Горький смех Шута

Серебряный браслет.

Зал сиял.

Елизавета не увидела привычного мягкого и тёплого света свечей. Вместо этого её встретил холодный, безжалостный блеск сотен огоньков, отражающихся в хрустале, серебре и полированном мраморе колонн. Всё вокруг сверкало так ярко, что резало глаза, словно кто-то рассыпал осколки зимнего солнца.

Воздух был густым, как мёд, и пах жареным мясом, розовой водой, горячим воском, сладким вином и чем-то приторным, цветочным. Этот аромат царапал горло и заставлял невольно морщиться.

Гости прибывали. Придворные в парче и бархате, дамы в шелках, шуршащих, как сухие листья. Лорды с тяжёлыми перстнями и ещё более тяжёлыми взглядами. В воздухе витало лёгкое гудение разговоров, смешивающееся с мелодичным звоном бокалов. Люди смеялись, но в каждом жесте, в каждой улыбке чувствовалась натянутость, как у актёров, которые забыли текст, но продолжают играть, надеясь, что никто не заметит.

Елизавета стояла у тронного возвышения, чуть позади отца. Её платье цвета вороньего крыла мягко переливалось в свете свечей. Не белое — белое будет для свадьбы. Достаточно строгое, чтобы выглядеть послушной. Мира застегнула на её запястье тонкую золотую цепочку — единственное украшение, которое Елизавета выбрала сама. Всё остальное было тщательно продумано, выверено, одобрено. Корсет затянут так туго, что каждый вдох давался с трудом. Волосы уложены в сложную причёску, каждый локон закреплён тонкой шпилькой. На лице — ни тени эмоций. Идеальная, фарфоровая маска, скрывающая всё, что могло бы выдать её истинные чувства.

«Улыбайся, — мысленно повторила она. — Но не слишком открыто. И не слишком часто. Улыбка невесты должна быть сдержанной. Искренней. Радостной.»

Она улыбнулась. Никто не заметил, что улыбка не дошла до глаз.

Король Ричард сидел на троне, прямой и торжественный, но Елизавета видела, как его пальцы сжимают подлокотники. Костяшки побелели. Он тоже играл роль. Роль сильного правителя, который отдаёт дочь в хорошие руки. Роль отца, который делает правильный выбор. Елизавета смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Как будто между ними была стеклянная стена: она видела его, он видел её, но звук не проходил.

Артур Кейл стоял у колонны, держась в стороне от толпы. Его синий камзол выглядел безупречно, а перстень мерцал в свете свечей. Он не притронулся к бокалу, не смеялся. Он лишь наблюдал. Его взгляд, холодный и внимательный, скользил по залу, будто паук, проверяющий паутину. Когда его глаза встретились с глазами Елизаветы, она выдержала взгляд всего две секунды, прежде чем отвернуться. И не потому, что испугалась. Просто он больше не вызывал у неё интереса.

И тогда двери распахнулись.

Музыка не оборвалась. Разговоры не стихли. Но воздух в зале изменился — стал плотнее, тяжелее, как перед грозой.

Вошёл герцог Эдвард Мун.

Елизавета готовилась к встрече с чудовищем. Гигантом. Горой мускулов с безумным взглядом и окровавленными руками. Весь день она повторяла себе: «Он монстр. Он собирает чучела. Убил трёх жён. Не смотри ему в глаза, не показывай страх.»

Но человек, который вошёл в зал, не был похож на монстра.

Рост внушительный, хотя и не гигантский — он явно выделялся среди придворных. Широкие плечи и прямая спина придавали ему царственную осанку, а движения были уверенными, но сдержанными. В нём не было ни грубости, ни демонстративной силы. Скорее — внутренняя собранность и расчётливость. Каждый жест, каждый шаг продуман и выверен, как у человека, привыкшего тщательно всё взвешивать. И не только финансы — он контролировал всё вокруг себя.

Ему было примерно сорок лет. Тёмные волосы, слегка тронутые сединой на висках, аккуратно зачёсаны назад. Лицо не отличалось классической красотой, но было запоминающимся: резкие скулы, прямой нос, тонкий шрам через бровь, придававший взгляду лёгкую асимметрию. Одет в безупречный чёрный камзол с элегантной серебряной отделкой, лишённый излишеств. Никаких украшений: ни перстней, ни цепей. Единственной уступкой практичности был тяжёлый кинжал в простых кожаных ножнах на поясе.

Но глаза.

Серые, спокойные, внимательные. Он не просто смотрел на зал — оценивал его. Как покупатель в лавке, который изучает товар, решая, что заслуживает его внимания, а что нет.

Елизавета ощутила, как по позвоночнику пробежала ледяная дрожь. Но это был не страх. Это было узнавание. Она встречала этот взгляд ежедневно — в зеркале, когда смотрела на своё отражение и видела не человека, а набор характеристик. Принцесса. Невеста. Предмет сделки.

Мун смотрел на зал точно так же.

Король встал, и все, находящиеся в зале, замерли.

— Лорд Мун, — произнёс Ричард. Голос ровный, торжественный. — Добро пожаловать в наш дом.

Мун склонил голову. Не глубоко. Не униженно. Ровно настолько, чтобы показать почтение, и ни миллиметра больше.

— Ваше Величество, — его голос был глубоким, спокойным, без пафоса. — Благодарю за приглашение. Я ценю ваше гостеприимство.

Он выпрямился, и его взгляд нашёл Елизавету.

Не сразу. Сначала герцог обвёл зал — колонны, гостей, короля. Потом, словно случайно, его глаза скользнули вправо. И остановились.

Он пристально смотрел на неё. Не на платье, не на причёску — на саму девушку. Взгляд ценителя, обнаружившего редкий экземпляр: изучающий, сосредоточенный, с холодным, взвешенным удовлетворением. Как у человека, который наконец получил то, за что заплатил.

Елизавета скромно улыбнулась.

Мун чуть заметно кивнул и отвернулся.

Бал продолжался своим чередом. Гости кружились в танце, поднимали бокалы, обменивались весёлыми репликами. Елизавета, словно статуя, возвышалась в центре зала. Придворные дамы подходили к ней, рассыпаясь в комплиментах. Она вежливо отвечала, кивая и улыбаясь, но мысли витали далеко. Слова, как лёгкие перышки, уносились мимо, не оставляя следа.

Принцесса наблюдала.

Мун не танцевал. Он находился у стола с вином, но его бокал почти не убывал. Беседовал с королём тихо и спокойно, без лишних движений. Больше слушал, чем говорил, задавая вопросы и кивая в ответ. Елизавета видела, как отец постепенно расслабляется под его уравновешенным вниманием. Плечи опускались, речь становилась свободнее.

«Он специально так себя ведёт, — подумала она. — Хочет, чтобы отец чувствовал себя уверенно. Словно это отец принимает решения, а не Мун выбирает.»

Холодное, изящное, беспощадное искусство того, кто умеет вести дела, не повышая голос.

Артур Кейл приблизился к Муну, и между ними состоялся короткий разговор. Кейл улыбался своей безупречной улыбкой, Мун слушал, чуть склонив голову. Затем произнёс несколько слов. Кейл кивнул и отошёл. Елизавета не расслышала, что именно было сказано, но заметила, как Кейл бросил на неё быстрый, внимательный взгляд, словно проверяя, всё ли в порядке.

Она отвела глаза.

И тут увидела Марка.

Он находился у дальней стены, в полумраке, немного в стороне от остальных. Пёстрый шутовской костюм на месте: лоскутный камзол, колпак с тремя рогами, бубенцы на руках. Но что-то было не так. Елизавета пригляделась.

Он был пьян.

Не настолько, чтобы потерять сознание. Но достаточно, чтобы движения стали размашистее обычного, улыбка — шире, чем требовалось, а глаза заблестели ярче, чем позволял слабый свет свечей. В руке он держал бокал — уже третий, если судить по тому, как небрежно сжимал его, словно опасаясь пролить содержимое.

И он был не один.

Возле него находилась молодая женщина — дочь одного из баронов, в розовом наряде с нежным румянцем. Марк склонился к ней и что-то тихо говорил, вызывая смех. Его свободная рука лежала на спинке её стула, не касаясь, но в опасной близости. Эта близость придавала жесту особую интимность.

Елизавета отвела взгляд.

Потом посмотрела снова.

Марк уже общался с другой — высокой брюнеткой в зелёном платье, державшей веер. Он наклонился к её уху, что-то прошептал. Брюнетка звонко рассмеялась, немного визгливо. Марк улыбнулся в ответ. Его глаза быстро оглядели зал и на мгновение задержались на Елизавете.

Всего секунда. Возможно, две.

В них не было и следа пьяной рассеянности. Взгляд — пронизывающий, трезвый, острый. Словно он хотел убедиться: видит ли она его. Замечает ли.

Елизавета отвернулась.

«Мне безразлично, — подумала она. — Он просто шут. Выполняет свою задачу. Развлекает придворных. Ухаживает за дамами. Это его предназначение.»

Она взяла бокал с вином, сделала глоток. Сладкое, густое, с оттенком тёмных ягод. Но облегчения не принесло.

Марк приблизился к третьей. Затем к четвёртой. К пятой. Каждая получала свою долю его внимания: лёгкий наклон головы, шёпот, звон бубенцов, широкая улыбка, которая не достигала глаз. Он двигался, словно мотылёк, перелетая от цветка к цветку, и каждый цветок раскрывался ему навстречу, не подозревая, что внутри — лишь пустота.

Елизавета машинально считала. Шесть. Семь. Восемь. Девять.

«Девять барышень за двадцать минут, — подумала она. — Прекрасно.»

Она отпила ещё. Вино утратило сладость. Теперь оно было горьким, словно уксус, и неприятно обжигало горло.

Мун подошёл к ней через час.

Елизавета заметила его издалека. Он плавно скользил сквозь толпу, медленно и решительно. Гости расступались перед ним, освобождая путь — не из страха, а из того особого инстинкта, который заставляет уступать дорогу тем, кто знает, куда направляется.

Он замер перед принцессой. Не склонил голову. Просто взглянул. Возвышался над ней на целую голову, если не больше. Его серые глаза скользили по её лицу, словно читая важный документ: сосредоточенно, без тени эмоций, фиксируя каждую деталь.

— Ваше Высочество, — произнёс он. Голос ровный, без подобострастия. — Я рад, что наконец могу приветствовать вас лично.

— Лорд Мун, — Елизавета сделала изящный реверанс, не слишком глубокий, лишь настолько, насколько требовал этикет. — Рады видеть вас. Надеюсь, путешествие прошло благополучно.

— Дорога — это возможность обдумать многое. — Его улыбка была лёгкой, вежливой, но лишённой теплоты. — Я часто размышлял о нашей встрече.

— И каковы ваши впечатления? — спросила она лёгким, почти игривым голосом. Она знала свою роль.

Мун не сразу ответил. Его взгляд скользнул по её платью, остановился на причёске, задержался на руках, сложенных перед собой. Потом поднялся к лицу.

— Вы красивы, как мне и обещали, — сказал он просто. Как констатацию факта. Как говорят: «Сегодня хорошая погода». — Я доволен.

Елизавета ощутила, как внутри всё сжалось. Не от боли. От осознания. Он произнёс это так, будто говорил о покупке. «Я удовлетворён. Всё в точности, как было заявлено.»

— Благодарю, лорд Мун, — произнесла она и скромно улыбнулась.

— У меня для вас подарок. — Он протянул руку.

На его ладони лежал браслет.

Елизавета внимательно посмотрела. Тёмное серебро, почти чёрного оттенка, с изящной гравировкой по всей поверхности. Узор сложный, витиеватый: переплетение ветвей и листьев, напоминающих шипы. В центре, на внутренней стороне, тускло мерцал один камень — тёмно-синий, почти чёрный, с глубоким внутренним сиянием. Сапфир или что-то очень похожее на него.

Браслет был объективно, бесспорно красив. Работа мастера. Вещь, которую хочется рассматривать, касаться, держать в руках.

Но Елизавета смотрела на него и видела цепь.

Не грубую, не железную. Тонкую, изящную, серебряную, которую надевают на запястье и замыкают. Которая говорит: «Ты моя. Ты отмечена. Ты принадлежишь.»

— Позвольте. — Мун взял её руку.

Его пальцы, сухие, тёплые и твёрдые, не спрашивали разрешения. Он лишь взял её запястье — нежно, но так, что отказаться было невозможно. Затем надел браслет. Холодный металл коснулся кожи, и Елизавета вздрогнула не от холода, а от тяжести. Браслет оказался неожиданно тяжёлым, тяжелее, чем можно было ожидать. Казалось, в нём было не только серебро, но и что-то ещё — невидимое, придающее ему дополнительный вес.

Застёжка щёлкнула, как замок.

— Он вам идёт. — Пальцы Муна задержались на её запястье на секунду дольше, чем нужно, потом отпустили. — Тёмное серебро. Очень редкая работа. Я заказал его три месяца назад.

Три месяца назад. До того, как увидел её. До того, как узнал, как она выглядит. До мятежа. До того разговора в тронном зале. Он заказал браслет вслепую. Для товара, которого ещё не видел.

«Всё было предрешено заранее, — догадалась она. — Неважно, случился мятеж или нет. Мою судьбу решили задолго до этого.»

— Благодарю, лорд Мун. — Елизавета подняла руку. Браслет блеснул в свете свечей. — Это… бесценный подарок.

— Это инвестиция, — поправил Мун и улыбнулся. Впервые за вечер — искренне, непринуждённо. Не как вежливый жест, не с холодным расчётом, а по-настоящему. Так улыбается человек, который вложил средства и теперь с радостью наблюдает, как вложения приносят плоды.

Елизавета улыбнулась в ответ. И почувствовала, как браслет холодит кожу. Как метка. Как клеймо. Как ошейник.

Мелодия изменилась. Скрипки зазвучали быстрее, радостнее. Гости направились к центру зала.

Елизавета неподвижно стояла у стены, следя за происходящим. В другом конце зала Мун оживлённо беседовал с королём. Кейл, словно тень, скользил вокруг них, незаметно вставляя реплики и улыбаясь. Всё шло по заранее продуманному плану.

И тут бубенцы зазвенели, словно вызов.

Елизавета обернулась.

Марк двигался по залу, словно парил. Шаги чуть размашистее, чем требовалось. Колпак съехал набок, в руке — бокал, наполненный лишь наполовину. На губах — широкая, неестественная улыбка.

Он подошёл к группе девушек у колонны и театрально поклонился.

— Дамы! — голос громче, чем нужно. — Кто из вас окажет честь шуту? Потанцуйте со мной. Обещаю не наступить на ноги. Или наступить, но элегантно.

Девушки засмеялись. Одна из них — та самая, в розовом — протянула руку. Марк закружил её в танце. Бубенцы весело звенели. Он что-то шептал ей на ухо, она звонко смеялась. Затем он отпустил её и пригласил другую. Потом третью.

Елизавета смотрела.

Воля была непреклонна — не смотреть. Но глаза не подчинялись. Сами находили его в толпе, среди нарядов и сверкающих камзолов, сквозь игру света и звуки музыки. Притягивались, как к магниту. Как стрелка компаса, неизменно указывающая на север, даже если владелец отвернулся.

Марк танцевал. Смеялся. Наклонялся к собеседницам, словно делился секретом. Бубенцы добавляли ритма. Он был ярок, энергичен, почти невыносим в своей живости. Однако улыбки и шутки предназначались не тем, кто их получал.

Он не сводил с неё взгляда. Между танцами, между глотками из бокала, между поворотами. Его глаза ловили её в толпе — на мгновение, на два. В них читалось что-то тёмное, голодное, словно рана, оставленная прошлым. Как у зверя в клетке, который видит, как хозяин ласкает другого.

Елизавета отвела взгляд.

«Мне всё равно, — повторила она. — Он клоун. Это его призвание. Развлекать. Приставать. Заставлять смеяться.»

Она сделала глоток вина.

Марк приблизился к ней, когда уже выпил достаточно. Три бокала или четыре — он сбился со счёта. Вино оказалось превосходным: насыщенным, тёмным, с оттенками дуба и лёгкой горчинкой в послевкусии. Оно согревало изнутри, сглаживало границы, делало мир размытым, словно между ним и залом стояло тонкое стекло.

Он не сводил с неё глаз весь вечер. Она стояла на возвышении — прямая, бледная, невероятно изящная. Мун подошёл, взял её руку, надел браслет. Его пальцы задержались на её запястье.

Марк выпил ещё.

Он заметил, как она мягко улыбнулась Муну. Скромно, благодарно, как учили. Но эта улыбка ранила сильнее любого удара. Потому что она была настоящей. Елизавета умела улыбаться так, будто радость действительно переполняла её сердце. Её браслет казался не оковами, а подарком, который приносил удовольствие.

Марк кружился в танце, шептал бессмыслицу на ухо незнакомым женщинам, чьи волосы благоухали розовой водой, а тела источали запах чужого пота. Хохотал, звеня бубенцами, и ощущал внутри что-то неприятное. Скрежет ржавого гвоздя, медленно вкручиваемого в дерево.

Он оказался рядом с ней неожиданно. Не планировал — просто случилось. Бубенцы звякнули, и он замер перед принцессой, слегка покачиваясь.

— Ваше Высочество. — Он склонился в глубоком поклоне, столь изящном и выверенном, что колпак почти коснулся пола. — Примите мои поздравления. Браслет просто великолепен. Он… наполнен глубоким смыслом.

Елизавета внимательно взглянула на него. Лицо невозмутимое, голубые глаза холодные. Никаких признаков чувств.

— Спасибо, Марк, — сказала она ровно. — Рада, что ты оценил.

— О, я оценил. — Он поднялся и усмехнулся. — Знаете, этот узор напоминает мне ветви и шипы. Словно кто-то соткал клетку и назвал её украшением. Очень по-муновски. Тонкая работа, изящная. Но без единого выхода.

Елизавета не моргнула.

— Ты пьян, Марк.

— Я шут, Ваше Высочество, и шутам положено быть пьяными — это входит в обязанности. — Он поднёс бокал к губам и сделал глоток. Вино выплеснулось, капнув на лоскутный камзол, но он не обратил внимания. — А вам, напротив, не следует быть трезвой. Невесте надлежит быть счастливой. Где же ваша радость? Где огонь в глазах? Где восторг?

— Трепет прижало корсетом, — сказала она. — Осталась только осанка.

Марк хрипло рассмеялся. Смех был настоящим, но с горечью, как в вине, которое он пил.

— Осанка, — повторил он. — Да. Осанка у вас безупречная. Мать научила?

Елизавета замерла.

— Ты не должен был это говорить, — произнесла она тихо.

— Не должен, — признал он. — Но ведь я шут. Я произнесу то, что не положено. В этом моя особенность. — Он подался вперёд. От него пахло вином, потом и чем-то дымным. — Знаете, что я замечаю, глядя на вас сейчас? Я вижу девушку, которой надели оковы и сказали, что это подарок. И она улыбается. Благодарит. Говорит: «Как чудесно, как изысканно, как я счастлива». И никто не замечает, что она страдает.

— А ты видишь? — произнесла принцесса невозмутимо.

— Я вижу, — сказал он. — Потому что я тоже ношу цепь. Просто моя звенит.

Бубенцы на его запястье дёрнулись. Щёлк. Тихо. Почти неслышно в гуле музыки и голосов.

Елизавета рассматривала его. Один глаз затуманен вином, другой остаётся ясным. Седая прядь, выбившаяся из-под колпака. Тонкие губы, растянутые в улыбке, которая скорее напоминала гримасу.

— Иди спать, Марк, — сказала она. — Ты слишком пьян, чтобы быть полезным.

— А вы слишком трезвы, чтобы быть счастливой, — парировал он. — Но мы оба играем свои роли, верно? Вы — невесту. Я — шута. И никто не спрашивает, хотим ли мы.

Он отступил. Поклонился. Бубенцы звякнули.

— Добрый вечер, Ваше Высочество. Пусть браслет приносит вам радость. Он прекрасно вам подходит.

Он повернулся и направился прочь. Походка немного неровная, немного размашистая. Бубенцы звенели в такт — дзынь, дзынь, дзынь — и этот звук казался печальным, как плач.

Елизавета провожала его взглядом. Затем перевела глаза на браслет. Тёмное серебро мерцало в свете свечей. Шипы. Ветки. Замок.

Она обхватила запястье другой рукой. Пальцы легли на холодный, тяжёлый, чужой металл.

«Это вложение», — сказал Мун.

«Это цепь», — сказал Марк.

Они оба были правы.

Марк не пошёл спать.

Он направился в сад. Ночной воздух обдал лицо — прохладный, влажный, с ароматом реки и травы. Он опёрся на скамейку и устремил взгляд на проход, из которого вышел.

Осушил бокал. Вино оказалось тёплым, кислым, неприятным. Но он выпил его до последней капли. Затем бросил бокал в кусты. В руке осталась бутылка — он аккуратно поставил её на землю.

Из зала лилась музыка. Смех. Звон бокалов. Бал не останавливался. Никто не обратил внимания, что шут исчез. Никто не заметил, что шут был пьян. Никто не увидел, что шуту стало плохо.

Шуты никогда не страдают. Они веселятся, танцуют, шутят и звенят бубенцами. Если шуту грустно — значит, он плохо исполняет свою роль. Его следует заменить.

Марк сжал край скамейки так, что костяшки побелели.

Перед глазами — Мун, надевающий на неё браслет. Его пальцы скользят по её запястью. Она улыбается. Скромно. С благодарностью. Как учили.

Внутри возникло ощущение хрупкости. Не то чтобы всё разрушилось — но появилась трещина. Как если бы стекло сдавили слишком сильно, и оно начало лопаться. Пока не разлетелось на осколки, но трещина уже видна. И растёт.

— Глупец, — пробормотал он себе под нос. В тишине ночи, у самой реки, в бездонной пустоте. — Ты глупец, Марк. Она принцесса. Она ценный товар. Она невеста другого. А ты — шут. Тряпичный паяц. Ты не имеешь права.

Шут закрыл глаза. В мрачной глубине за веками возникло её лицо. Бледное, безмятежное, с голубыми глазами, лишёнными слёз. И её голос: «Прекрати причинять боль.»

Он не останавливался и продолжал нападать. Весь вечер. Своими шутками, своими взглядами. Каждой девушкой, к которой он подходил, лишь бы не смотреть на неё. Он не хотел видеть, как Мун прикасается к её руке и надевает на неё "ошейник". Как смотрит на неё с безразличием, словно она бездушная кукла.

«Я вижу», — сказал он ей.

Да, он видел. И от этого было только хуже.

Бубенцы на запястье тихонько зазвенели. Не от ветра или движения. Просто зазвенели, тихо и грустно, словно колокол на похоронах.

Он не вернётся. Не в этот зал, где пахнет воском и фальшью. Где Мун улыбается своей невозмутимой, самодовольной улыбкой, где Кейл расставляет ловушки, где Елизавета стоит неподвижно, словно свеча, и улыбается сквозь боль, и задыхается, но никто этого не замечает.

В замке всё ещё играла музыка. Гости смеялись. Бал продолжался.

А на запястье Елизаветы тёмное серебро холодило кожу.

И не снималось.

Никто.

Она не знала, зачем идёт.

Ноги сами несли её по коридору, через лестницу и тяжёлую боковую дверь, открывающую путь в сад. Елизавета не строила планов, не задумывалась о будущем. Она просто шла, и каждый её шаг отзывался в ушах, словно удар камня о воду, расходясь кругами, но не указывая направления. Музыка всё ещё звучала в голове, а воздух наполняли запахи воска, жареного мяса и чужих духов. Браслет на запястье холодил кожу, и она не могла избавиться от ощущения его тяжести.

«Мне нужен свежий воздух, — подумала она. — В зале слишком жарко. Необходимо выйти и глотнуть воздуха.»

Это было неправдой. Она прекрасно понимала, что это неправда. Однако осознание и признание — не одно и то же, и между ними зияла бездна, в которую Елизавета не желала заглядывать.

Сад окутал её темнотой и прохладой. Ночная сырость пахла влажной землёй и прелыми листьями. Луна, огромная и тусклая, словно мутное пятно на небесном полотне, низко висела над землёй. Её призрачный свет превращал тропинки в серебристые ленты, а кусты — в сгорбленных, таинственных старух. За стеной сада слышался шум реки, а в кронах деревьев раздавались тихие, едва уловимые звуки — невидимая птица ворочалась во сне.

Елизавета шла по тропинке, когда её каблуки увязли в мягкой, влажной земле. Незаметно для себя она сбилась с пути, и ноги сами направились к старой скамье у фонтана. Вода в нём застыла — чёрная и неподвижная, как зеркало, в котором отражалась луна.

И там, на скамье, сидел Марк.

Он не скрывался и не прятался в тени. Просто сидел — откинувшись на спинку, развалясь, с бутылкой в руках. Его колпак с тремя рожками, торчащими в разные стороны, словно пальцы утопленника, лежал рядом на скамье. Бубенцы на манжетах не звенели. Камзол был расстёгнут, обнажая простую льняную рубаху, покрытую пятнами от вина. Волосы растрепались, и седая прядь упала на лоб.

Он пил. Не из бокала — прямо из бутылки. Жадно, большими глотками, словно после долгого пути, когда хочется утолить жажду. Вино стекало по подбородку, капало на рубашку и оставляло тёмные пятна на ткани.

Елизавета остановилась. В десяти шагах. В пяти. В трёх.

Марк не поднял головы, но произнёс:

— Вы как всегда громко дышите, Ваше Высочество. Слышал вас ещё от двери.

Голос звучал грубо и сипло, будто каждое слово вырывали из глубины горла.

— Ты пьян, — констатировала принцесса.

— Я шут, — произнёс он, поднеся бутылку к губам. Вино перелилось через край, оставив на пальцах влажный след. — Так положено. Я должен быть весел, пьян и совершенно бесполезен.