, по мнению друзей, денежных средств и являлась желанным объектом их врага и недоброжелателя Юрия Павловича. Так вот, Степан Петрович вдруг узнал, якобы Юрий Павлович собирался этим субботним утром на Уделку, чтобы забрать у Дмитрия Григорьевича вожделенный аппарат.
Нет необходимости объяснять, по какой причине Степан Петрович захотел получить приёмник раньше Юрия Павловича. Так что ранним утром субботы он спешил на блошиный рынок, желая поскорее встретить Дмитрия Григорьевича и оставить Юрия Павловича с носом. Народу в этот день было достаточно много, Уделка буквально кишела как торгашами различного толку, так и желающими прикупить винтажных вещей для своих коллекций.
Получив размытые пояснения по поводу местонахождения на рынке Дмитрия Григорьевича, Степан Петрович нервно лавировал между шумными стайками потенциальных клиентов. Лавочки нужного человека всё не было видно, и радиотехник начинал испытывать вполне реальный физический дискомфорт. У него, что называется, свербело в одном месте. Особенно сильно засвербело тогда, когда среди толпы он увидел блестящую лысину Юрия Павловича.
Всей душой Степан Петрович ненавидел эту лысину. Подумать только: у него, гения радиотехники, волосы торчали пучками, не желая выпадать окончательно, а у этого неандертальца, поглядите-ка, сверкает, словно маслом натёртая. Но надо отдать лысине должное: благодаря её блеску Юрий Павлович выдал свою позицию. Теперь Степан Петрович мог проследить взглядом траекторию его движения и понять, куда тот пробирался. Смог, наконец, увидеть того самого Дмитрия Григорьевича, который отдалённо от всех сидел в окружении целой кучи разнообразных артефактов. И ринулся наперерез врагу.
К столу, заваленному предметами, которые могли быть интересны разве что таким людям, как Степан Петрович и Юрий Павлович, они подошли одновременно. Продавец, крупный дядька с усами, каким позавидовал бы сам Леонид Аркадьевич, с интересом посмотрел на вновь прибывших. Интерес в основном заключался в том, что эти двое пытались прожечь взглядом друг в друге дыры, но вели себя совершенно спокойно и молчали. Когда оба они увидели «Фестиваль», начали наперебой торговаться.
Дмитрий Григорьевич, не готовый к подобному интересу со стороны покупателей, хотел было тут же уступить предмет тому, что лысее, как вдруг в воздухе прозвучала сумма, от которой у усатого бизнесмена вспотели ладони. Да и не только, надо думать. Лысый мужчина тут же поник, развернулся и ушёл. Так Степан Петрович стал счастливым обладателем радиоприёмника «Фестиваль» 1957 года выпуска. Опытного образца, на оцинкованном заднике которого значился номер модели: 000 03. А Юрий Павлович остался с носом, чему Степан Петрович был несказанно рад. Жалел, конечно, потраченных пятидесяти тысяч рублей, но выражение лица заклятого врага стоило каждой копейки.
Антон Сергеевич, будучи лучшим другом и товарищем, сразу же получил приглашение в гости посмотреть на чудо советской техники. И вот, пока Степан Петрович выискивал в своей квартире место, где приёмнику было бы самое место, тот вдруг издал слабое шипение, будто настраиваясь на нужную волну. Затем громко и чётко позвучали слова диктора:
— Дождь синоптики обещали только внутри.
Приёмник замолчал, оставив Степана Петровича в полнейшем недоумении. Не столько из-за того, что техника решила вдруг включиться без питания, а по большей части из-за содержания сообщения, которое он получил, находясь совершенно один в квартире на четвёртом этаже. Разве дожди могут идти внутри?
Но тут же перед глазами возникло поникшее лицо Юрия Павловича, отвлекающее от любых других мыслей. Отчего такая вражда? Да всё просто: от большой и светлой любви. Скажете, глупость? Ах, если бы! Степан Петрович, будучи выпускником ЛИТМО, влюбился тогда в Александру Матвеевну, молодую и подающую надежды выпускницу того же института. Вот только Юрий Павлович, в те времена завидный жених, потому как мать с отцом научные деятели, заинтересовал Александру Матвеевну куда больше, чем уже тогда начавший лысеть Степан Петрович. Вот и упорхнула к нему.
— Экий гад, — себе под нос бурчал Степан Петрович, не замечая, что откуда-то с потолка начала капать вода.
Одна из капель, разбившаяся о проплешины на голове, заставила его, наконец, посмотреть наверх. И замереть с открытым ртом, потому как потолок куда-то пропал, и вместо него сверху над Степаном Петровичем нависали тяжёлые тучи. Он видел, как внутри них сверкают молнии, готовясь обрушить на несчастную, не до конца полысевшую голову настоящий водопад. В подтверждение своих намерений тучи разразились оглушительным громом. А после всего этого, когда Степан Петрович едва мог собраться с мыслями от крайнего испуга, небеса под потолком квартиры на четвёртом этаже разверзлись, орошая проливным дождём нажитое за пятьдесят лет имущество.
Степан Петрович бросился было за ведром или тазиком, но почти сразу остановился. Какое уж тут ведро? Дождь зарядил будь здоров, ноги уже по щиколотку находились в воде, и заканчиваться это необъяснимое чудо природы не намеревалось. Степан Петрович в панике побежал к двери, но поскользнулся и пролетел мимо, на ходу задевая всё, что только можно было задеть.
Вода всё прибывала, и, лёжа на полу, он понял, что необходимо подняться повыше, иначе можно захлебнуться. Кое-как встал: воды уже по колено. С трудом передвигая ногами, решил во что бы то ни стало добраться до входной двери, чтобы хотя бы выпустить всю воду в общий коридор, как вдруг в соседней комнате вновь услышал шипение радиоприёмника. Диктор провозгласил:
— Штормовое предупреждение!
В эту же секунду пол под ногами Степана Петровича начал ходить ходуном. Он как-то бывал на маленьком рыболовецком судне и тогда попал в шторм. То, что происходило сейчас в его квартире, ни в какое сравнение не шло с тем, что он пережил тогда. Ничем не закреплённые, вещи летали из стороны в сторону, угрожая размозжить ему голову. Степан Петрович, не сильно большого весу, и сам сейчас, вереща от ужаса, кувыркался от одной стены к другой, больно ударяясь частями тела обо всё, что только можно.
Один из таких ударов пришёлся аккурат макушкой о ножку стола. Простонав, Степан Петрович дёрнулся, попытался удержаться, но всё же потоки воды и опасный наклон унесли его прямо на открывшиеся на кухне шкафчики, полные кухонной утвари. С размаху он влетел прямо в довоенный чешский фарфор, который матушка сто лет назад привезла откуда-то из Европы. Осколки больно впились в тело, заставив Степана Петровича в последний раз протяжно взвыть.
В ту же секунду он услышал стук в дверь. Зашипело радио:
— Передавали ясную погоду!
И всё прекратилось. Едва живой Степан Петрович только и мог, что умолять о помощи, но никто его не услышал. Слишком уже толстые стены, а дверь тем более. Кто бы ни пришёл в гости, он так и оставил несчастного умирать в одиночестве.
Дмитрий Григорьевич, стоявший всё это время на улице, облокотившись о фонарный столб, с удовольствием выдохнул клуб вишнёвого дыма, заставив малолетку, проходившего мимо, закашляться. Усы его задорно подрагивали, на лице заиграла улыбка. Рука опустилась в карман пиджака, выудила оттуда блокнот. Открыв последнюю страницу, Дмитрий Григорьевич обрубком карандаша, что висел тут же на верёвочке, вычеркнул имя с клетчатого листа. Следующим стояло: Юрий Павлович. Мужчина сунул блокнотик обратно в карман и, весело насвистывая мелодию из «Поле чудес», побрёл по улице, зашёл за угол и исчез.
Антон Сергеевич потом ещё долго будет вспоминать тот ужас, что переживёт буквально через несколько минут. Когда друг не открыл дверь, Антон Сергеевич вдруг понял, что что-то неладно. Консьерж, добрая душа, тридцать лет знавший Степана Петровича, тут же согласился отпереть дверь и проверить, всё ли в порядке. Вместе они и застали Степана Петровича мёртвым, с застывшим на лице выражением бесконечного ужаса. А вот «Фестиваля» в квартире не было. Только десять лет спустя, когда уже и Юрий Павлович по непонятным причинам погиб, Антон Сергеевич наткнулся на приёмник на Уделке и почему-то знал, что это тот самый.
Крупный дядька с усами, которым позавидовал бы сам Леонид Аркадьевич, лишь загадочно улыбнулся новому клиенту, сказал, что знает, чем того удивить. И предложил Антону Сергеевичу «Фестиваль». Вот только лауреат премии имени А. С. Попова не был так одержим радиотехникой, хоть и посвятил ей половину своей жизни. Покачал головой да ушёл восвояси. А Дмитрий Григорьевич только посмеялся, вынул свой блокнотик, поставил галочку напротив имени Антона Сергеевича и захлопнул. И больше «Фестиваль» никто и никогда не видел.
Отдел памяти
Работу в наше время найти не так-то просто, а уж хорошую, за которую можно будет получить неплохие деньги, и подавно. Но я не зря последние два года обивал пороги предприятий, которым требовались ясные умы и свежие силы. И вот в один прекрасный день, когда я уже готов был отправиться подрабатывать дворником или, того хуже, выдавать гамбургеры в какой-нибудь забегаловке, таинственный голос в трубке сказал:
— Институт приглашает вас на собеседование.
Институтом в Городе назывался огромный комплекс, расположенный у Третьего края. Если точнее: в конце Второй слева от Третьей улицы, но это все знали и так. Знали, потому что об Институте ходили различные байки, причём обычно не самого положительного толка. То у них эксперименты над людьми, то ещё что. Но я был молод, глуп и самонадеян, так что ни о чём таком не думал. Мне назначили время, и я ждал дня Х.
Внутри Институт был так же огромен, как и снаружи, и без провожатого было не обойтись. Десятки этажей, сотни коридоров и тысячи дверей. Единственное, что показалось необычным: среди них не было ни души. Сотрудники прятались в своих отделах и не показывались. Меня провели в помещение для собеседований, долго выясняли уровень моих знаний, заставляли решать какие-то непонятные задачи и в конце устроили тест: попросили рассказать мои самые ранние воспоминания.
Уж не знаю, для чего им это было нужно, однако все мои ответы удовлетворили слушателей. Никто не произнёс дежурной фразы: «Мы вам перезвоним». Нет, меня сразу же приняли на работу и отправили на семнадцатый этаж обустраиваться на новом месте в Отделе памяти. Должность нарисовали странную: «Специалист реконструкции личности». Дали подписать какие-то бумажки, но я не особо вникал. Работа есть работа.
В отделе кроме меня вроде бы ещё были люди, но я никого не видел. Мне выделили отдельный кабинет три на три метра, без окон и с фальш-дверью, которая сливалась со стеной. Посреди комнаты стояло кресло, подобное стоматологическому. Всё, что от меня требовалось — просто сидеть в этом кресле, надев на голову особый шлем. Где-то сзади при этом открывалось маленькое окошко, и проектор показывал на противоположной стене различные кадры. Я целыми днями просматривал их, а затем шёл домой. Все равно что ковыряться в сети и просматривать короткие ролики.