- -
- 100%
- +
Елизавета приблизилась и остановилась в двух шагах. Лунный свет падал на его лицо, освещая бледную кожу с тёмными кругами под глазами и красными пятнами на скулах. Его глаза выглядели мутными, блуждающими. Левый, светло-зелёный, почти прозрачный. Правый, тёмно-изумрудный, казался чёрным, как бездонная пропасть.
— Зачем ты здесь? — спросила она.
— А что вы здесь делаете? — его усмешка была кривой и пьяной. — Хотите убедиться, что ваш шут не утонул в бутылке? Не волнуйтесь, шуты не тонут. Они всплывают. Как…
— Марк.
— Что? — Он покрутил бутылку в руках, будто она была живым существом. — Хотите знать, что самое забавное? Весь вечер я танцевал с незнакомыми женщинами. Девять, я точно считал. Девять девушек. От каждой пахло розовой водой. Каждая хихикала. Каждая смотрела на меня, словно я забавный зверёк. А я смотрел на них и видел вас. Каждую из них. И это было настолько смешно, что я едва не упал от смеха.
Елизавета сохраняла молчание. Лёгкий ветерок играл её волосами, выбившимися из косы. Лунный свет блеснул на браслете.
Марк увидел его. Его глаза сузились. Он кивнул на браслет:
— Замечательная вещь. Мун явно разбирается в украшениях. Тёмное серебро, шипы, замок на запястье. Очень… символично. Теперь вы его. Официально. С печатью и биркой.
— Хватит, — сказала Елизавета.
— Что значит «хватит»? — он сделал большой глоток. — Достаточно говорить правду? Надоело замечать, что вас продали? Утомительно видеть, как он смотрит на вас, словно на лошадь на базаре? «Зубы хорошие. Шерсть блестит. Беру».
— Марк. Хватит.
Марк не остановился. Вино раскрепостило его, а речь всегда была острой, как лезвие. А пьяный он резал словами, смазанными ядом.
— Вы улыбались, — продолжил он, повышая голос. — Стояли и улыбались. Благодарили лорда Муна: «Какой чудесный подарок! Как я рада». Он надел на вас цепь, а вы сказали спасибо. Просто спасибо. Как будто это было одолжение. Как будто вас купили, а вы должны быть признательны.
— Я ИГРАЛА РОЛЬ! — Елизавета сделала шаг вперёд. Её слова прозвучали в тишине сада, как удар хлыста. Птица в кронах деревьев вспорхнула и громко захлопала крыльями. — Я выполняла свой долг. То, чего от меня ожидали. Не тебе меня судить. Ты не можешь понять, что я чувствовала.
— Разве не очевидно? — Марк усмехнулся. Его смех был горьким и ломким. — Я не представляю, каково это — быть вещью. Быть чьей-то собственностью. Носить чужую метку. — Он указал на бубенцы на своём запястье. — Эти звенят всякий раз, когда я делаю шаг. Каждый. Шаг. Чтобы все знали, где я. Чтобы все могли слышать. Чтобы никто не забыл: я — шут. Принадлежность двора. Я знаю это лучше вас.
Тишина. Лишь лёгкий шорох листвы. Вдалеке — мерный плеск реки.
Елизавета пристально смотрела на него. В её взгляде читалась тревога. Она видела его мутные глаза, дрожащие руки, бутылку, которую он сжимал с отчаянием, словно это был его единственный шанс на спасение. Внутри неё происходило нечто необычное — будто тяжёлый механизм медленно, неумолимо вращался, как мельничное колесо.
Принцесса понимала.
Не умом, не рассудком. Глубже, где-то внутри, там, где рождаются чувства, для которых нет названия. Она чувствовала и его боль, и свою. Между ними творилось нечто недопустимое.
Она — чужая невеста. Через два дня состоится свадьба. Мун воспринимает её как выгодное вложение. Кейл пристально следит за каждым её движением. Если кто-то обнаружит её в саду ночью с шутом, это станет катастрофой. Но не для неё. Для него.
Кейл намерен уничтожить Марка. Не символически, а физически. Он найдёт подходящий повод, подстроит доказательства, точно так же, как поступил с отцом Марка и многими другими. Марк бесследно исчезнет, как исчезают те, кто стоит на пути советника.
Это её вина. Потому что она пришла, смотрела и не может остановиться.
Елизавета осознала, что ситуация зашла слишком далеко. Её решение было окончательным, словно удар топора. Она не могла подвергать Марка опасности. Ведь она была чужой. Её место — рядом с Муном. Если она останется с Марком, его ждёт гибель. Этого допустить было нельзя. Поэтому…
Поэтому необходимо полностью и решительно разорвать всё. До основания, до последнего камня. Чтобы не осталось ни малейшего следа, ни единого взгляда, ни единого слова, ни той смутной, тревожной, опасной связи, которая возникла между ними, как тончайшая трещина в зеркале.
Елизавета расправила плечи. Подняла голову. Мама бы гордилась. «Держись прямо. Не показывай слабости.»
— Марк, — начала она, и голос звучал спокойно, но в нём ощущалась ледяная твёрдость, словно река в январе. — Мне нужно сказать тебе нечто важное. И ты должен меня выслушать и запомнить каждое сказанное мной слово.
Он поднял взгляд. Глаза были затуманены вином. Однако в них промелькнуло что-то тревожное. Дикое. Как у собаки, которая чует, что хозяин поднял руку.
— Ты никто, — сказала Елизавета.
Слова погрузились в тишину сада, словно камни в неподвижную воду. Тяжёлые и бесповоротные.
Марк застыл. Бутылка, которую он держал, повисла в воздухе, не достигнув рта.
— Что? — произнёс он тихо.
— Ты пустое место, — сказала она. Каждый слог — как удар молотка. — Ты лишь игрушка. Шутовство. Развлечение. Ты существуешь только потому, что тебе позволяют. Говоришь, потому что это дозволено. Живёшь, потому что никому не причиняешь вреда. Но если попытаешься что-то изменить — тебя уберут. Тихонько, без лишнего шума, словно мусор.
Марк не шелохнулся. Его лицо оставалось совершенно неподвижным, но пальцы, обхватившие бутылку, побелели.
Елизавета не теряла самообладания. Её голос звучал ровно, без малейших колебаний.
— Я здесь не потому, что ты мне нравишься, — сказала она. — Ты пьян, и это может привести к неприятностям. А если шут совершает ошибки, это отражается на принцессе. Если завтра ты выйдешь к Муну и скажешь что-то не то, или посмотришь на меня не так, как полагается шуту, то это будет моей проблемой, а не твоей. Я не хочу, чтобы ты стал моей проблемой.
Она приблизилась. Склонилась. В лунном свете её лицо выглядело бледным и холодным, лишённым каких-либо эмоций.
— Ты не имеешь права что-либо говорить или делать со мной. Не имеешь права следить за мной, ревновать или интересоваться моими делами. Мне всё равно, что ты делаешь и с кем общаешься. Ты для меня — просто безделушка, которую я использую, когда это необходимо, а в остальное время не обращаю на неё внимания.
Она выпрямилась.
— Завтра ты наденешь свой колпак, накрасишь щёки и будешь веселиться, смеяться и шутить. Но в мою сторону даже не взглянешь, не подойдёшь и не заговоришь. Ты это понял?
Тишина.
Марк долго смотрел на неё. Его взгляд, сначала мутный, постепенно становился ясным, словно вода, в которую бросили камень и ждут, когда осядет муть. В его глазах читалось нечто большее, чем боль или обида. Более тяжёлое и гнетущее. Узнавание. Такое, как у человека, которому сообщили то, что он уже знал, но надеялся, что этого никогда не произойдёт.
Затем он бережно поставил бутылку на скамью, словно она была очень хрупкой.
И встал.
Он возвышался над ней. Воздух между ними стал густым, тяжёлым, словно перед грозой. От него исходил запах вина и чего-то дымного, горького. Его глаза больше не выглядели мутными. Ясные, пронзительные, полные злости.
— Никто, — сказал он. Голос едва слышный, но в нём чувствовалась такая мощь, что у Елизаветы зубы свело. — Никто, верно?
— Да.
— Бубенцы. Звоню, когда нужно. Молчу, когда нужно.
— Да.
Марк улыбнулся. Но это была не обычная улыбка. Пугающая. В ней не было ни капли опьянения, ни изломов. Прямая, как остриё ножа, который он вонзал в столб в башне.
— Ваше Высочество, я осознал нечто важное, — он медленно приблизился к ней. Елизавета осталась на месте, несмотря на то, что внутри всё кричало: отступить. Отступить и бежать. — Я понял, что вы лжёте. Лжёте так же ловко, как улыбались Муну. Лжёте так же искусно, как ваш отец обманывает самого себя. Вы лжёте потому, что правда для вас невыносима.
— Марк, не надо…
— Не надо? — он сделал очередной шаг. Между ними почти не осталось пространства. Она ощущала его дыхание на своём лице. Тёплое. Пряное. Настоящее. — Не надо что? Видеть? Знать? Чувствовать?
Его рука стремительно взметнулась. Не грубо, но быстро, словно бросок змеи. Пальцы, шершавые от ножа, бубенцов и монет, схватили её за подбородок. Не сжали, но крепко удержали, не давая отвернуться.
— Отпусти, — произнесла Елизавета. Её голос звучал спокойно. Почти.
— Нет.
— Марк. Отпусти. Я приказываю.
— Вы не моя госпожа, — сказал он тихо, но с явной злобой. — Вы просто товар. Чужой товар. Вы сами так сказали. А товар не может отдавать приказы.
И поцеловал её.
Не было ни нежности, ни робости. Не так, как описывают в романах, которые Мира хранила под матрасом. Это был настоящий порыв. Жаркий, грубый, полный отчаяния. Его губы прижались к её — сухим, потрескавшимся, с привкусом вина и соли. Одна рука крепко держала её за подбородок, не позволяя отстраниться. Другая обхватила затылок, пальцы запутались в волосах, разрушая причёску и выдёргивая шпильки.
Елизавета замерла.
На мгновение. На два. На три. Её тело застыло, как мрамор. Руки безвольно свисали, глаза широко открыты. Она видела его лицо — совсем близко, так близко, что различала каждую ресничку, каждую пору, каждую каплю пота на его виске. Его веки были плотно сомкнуты, а брови нахмурены. Губы терзали её губы — яростно, агрессивно, словно он пытался что-то доказать. Что-то забрать или разрушить.
А потом она подняла руки.
И не оттолкнула.
Её пальцы коснулись его груди. Рубашка, влажная от вина, прилипала к коже. Она ощущала, как его сердце стучит — быстро, неровно, как у зверя, загнанного в ловушку. Тело его было натянуто до предела, как струна, готовая вот-вот лопнуть.
Она не оттолкнула его, но и не обняла. Её руки лежали на его груди, словно она держала что-то горячее, что могло обжечь. Не подходила ближе, но и не отпускала.
Марк отстранился первым.
Он отступил, как будто его ударили. Сначала на шаг, потом на два. Его грудь тяжело вздымалась, а губы были влажными, красными, слегка припухшими. В его глазах читалось нечто, чего Елизавета раньше никогда не замечала. Не злость. Не пьяная бравада. Не сарказм.
Ужас.
Чистый, животный ужас человека, который только что сделал то, за что его убьют.
— Я… — он начал. Голос сорвался. Он сглотнул. — Я не…
— Не извиняйся, — сказала Елизавета.
Её голос был едва слышен. Спокойный. Не гневный. Не испуганный. Просто тихий. Она осторожно коснулась своих губ пальцами. Они были горячими. Как будто обожжёнными. Ранеными.
— Не нужно просить прощения, — сказала она. — Потому что если ты это сделаешь, то покажешь, что сожалеешь. А мне не нужно, чтобы ты сожалел.
Марк внимательно наблюдал за ней. Его рука медленно опустилась, пальцы разжались. Он сделал ещё один шаг назад, пока не упёрся спиной в скамью.
— Елизавета, — тихо и хрипло произнёс он, назвав её по имени. Без маски, без насмешки. Имя звучало как молитва или как проклятие.
— Не стоит, — произнесла она. — Не нужно ничего говорить.
Она медленно повернулась. Казалось, каждый шаг требовал неимоверного усилия. Каблуки туфель глубоко врезались в податливую землю. Браслет на её руке сверкнул в лунном свете.
— Завтра, — сказала она, не поворачиваясь. Голос звучал монотонно, почти безжизненно. — Завтра ты наденешь свой колпак, и мы сделаем вид, что этого вечера не было.
Она направилась по тропинке к двери. В её направлении струился свет и доносились звуки музыки, всё ещё звучавшей где-то в зале. Её влекли роль, маска и браслет, который холодил кожу и не снимался.
Марк стоял у скамьи за её спиной. Его ладонь покоилась на груди, в том месте, где только что находились её пальцы. Он ощущал их тепло, которое постепенно угасало.
Бутылка на скамье была пуста.
Он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в темноте. Потом медленно, очень медленно, поднял руку к губам и коснулся их. Они всё ещё горели.
— Никто, — прошептал он в пустоту. — Никто, да?
Никто не ответил.
Бубенцы на запястье тихо звякнули. Динь.
И замолкли.