Про Тоську. Книга 1. Училка

– Тогда слушай! Тоже про исполнение желаний. Вернее, о несостоявшемся исполнении…– пошептавшись с девчонками, начала Тоська: – У нашей Полины – это та, которая сегодня «Кораблик» пела, – есть жених, сейчас служит в армии, – начала Тоська, – она его ждет и, как положено, письма пишет. И вот однажды получает от него письмо с таким предложением: давай, дескать, проверим, кто из нас умнее. Будем посылать друг другу трудные слова и отгадывать их значение. Счет как в футболе. Кто проиграет, исполняет любое желание. Вот присылает ей первое слово. Полина его значение не знала, прибежала, спрашивает, серьезно так, что это за слово? Военное? С техникой, наверное, связано? Он – артиллерист ведь! А я, как увидела, что он написал, сначала даже не знала говорить Полине или нет… Она такая нежная, романтичная!

– Ты суть давай! – нетерпеливо воскликнула Валь Санна. – Короче, слово было такое: экскремент!

– Ну и что же Полина? – смеясь, поинтересовался Петрович.

– Полина, как узнала, страшно обиделась. Дурак, говорит, больше писать ему не буду! Хулиган! Как он мог!

– Хулиган-то, хулиган, но счет один – ноль! И в его пользу! – улыбнулся Петрович. – И чем это соревнование закончилось?

– Жених на следующий день письмо прислал. Извини, пишет, меня разыграли. Я сам не знал, что оно означает!

– Как сказал Стародум: «Вот злонравия достойные плоды»! – подытожила Тоська.

– Желание быть умным в глазах невесты обернулось крахом!

– Погоди, история продолжение имеет!

– Ну-ну...

– Продолжение такое, – взяла Валь Санна инициативу в свои руки. – Привезли в клуб фильм «Адьютант его превосходительства». Пошли мы смотреть. И когда батька Ангел с Тимкой захотели «экскремент» над пленными сделать, вместе с героями на экране засмеялись в зале одни мы…

– Как вынужденные специалисты по этому слову! – с комичной интонацией добавила Тоська.

– А артист Папанов, глядя на нас с экрана, говорит: «Ты погляди, Тимка, опять смешливые попались!» И все в зале, как будто это к ним батька Ангел обратился, стали поворачиваться, чтобы посмотреть на своих смешливых. Хотя и так было понятно, что это «училки».

– Кто ж еще! Только им такое пишут! – смеясь, комично развела руками Таня.

– А потом кто-нибудь из деревенских поинтересовался, что это за слово такое? Почему над ним смеются? – спросил Петрович, когда все отсмеялись.

– Рыжая Маня спросила. Ученица наша. Очень любознательная!

– И еще телеграфист Вольдемарт.

– Вольдемарт?

– Да. Он так себя назвал, когда знакомились. Мы сначала смеялись, а потом привыкли. Так и зовем. Он любит щегольнуть разными интересными словечками. А тут слово, от которого смеются. А он не знает. Тут же прибежал выяснять.

– Выяснил и что придумал, – продолжила Валь Санна, – поехал в район. Там у него какой-то дружок есть. Взяли они своих подружек и пошли в клуб, где «Адьютанта» показывали. Вольдемарт дождался эпизода с батькой Ангелом и «экскрементом» и, как он сам потом рассказывал, в полной тишине заржал на весь зал. И все разом повернулись на его ржание! Смотрели, как он говорит, с уважением! А из первых рядов даже вставали, чтобы посмотреть на него!

– Это было его «звездное» ржание!

– И в районе его теперь называют не иначе как Вольдемарт Смешливый!

– Нет! Вольдемарт Ржущий!

И опять смеялись, держась за животы. Училки любили посмеяться.

***

А телеграфист Вольдемарт был легок на помине. Как только Петрович ушел, раздалось его топанье в сенцах и, громко стукнув в дверь, он ввалился в избу. Вольдемарт любил бывать у училок: он считал себя интеллигентом и нуждался в соответствующем общении. Он не знал ничего, кроме азбуки Морзе, но гордился перед ними, важничал, намекая на секретность своей работы: «Я ведь еще и уполномоченный», – часто говорил он им, значительно поднимая брови.

– Здоров, девчат! Как жисть молодая? – привычно спросил он.

– Цветем и пахнем! – привычно отозвались они. – Привет!

– Пахнете здорово! – Вольдемарт потянул носом. – Блины жарили?

– Угу! Вот один остался! Немного подгорел, – предложила Тоська блин, забракованный Петровичем. – Хочешь?

– А чо! Давай! – он аккуратно повесил свое драповое полупальто на крючок, сверху набросил белое шелковое кашне – предмет его гордости – и подсел к столу.

– М-м-мм… – голодный Вольдемарт поглощал блин, почти не жуя. – Ух, вкусно! Замуж тебе, Антонида, надо! Будешь мужа блинами кормить!

– Для этого замуж выходить? – ехидно уточнила Валь Санна.

– Ну не только… – хохотнул Вольдемарт и, подавившись, закашлялся.

– Во-от. Бог-то не Тимошка! – Тоська постучала кулаком по его спине и налила в чашку чаю.

– Всё… Всё… Уже прошло, – он отхлебнул из чашки и умиротворенно откинулся на спинку стула.

– О! Хорошо! Девчат, я чо пришел. Говорят, концерт скоро будете давать? Репетиция была. Плясали, пели. Чо? И на концерте тоже будете?

– Ну а для чего же мы репетировали?

– Ну не знаю… А может, и мне выступить?

– Давай! Морзянкой простучишь по зубам песню «Не кочегары, мы не плотники, да…» – пропела Тоська.

– «… и сожалений горьких нет, так нет…» – подхватила Таня.

– «…а мы почтовые работники, да…» – и Валь Санна, отбивая ритм пальцами по столу, закончила: «и телеграфом шлем привет!..»

– Та-та-там… – простучали по столу уже втроем.

– Ну я, конечно, не такой артист, как вы! – обиделся Вольдемарт и мстительно добавил: – А вот скоро настоящая артистка приедет! Она вам класс покажет!

– Это кто ж? Неужто Нонна Мордюкова? – подбоченилась Тоська.

– Не… Получше вашей Нонны есть! – Вольдемарт выдержал паузу. – Я сегодня телеграмму отнес тетке Насте. Доча ейная, артистка, едет! Любаня, акробатка. Дядя Лёня уже лошадь с санями готовит, встречать в район поедет. Тонь, ты ж квартировала у них! Они чо, не рассказывали?

– А как же!

И Тоська показала в лицах: «Девка – самостоятельная, живет в городе, зарабатывает хорошо на фабрике… И в цирке выступает! По проволоке ходит! В газетах ее пропечатывают!»

– Ага, даже в областной! И фотки ее печатали! Я видел! – хвалился Вольдемарт.

– Ну и чо? – опять подбоченилась Тоська. – Про нас тоже писали и фотку, как ты говоришь, печатали. Ты ж сам нам газету приносил!

– Ну ты и сравнила! – он скривился в усмешке. – Про нее пишут: из деревни в город приехала... В цирке выступает! И газета областная. А про вас чо? Из города — в деревню… И по проволоке не ходите. И газетка так себе, районная! – отомстил вредный Вольдемарт девчонкам за «кочегаров» и «морзянку на зубах».

Девчонки в долгу не остались.

– «По проволоке дама идет, как телеграмма!» – сложила губы бантиком Валь Санна. – Как раз по твоей почтовой части.

– «Она по проволоке ходила, махала белою ногой», и Вольдемарта страсть схватила своей мозолистой рукой! – Тоська драматично прижала руки к груди.

– «А вдруг потом она обманет, ведь от нее беды не ждешь», – сокрушенно посочувствовала Таня. – Ах, бедный, бедный Вольдемартик, ведь сам по проволке идешь!

– А ну вас… Чо вы? Ну вы чо? Я ж чо пришел... – вконец запутался Вольдемарт.

– Ну и чо ты пришел? Давай побыстрей! А то поздно уже!

– Ну чо… Любаня едет! Артистка. Вот. Ну концерт же намечается…

– Понятно! Хочешь, чтобы она нам класс показала?

– Ну!

– У нас свои классы есть, с пятого по десятый!

– Да я ж…

– Приводи, Вольдемарт, свою протеже! Пусть покажет, какой у нее класс!

– Сама ты протаже! – опять обиделся он.

– Ну ладно, не обижайся. Приводи свою Любаню.

Вольдемарт долго надевал тяжелое, на вате, пальто, сосредоточенно пристраивал под меховой воротник белое кашне. Медлил уходить. И наконец решился.

– Слышь, Антонида, а чо это за слово такое – протаже?

– Это Любаня твоя. Всем теперь можешь говорить, что она – твоя протеже.

– И чо теперь? – испугался Вольдемарт.

– А ничо! Не боись! Жениться после этого не обязательно!

Озадаченный Вольдемарт наконец ушел.

– Интересно, какая она, эта акробатка воздушная, которой мы в подметки не годимся? Тебе ее фотографии показывали?

– Только газетные. А там не разберешь. У всех лица одинаковые, из черно-серых точек. Приедет – увидим!

***

Таисия Матвеевна готовилась к репетиции. Ей нравилось руководить творческим процессом. Проверяя замечания баяниста насчет авторства песни, она порылась на полках школьной библиотеки и, к своему удивлению, нашла сборник стихов Фатьянова. А в нем – текст «народной» песни.

Да, песню они исполняли не совсем на его слова, а больше на свои. Но раз слова свои, значит песня – народная. Она всё правильно говорила! Логика у Таись Матвевны была безупречная.

Она с интересом полистала сборник, наткнулась на тексты песен, которые тоже считала народными...

Не скажется, не сбудется,

А скажется – забудется.

Когда проходит молодость,

То по-другому любится...

Таисия Матвеевна подошла к окну... «А как это по-другому? Любить можно родителей, ребенка, Родину… И одинаково – и в молодости, и в старости… А встречи с мужчиной в вечернем тумане… в лазурной тиши – это для романтичек!» – недовольно вспомнила она слова песни, что пела Антонида Екимовна.

Песня почему-то не забывалась и волновала ее – оттуда и недовольство.

Завуч еще постояла у окна, потом провела рукой по щекам, вздохнула, поправила высокую прическу и, одернув полы просторного пиджака, бодро вышла из библиотеки.

Оповестить баяниста о следующей репетиции, назначенной на пятницу, завуч поручила Антониде Екимовне. Петрович квартировал на самом краю деревни, «у деда». Старика все называли просто дед, без имени.

Тоська выяснила, как найти его избу, и после уроков пошла.

Низкая дедова изба была занесена снегом. Во дворе носилась безобидная драная собачонка.

Путаясь у Тоськи в ногах, она запрыгнула на крыльцо, залаяла и заскребла лапами по двери. Дверь была не заперта. Тоська прошла через сенцы, постучала. Никто не отозвался.

– Есть кто дома? – Тоська приоткрыла дверь.

Раздались шаркающие шаги, вышел дед.

– А? Чо нада? Заходь, девка, а то избу выстудишь!

– Здрасте, дедушка, а постоялец ваш дома? – Тоська вошла и закрыла дверь.

– Это чья ж ты будешь?

– Я – учительница. А охотник дома? Ну Петрович который…

– А… Не, нету… На охоте… А можа, и не на охоте…

– Дедушка, а вы ему не передадите про ре-пе-ти-цию в пят-ни-цу, – раздельно проговорила Тоська бестолковому деду. Он всё равно не понял.

– Рятица? Это чо за рятица?

Собачонка весело крутилась вокруг Тоськи. Та беспомощно стояла перед дедом и не знала, что делать.

– Я записку напишу. Передадите?

– Чой-то?

– Письмо ему! Я сейчас напишу.

– А-а… давай, – согласился дед.

Тоська вздохнула, достала лист бумаги и карандаш. Подумала и почему-то печатными буквами написала: «РЕПЕТИЦИЯ КОНЦЕРТА В ПЯТНИЦУ В 19 ЧАСОВ».

Положила листок на стол.

– Это отдайте охотнику Петровичу! Отдайте, когда он придет!

– А вот ентова я не знаю! Када захочет, тады и придет! – сокрушенно ударил себя по бокам дед.

Тоська только махнула рукой и пошла из избы, так и не поняв, предупредила она баяниста о репетиции или нет.

Но он сам заглянул к ним.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась Тоська, – а то я заходила, а тебя не было. А деду так и не смогла ничего объяснить. Он тебе записку-то передал?

– Я сам нашел. Он ее уже на самокрутки хотел приспособить. А почему – печатными буквами?

– Это, наверное, после разговора с ним, когда я слова печатала, чтобы он понял.

– Да, дед занятный! – Петрович, улыбнувшись, выразительно щелкнул пальцами по шее. – Посмотрите, что я вам принес! Сегодня в район ездил по делам. Вот заодно…

Петрович достал… настоящий абажур! Кремового цвета с белой бахромой!

– А то от этой бутылки как-то неуютно. Не против, если я его сейчас повешу? Пока не совсем темно!

– Что ты! Конечно, не против! Мы поможем!

– Нет-нет, я сам!

Он всё развинтил, снял бутылку, поставил ее в угол рядом с мусорным ведром и повесил абажур. Включил свет. В комнате стало светло и уютно, тени спрятались за печку и там затаились. Петрович улыбнулся. У него была хорошая улыбка.

– Но это еще не всё! – сказал он с видом фокусника. – Я печенье с вафлями принес. Чайку попьем? Вы заканчивайте свои дела, а я сам всё приготовлю.

– Петрович! Нет слов! Вот жена твоя счастливая!

– Счастье у кого-то впереди. В моих планах на жизнь! Я ишшо молодой, неженатый! Жених, одним словом, – балагурил он и хозяйничал: поставил чайник на плиту, нашел чашки, высыпал в хлебницу печенье, вафли.

Девчонки так и не ушли по своим делам. Сидели за столом, под абажуром, и смотрели на Петровича. На его красивые умелые руки, улыбку… Как всё ловко у него получается! С ним было уютно и спокойно. Стали пить чай.

– Юр, расскажи о себе!

– Да рассказывать-то особо нечего. Всё как у всех. Родился, учился, вот только не женился, а теперь работаю. Всё.

– А почему не женился?

– Не встретил пока никого, – ответил Петрович и почему-то посмотрел на Тоську.

– А – лауреат конкурса?

– Подумаешь, лауреат! Что здесь интересного! – пожал он плечами. – Расскажите, лучше, вы еще что-нибудь про свою жизнь в деревне. У вас здесь интересно!

– Может, про тот случай с водкой? – переглянулись между собой девчонки. – Детективный случай! Рассказать?

– Обязательно!

– Ну так вот… – начала Тоська. – Это случилось, когда мы втроем: я, Василиса и Полина – снимали «угол» у тетки Насти с дядь Лёней. «Углом» служил прямоугольный такой закуток без двери, рядом с кухней. Дверной проем загораживала ситцевая занавеска. В закутке помещались две кровати и стол у окна. Кровати с шишечками, между ними – узкий проход к столу.

– С шишечками и пружинным матрасом!

– Если бы! Вместо пружин была фанера. А на фанеру тетка Настя положила длинные мешки с пуховыми перьями. «Девки на пуховиках спят!» – знали в деревне. Но спать на этой пуховой перине было невозможно. Перья в середине не держались, а сбивались к краям и лежать приходилось на жесткой фанере. Не хватало только гвоздей! Но мы-то не Рахметовы! Свитера подкладывали под себя…

– Как в пословице: «Мягко стелет, да жестко спать»! Не в фигуральном, а в буквально смысле!

– Точно так!

– Ты не подумай, что мы жалуемся, наговариваем! Тетка Настя – женщина хорошая. Мы когда пришли к ней первый раз, она нас, как родных, приняла, горячих щей налила... – на всякий случай объяснила Тоська.

– А что же тогда ушли от нее? – с улыбкой спросил Петрович.

– Она как-то узнала, что баба Клава девок, у нее квартирующих, одной мороженой рыбой кормит, а платят они ей столько же, сколько и мы. Ей обидно стало! Несправедливо показалось! Нам-то по утрам она гуся тушеного исть дает и спим на ее пуховиках! Подняла плату! Ну мы и ушли!

– Не стоил того тушеный гусь и пуховики!

– Закуток на трех человек того не стоил!

– А как же вы втроем на двух кроватях?

– Я спала одна, как королева, а девчонки вдвоем, валетом. Не роптали. С нами в избе жила еще хозяйская доча Гала со своим мужем…

– У них еще одна доча есть. Старшая. Любаня. Прибыла на днях в деревню на санях. Вольдемарт доложил. Она – артистка, акробатка воздушная.

– В концерте выступать будет. Вольдемарт за нее уже хлопотал!

– Вообще-то, говорят, она на фабрике или ткацкой, или швейной в городе работает! – насплетничала Валь Санна.

– А Гала мужа себе из Новосибирска привезла. Познакомилась с ним, когда он там срочную службу служил. А она училась на «булгахтера», – вошла во вкус сплетен и Тоська. – Фамилия его – Пронькин. Хлестаков, чистый Хлестаков! Каждый вечер как встанет в дверях, как начнет трындеть... Уж наизусть знаем и как он на «приписку» в Новосибирске вставал, кого-то там подмазав коньяком...

– И что, приписали Пронькина-то?

– Ну, наверное, раз подмазал. И что он шоферит лучше всех в районе... И что в армии «деды» его боялись, а «салаги» уважали... Всё слышали уже сто раз, а ему всё неймется. Двери-то нет, не закроешь. А Гала ревнует! На нас злится! Не только, конечно, из-за Пронькина... Но дело не в этом. Пронькин вместе с дядь Лёней ездил в район за товаром и продуктами для сельпо. Как приедут ночью, сядут на кухне есть-выпивать и разговоры разговаривать: дядь Лёня – громыхающим голосом, Пронькин – жидким тенорком. Мы – за занавеской. Спать хотим. А им хоть бы что! Пронькин всё пытается что-то значительное про себя объяснить. Но с дядь Лёней не забалуешь! Тот любит поговорить сам. У него так много вставных зубов, что он погромыхивает ими, когда говорит.

– Может, вставные челюсти?

– Может быть. Только у него их больше двух! Знаешь, как громыхает! Вот лежим и слушаем. Начинает дядя Лёня свою «песню» на главную тему: «Учись, зятек, пока я жив. Живу хорошо, потому как ум есть. Ты ума небольшого, но я тебе всегда подскажу, что и как надо! Кругом-то дураков много. Вон наши училки! Беднота. Хоть и цельный день в школе торчат. Ни кола ни двора. И не будет ничего с их умишком-то». И кричит нам: «Слышите, девки? Женихов умных ищите!» А Пронькин в восторге заходится: «А умные-то ты да я. И уже занятые. Да, пап?» Ну мы, как глупые девки, в разговор не вступали. Делали вид, что спим. Но это только присказка. Сказка впереди!

Тоська отхлебнула чай и продолжила:

– Ну так вот. Теперь сама история… Дело было зимой. Приближался Новый год. Дядя Лёня с Пронькиным поехали, как всегда, в райцентр за товаром, но к обычному времени не вернулись.

Появились они уже под утро. Мы не спали. Тетка Настя своими страхами, что мужики пропали, не давала спать. Ввалились они шумные, взволнованные такие, громогласные. Но как-то уж слишком, по-театральному…

Перебивая друг друга, стали рассказывать… В этот раз они везли водку.

Получили как положено, с документами. Расписались где надо. Их в райцентре всё начальство знает.

– Да, пап? Уважают. Всегда за руку!

– Загрузили цельный кузов ящиками с водкой. Сверху, как предписано, затянули брезентом. А как же! Правила знаем! Всё соблюдено! Поехали. Дорога дальняя, зимняя. Темная. Едем себе, едем...

– И вдруг какой-то грузовик обгоняет! Чо за грузовик? Откель он взялся-то?

– Хрен его знает! Ну вот минуты три, нет, вру, четыре, – честно уточнил дядя Лёня, – едем с им бок о бок. Потом этот грузовик нас обгоняет и быстро так, вперед, вперед... А темень такая, ни хрена не видно, даже номеров не увидали. Вот, значит, приехали в деревню, брезент откинули…

Тут дядя Лёня держал паузу, как артист МХАТа. Мы аж дыхание затаили.

– Ну? – не выдержала тетка Настя.

– Ну! Баранки гну. А пяти ящиков с водкой-то нету! – страшно громыхнул он челюстями.

А Пронькин тут же, с готовой версией:

– Это вот тогда, когда этот грузовик к нам прижался, один перескочил в нашу машину и другому в кузов ящики с водкой и перебросал! Вот умельцы-то! Да, пап?

Тетка Настя как заголосит: «Чо теперича делать-та?»

А дядя Лёня ей: «Не вой! Завтра протокол составим с участковым. Списывать будем!»

А Пронькин: «Это районные, пап... Точно. Они видели, как мы водку получали под роспись». И нам: «И ведь бок о бок... А мы и не поняли... Э-эх!»

И дядя Лёня подытожил: «И я так думаю. Они. Больше некому. Будем актировать!»

Петрович улыбнулся.

– И что? Списали?

– Списали. Заактировали. Участковый составил протокол. Мы как бы – «свидетели происшедшего со слов потерпевших»! Так участковый сказал.

– Кто-о-о?!!

– Участковый.

– Да я про свидетелей! Какие же вы свидетели? Ну вы даете!

– Да где уж нам! Это – они! А мы так, «свидетели происшедшего со слов потерпевшего»!

– Лихо! А в деревне что про это говорили?

– Завидовали, естественно! Все ж знают, что зимой на нашей дороге две машины, если и разойдутся, то с трудом… А тут бок о бок!

И опять смеялись.

– Эх, девчонки, весело с вами. Даже идти к деду своему хмельному не хочется. Но надо! Хотите, сыграю вам на гитаре на прощанье? Чтоб спалось хорошо?

– А ты и на гитаре играешь?

– Так, немного.

Тоська принесла гитару.

Петрович подстроил ее, опробовал. Взял несколько аккордов…

– На меня надвигается по реке битый лед… – запел, да так хорошо, что девчонки радостно взвизгнули, как поклонницы на концерте. – На реке навигация, на реке – пароход…

– Па-ро-ход белый-беленький,

дым над красной трубой…

Мы по палубе бегали,

целовались с тобой…

Они уже пели вместе с Петровичем.

– Пахнет палуба клевером,

хорошо, как в лесу.

И бумажка приклеена

у тебя на носу, – улыбаясь, пел он. И девчонки тоже улыбались и пели вместе с Петровичем.

И было всё так же, как в фильме «Коллеги»: зима, деревня, горящие дрова… гитара... песня «...ах ты, палуба, палуба...», молодые специалисты-романтики: «Какой след в сердцах людей мы оставим после себя?..»

И сейчас – гитара… свитер… песня… они, молодые специалисты… И мысли про след в сердце – правда, только про любовный след…

Было хорошо.

Милый, милый Петрович…

***

В пятницу, после уроков, в учительской собирали деньги на банкет. После концерта полагалось застолье. Таись Матвевна подсчитывала на скольких человек накрывать стол.

– А баянист наш, Юрий Петрович, один будет? Кто знает? Он, вообще-то, женат? – с интересом спросила она.

– Нет, не женат! – доложила Валь Санна.

– Откуда информация? – деловито поинтересовалась завуч .

– Он так сам сказал.

– Слушайте, может, тогда у Лидии Кузьминишны застолье устроим? – предложила добрая Екатерина Максимовна. – А, Лида? Сколько тебе одной-то жить? Да ребенка поднимать? Ему уж сколько? Двенадцать? Тяжело. А баянист – мужчина молодой, добрый, на баяне играет. Может, у вас что и сладится?

– Ой, ну зачем же? – засмущалась химичка.

– Всё. Застолье – у Лидии Кузьминишны. Решено! – утвердила завуч. Про себя она решила, что по сравнению с химичкой находится в лучшем положении одиночества, потому что у нее хорошая должность, карьерный рост… Муж даже помешал бы в ее ситуации…

Сконфуженно улыбаясь, химичка выскочила за дверь.

– Товарищи учителя! – понизила голос Таисия Матвеевна. – После застолья не засиживаемся! Юрия Петровича оставляем с Лидией Кузьминишной! Всем понятно? Молодежь?

– Понятно. Конечно. Уйдем, оставим их вдвоем.

Помочь устроить личную жизнь женщине с ребенком хотели все.

***

Вечером учителя собрались в клубе на генеральную репетицию. Зрителей не пускали.

– Завтра, завтра всё увидите! Концерт завтра!

Вольдемарт пришел заранее и привел, как обещал, акробатку Любаню. Вместе с ней пришли Гала, как всегда злая и чем-то недовольная, и Пронькин, как всегда веселый и шебутной. Они парадно сидели в зрительном зале. На сестрах были одинаковые вязаные шапки из белого мохера, купленные Любаней на городском рынке, и песцовые воротники – подарок от отца-охотника. Между шапкой и воротником – квадратные лица молодого дяди Лёни.

Белое кашне Вольдемарта делало его похожим на свата. Он важно сидел, ждал, когда обратят на них внимание. Обратили.

– Это кто ж? Никак Любаня? Артистка наша? – увидел первым Пал Максимыч.

– Я! Вот в гости приехала! – улыбнулась Любаня. Редкие зубы делали улыбку некрасивой.

– Ты как? Посмотреть? Или, может, выступишь?