Горький смех Шута

В свете единственной свечи.

Елизавета сорвала с себя синее платье, когда тяжёлая дубовая дверь её покоев захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком. Бархат платья, пропитанный запахами её последних переживаний, с мягким шорохом упал на холодный каменный пол, превратившись в тёмную, бесформенную лужу.

Елизавета почувствовала, как её пальцы слегка дрожат, и сжала их в кулаки, пытаясь унять волнение. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять этот внезапный приступ. Она рванула шнуровку корсета, словно пытаясь вырваться из тесного плена. Воздух с шумом заполнил лёгкие, принося с собой ощущение свободы. Рёбра ныли, напоминая о недавних мучениях, а кожа под шёлком горела, будто обожжённая. Каждый вдох давался с трудом, воздух казался тяжёлым и вязким, но это была её боль, её собственная. Она цеплялась за неё, как за единственный якорь в бурном море, зная, что только так сможет удержаться на плаву.

«Шум можно заглушить».

Слова Кейла стучали в её голове, как молоток по наковальне, с монотонным, раздражающим ритмом. Он не кричал и не брызгал слюной от ярости. Его голос был ровным, с той пугающей, леденящей вежливостью, с какой мясник выбирает кусок мяса на рынке, ощупывая его пальцами, проверяя на свежесть. Для Кейла жизнь Марка не имела значения. Это был просто шум, который нужно было убрать. Шум, мешающий тишине, к которой он так привык.

Елизавета подошла к высокому зеркалу в серебряной раме. Девушка, смотревшая на неё оттуда, казалась бледной, словно тень, с расширенными зрачками, как у испуганного зверя, и растрёпанными, словно ветер потрепал, волосами. Её дыхание было неровным, будто она только что бежала. Принцесса. Товар. Будущая жена лорда Муна.

Она сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. В зеркале отразились её широко раскрытые глаза, полные тревоги и решимости. В комнате было тихо, только изредка тикали часы на стене, словно напоминая, что время уходит. Она чувствовала, как по спине пробежал холодок, а в горле пересохло.

«Почему я думаю о нём? — злилась она на себя. — Почему меня так трясёт от мысли, что Кейл может убить шута?»

Принцесса пыталась убедить себя, что дело только в информации.

Марк знал кое-что о Кейле. О казнях, о поддельных письмах и о прошлом. Если Марк умрёт, эта тайна уйдёт вместе с ним. А без этой тайны у неё не останется ни единого шанса против советника. Она останется один на один с Кейлом и Муном, и этот холодный, липкий страх сжимал её внутренности, словно змея. Девушка слышала, как ветер завывал за окном, и чувствовала, как холод пробирается сквозь щели в старом замке.

Её пальцы нервно теребили край сорочки, и она снова и снова повторяла себе: «Не думай об этом. Сосредоточься на Марке». Но мысль о его смерти не давала ей покоя, как навязчивый запах, который невозможно выветрить. Но где-то в глубине души, под слоем страха и цинизма, она знала правду.

Дело было не в информации.

Дело было в том, что Марк был единственным человеком в этом проклятом замке, который не врал ей в лицо. Его голос звучал как скрежет металла по стеклу — грубо, ядовито, невыносимо, но в нём была та самая настоящая, горькая правда, от которой сжималось сердце. Она так устала от фальши, что её глаза уже жгло от слёз, и она готова была цепляться за любой осколок правды, даже если он резал её руки, оставляя на них жгучую боль и солёный вкус крови.

— Я не могу позволить ему умереть, — прошептала она своему отражению. Голос прозвучал чужим, хриплым. — Не сегодня. Не так.

Она быстро переоделась, не теряя ни минуты. Не в парадные платья с корсетами, которые душили и не давали дышать, а в простое тёмно-серое шерстяное платье с длинными рукавами и высоким воротником. Ткань неприятно колола кожу, но зато надёжно сливалась с тенями коридоров, словно растворяясь в них. На ноги она надела тяжёлые кожаные сапоги на толстой подошве, которые скрипели при каждом шаге. Никаких шёлковых туфель — только надёжная защита для ног. Волосы она собрала в тугую, низкую косу, чтобы они не выдавали её силуэт, а также чтобы не мешали, когда она пробиралась через узкие проходы.

За узким окном бушевала ночь, полная звуков и запахов. Ветер с силой бил в ставни, принося с собой свежий запах мокрой хвои и надвигающегося дождя. В воздухе витал аромат сырой земли и далёкого леса. Замок ночью становился совсем другим, словно оживал, сбрасывая дневную маску.

Днём здесь всегда было шумно: шёпот слуг, тихие шаги, звон посуды. Но ночью всё менялось. Скрипели половицы, будто жалуясь на что-то, и по замку гуляли сквозняки, завывая в каминах. Где-то вдалеке с громким лязгом захлопнулась тяжёлая ставня, и эхо разнеслось по коридорам, заставляя сердце биться быстрее.

Елизавета открыла тяжёлую, скрипучую дверь, и её шаги по холодному каменному полу отозвались гулким эхом. Звук был таким, будто она шла по пустой пещере. Она старалась двигаться быстро, прижимаясь к холодным, шершавым стенам, которые царапали её кожу. В нишах, где можно было спрятаться, она задерживалась, пока мимо проходили патрули стражников. Их тяжёлые сапоги громко стучали по полу, и каждый раз, когда мимо проходил очередной отряд, Елизавета задерживала дыхание, чтобы не выдать себя.

Факелы горели слабо, их пламя дрожало на сквозняке, создавая причудливые тени. Тени на стенах плясали, словно живые, и казались ей руками, которые тянулись к её горлу. Иногда она чувствовала, как холодный пот стекает по её спине.

Она должна была добраться до места назначения, иначе всё будет потеряно.

Чем ближе она подходила к западному крылу, тем холоднее становилось в воздухе. Ветер, пробирающийся сквозь щели, свистел, словно старый друг, которого давно не слышал. Здесь пахло сыростью и старой пылью, но к этому примешивался ещё какой-то запах — металлический, с лёгким оттенком ржавчины. Каждый шаг отзывался гулким эхом, будто стены были готовы поглотить её целиком.

Она свернула в последний коридор, чувствуя, как холодный воздух царапает кожу. В конце коридора возвышалась круглая каменная башня, её массивные стены казались древними, словно они видели сотни лет. Дверь была тяжёлой, окованной тёмным железом, с резными узорами, которые, казалось, шептали свои тайны. Но, к её удивлению, дверь была не заперта. Елизавета остановилась, её сердце билось где-то в горле, глухими ударами отдаваясь в висках. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, и руки задрожали. Она спрятала их в широких рукавах длинного платья, стараясь не выдать свою нервозность.

«Я могу развернуться, — подумала она, чувствуя, как холодный сквозняк щиплет щёки. — Вернуться в свою тёплую постель. Закрыть глаза. Притвориться, что я ничего не знаю. Притвориться, что он просто шут, который слишком много болтает».

Но она вспомнила глаза Марка за обедом, когда Кейл упомянул про «шум». Шут смотрел на него, и в его глазах не было ни капли страха. Там пылала такая концентрированная, чистая ненависть, что Елизавете стало физически холодно. Она почувствовала, как её кожа покрылась мурашками, а сердце забилось быстрее. Марк не боялся Кейла. Он ждал момента. И она не могла оставить его одного в этой башне, среди этих каменных стен, где каждый шорох звучал, как угроза. Не сегодня.

Елизавета упёрлась ладонью в холодное железо двери и толкнула её плечом. Петли заскрипели, впуская её в темноту. И тут она услышала звук. Тихий. Ритмичный. Вжик. Вжик. Металл рассекал воздух и с глухим стуком впивался в дерево. Она толкнула дверь плечом и вошла.

Башня была круглой, маленькой. В центре стоял деревянный столб, обмотанный грубой кожей, весь иссечённый ножевыми метками. У столба, сгорбившись, стоял Марк. Без колпака. Без своего пёстрого наряда, который всегда так раздражал Елизавету. В простой чёрной льняной рубахе, засученной до локтей, обнажая предплечья, обмотанные прочными кожаными ремнями. В руках он держал нож — длинный, тонкий, с рукоятью из тёмного дерева, отполированной до блеска. Марк двигался быстро, почти танцуя: удар, разворот, удар, шаг в сторону. Его тело было напряжено до предела, жилы на руках вздулись, а в свете единственной свечи, дрожащей на столе, Елизавета увидела то, чего раньше не замечала — шрамы. Тонкие, белые полоски на руках, на плечах. Один из них, глубокий и длинный, пересекал всю спину, просвечивая сквозь тонкую, липкую от пота ткань рубахи.

Он не был просто шутом. Он был тем, кем притворялся, что не был.

Марк остановился. Не обернулся. Просто замер с ножом в руке, как хищник, почуявший добычу.

— Вы громко дышите, Ваше Высочество, — произнёс он. Голос был другим. Ниже. Без насмешки. — Слышал вас ещё на лестнице.

— Мог бы и сказать, что ты тут, — она вошла. Дверь за её спиной закрылась, отрезая путь назад. — Я тебя искала.

— Ну, нашли. — Он наконец обернулся.

Без грима. Без румян. Лицо было бледным, уставшим, с тёмными кругами под глазами. Разные глаза — светло-зелёный и тёмно-изумрудный — смотрели на неё без маски. И это было страшнее всего.

— Что вам нужно?

— Предупредить.

Она рассказала ему всё. Про Кейла. Про поддельное письмо. Про угрозу. Про то, что Мун прибудет раньше срока. Говорила ровно, без эмоций, как докладывает разведчик. Марк слушал, не перебивая. Нож он так и не опустил — держал в руке, как продолжение пальцев. Когда она закончила, он усмехнулся. Криво.

— Кейл, значит, думает, что я хочу вас в себя влюбить, — произнёс он. — Оригинально. Для человека, который считает меня клоуном.

— Он думает, это сработает, — сказала она. — Что отец поверит. Что меня запятнают перед лордом Муном.

— И что вы намерены делать?

— Не позволю.

Марк посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— А почему, собственно?

Она не ответила сразу. Сама не знала — почему. Час назад она бы сказала: «Потому что он единственный, кто говорит правду». Но сейчас, глядя на него без маски, с ножом в руке, со шрамами на руках, она понимала, что дело не в этом. Дело было в том, что он был настоящий. А она устала от фальши.

— Не знаю, — сказала она честно.

Марк шагнул к ней. Медленно. Нож он переложил в левую руку. Правая — свободная — повисла вдоль тела. Он остановился в шаге от неё. Так близко, что она чувствовала запах пота, металла, чего-то дымного.

— Лжёте, — тихо произнёс он. — Вы знаете почему.

— Нет.

— Знаете. — Его разные глаза смотрели в её голубые. — Вы пришли не предупредить. Вы пришли ко мне. В башню. Ночью. Одна. Принцессы так не делают.

— Я не принцесса, — сказала она. — Ты сам это сказал. Я товар. А товар не выбирает, к кому идти.

— Лжёте. — Он сделал ещё полшага. Теперь между ними было расстояние, которого не должно было быть. — Товар не рискует собой ради шута. Не запоминает, кто улыбался на казни. Не смотрит на меня так, будто видит…

Он не договорил. Елизавета смотрела на его рот. На эти тонкие губы, которые сейчас были сжаты, как будто он хотел удержать слова внутри. На шрам, который начинался у ключицы, спускался по груди и терялся под тканью рубахи. На его руку — правую, свободную, — которая медленно, почти неосознанно поднялась вверх. Пальцы остановились в воздухе, словно застыли на мгновение, не касаясь её, но готовые сделать это в любой момент. Она не отступила.

— Что ты хотел сказать? — спросила она тише, чем обычно.

— Ничего.

— Ты хотел что-то сказать.

— Передумал.

— Почему?

Он опустил руку. Сжал кулак. Костяшки побелели.

— Потому что вы принцесса. А я шут. Потому что через пять дней придёт Мун и заберёт вас. Потому что всё это… — он махнул рукой, обводя башню, себя, её, — не имеет ни малейшего значения.

— Имеет, — сказала она.

— Нет.

— Имеет.

Она подняла руку. Медленно. Очень медленно. Её пальцы дрожали, но она всё же коснулась его запястья. Того самого запястья, где раньше весело звенели бубенцы. Сейчас они были спрятаны под плотной тканью рубашки, но она чувствовала их форму, как будто они всё ещё были там. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и от этого прикосновения по её телу пробежала дрожь. Пульс Марка стучал как барабан — слишком быстро для человека, который всего несколько минут назад изнемогал от тренировок. Он замер, словно время вокруг остановилось.

— Вы не должны этого делать, — произнёс он. Голос был хриплым.

— Я знаю.

— Это ничего не изменит.

— Знаю.

— Лорд Мун…

— Я знаю, кто такой лорд Мун.

Она не отняла руку. Он не отстранился. Вокруг них стояла звенящая тишина, нарушаемый лишь потрескиванием свечи, которая мягко освещала их лица. Он держал нож в руке, его пальцы слегка дрожали от напряжения. Её пальцы, холодные и нежные, лежали на его запястье, как будто она пыталась удержать его от какого-то поступка, который он уже почти совершил. И между ними было что-то — не любовь, не страсть, не дружба. Что-то более опасное.

Узнавание.

Она заметила, как его челюсть вдруг дёрнулась, будто он хотел что-то сказать, но не смог. Разные глаза — один светлый, другой тёмный — расширились, словно в удивлении. Его свободная рука снова поднялась, и на этот раз коснулась её лица. Пальцы, шершавые от долгой работы с ножом, осторожно легли ей на подбородок. Они не сжали, не подняли её голову. Просто лежали, как лёгкий, почти невесомый вопрос. В воздухе повисла тишина, такая плотная, что можно было услышать, как где-то далеко тикают часы. Её сердце билось быстрее, но она не могла отвести взгляд от его глаз, в которых, казалось, отражались все её мысли и чувства.

— Елизавета, — произнёс он.

Впервые — по имени. Без «Ваше Высочество». Без насмешки. Она закрыла глаза. На секунду, всего на секунду. В этот момент почувствовала тепло его руки, словно это было нечто привычное, но давно забытое. Воздух вокруг стал густым, почти осязаемым, и в нём витал едва уловимый запах дождя, который напомнил ей о детстве. Потом открыла глаза.

— Не надо, — сказала она.

Он убрал руку. Шагнул назад. Нож в его пальцах дрогнул — первый раз за всё время.

— Нет, — согласился он. — Не надо.

Шут повернулся к столбу. Воткнул нож в дерево. Лезвие вошло глубоко, с глухим звуком.

— Уходите, — сказал он, не оборачиваясь. — Пока Кейл не прислал сюда кого-нибудь «случайно». Пока вы не натворили того, о чём будете жалеть.

Елизавета смотрела на его спину. На шрам, который проступал сквозь ткань. На напряжённые плечи.

— Марк, — произнесла она. Он не обернулся. — Если я выйду за Муна… — она запнулась. — Если я не смогу…

— Сможете, — он наконец повернул голову. Только голову. Профиль — острый, усталый. — Вы умнее, чем думаете. И циничнее, чем хотите казаться. Мун сломает вас — или вы сломаете его. Третьего не дано.

— А ты?

— А я… — он усмехнулся. Горько. — Буду делать то, что делал всегда. Смеяться.

Принцесса кивнула, но её взгляд задержался на мгновение, словно она пыталась запомнить что-то важное. Развернулась и медленно пошла к двери. На пороге остановилась.

— Марк.

— Ну что.

— Я не жалею тебя. Помнишь? Мы договаривались.

Он молчал. Потом — тихо, почти неслышно:

— Помню.

Она вышла. Закрыла дверь, оставив за собой тишину, которая тут же наполнилась эхом её шагов. На лестнице её ноги дрожали, будто она только что пробежала марафон, хотя это был всего лишь спуск. Она прислонилась к холодной, влажной стене, и её пальцы невольно сжались в кулаки. Глаза закрылись, но она всё ещё чувствовала, как ветер за окном выл, словно дикий зверь. Этот вой почти не проникал в её сознание, заглушённый её собственными мыслями.

Девушка не жалела его. Правда. Но что-то внутри неё — крошечное, тёмное, осторожное, что она прятала даже от себя — что-то хотело. Не его. Не любви. Не спасения. А чтобы кто-то увидел её настоящую, такой, какой она была, когда впервые увидела его. Увидела его глаза, полные тайн, и почувствовала, как её сердце забилось быстрее, словно пойманная птица.

Она резко оттолкнулась от стены и помчалась вниз по лестнице. Сердце колотилось, как бешеное. В ушах звенело, а в горле пересохло. Быстро. Пока никто не заметил. Никто не должен видеть её с красными щеками, дрожащими руками и глазами, полными слёз. Она боялась, что кто-нибудь догадается. Кто-нибудь поймёт.

Вверху, в оружейной, Марк стоял у столба, упираясь в него взглядом. Нож всё ещё торчал в дереве, словно впился в него намертво. Марк не вынимал его, хотя пальцы зудели от желания коснуться холодного металла. Он медленно поднял правую руку — ту самую, которой касался её подбородка, словно пытаясь снова почувствовать её прикосновение. Посмотрел на свои пальцы, как будто они могли рассказать ему что-то, что он уже пытался вычеркнуть из памяти.

— Дурак, — произнёс он тихо в пустоту и вырвал нож из дерева.

Пора кормить волков.

Утро было по-новому удушающим. Принцессе совсем не хотелось подниматься с тёплой постели. Всю ночь она практически не спала, ибо каждый раз, когда она пыталась сомкнуть глаза, чувствовала тепло его пальцев у своего подбородка. От этих воспоминаний кожа горела, несмотря на то, что в замке было холодно.

Она лежала неподвижно, уставившись в тёмный балдахин, который слегка покачивался от сквозняка. Тело ныло, как будто она всю ночь бежала без передышки, хотя всю ночь только и делала, что лежала, уставившись в потолок. Мысли метались, как птицы в клетке, а в голове крутился план, который мог разрушить всё, что она строила годами. Запах пыли и затхлости щекотал ноздри, а в ушах звучал тихий, едва уловимый гул, словно где-то далеко гудела мельница. Мышцы ныли, словно она всю ночь бегала по узким коридорам, хотя на самом деле не двигалась с места. В горле стоял ком, а пальцы дрожали, как будто она только что держала в руках что-то очень важное.

Тихий скрип петель.

Елизавета медленно повернула голову.

В комнату вошла Мира. Молодая служанка принесла таз с холодной водой и кувшин. Она подошла к кровати, стараясь не скрипнуть половицами. Её лицо было бледным, словно свет не касался его, а под глазами залегли глубокие тени. Но в уголках её губ пряталась улыбка, слабая, но искренняя.

— Вставайте, Ваше Высочество, — сказала она. — Сегодня важный день.

Служанка подошла ближе, её мягкие, но сильные руки обвили локоть Елизаветы, помогая ей подняться. Мира аккуратно налила воду из тяжёлого глиняного кувшина. Елизавета, не раздумывая, опустила лицо в ледяной поток, пытаясь смыть бессонную ночь. Вода обжигала кожу, но это было приятно. Когда она подняла голову, капли медленно стекали по подбородку, оставляя холодные дорожки. Служанка уже стояла рядом, держа мягкое льняное полотенце. Она слегка улыбнулась, как будто знала, что сейчас нужно.

— Я сама, — сказала Елизавета, перехватывая полотенце.

Мира колебалась секунду, потом кивнула. Она подошла к туалетному столику, где на спинке стула висело платье. Сегодня оно было не синим. Оно было цвета глубокого, почти чёрного вороньего крыла, расшитое по подолу и манжетам серебряной нитью. Тяжёлый бархат.

Мира помогла ей надеть тонкую льняную рубаху, а затем подошла сзади с корсетом.

— Сильнее, — сказала Елизавета, глядя в высокое серебряное зеркало.

— Ваше Высочество, вы и так едва дышите, — Мира нахмурилась, её пальцы замерли на шнуровке. — Если я затяну туже, вы упадёте в обморок на первом же приёме.

— Я сказала, сильнее, Мира.

Елизавета смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо выглядело как маска, тёмные круги под глазами напоминали следы от недосыпа, а растрёпанные волосы казались безжизненными. Она выглядела как призрак, словно сошла с картины, написанной в тёмных тонах.

Ей нужна была боль. Ей нужна была эта физическая теснота, чтобы сосредоточиться, чтобы заглушить страх, который бился в груди, как пойманная птица, вырывающаяся из клетки. Звук её дыхания казался слишком громким в тишине комнаты, а сердце колотилось, словно пытаясь вырваться наружу. Она знала, что только через боль сможет найти ответы, которые так отчаянно искала.