Про Тоську. Книга 1. Училка. Сибирь
- -
- 100%
- +
Наступила суббота.
В клуб, как на праздник, потянулись деревенские жители. Сидели в зале, не снимая верхней одежды, но выглядели празднично. «Наверное, из-за нарядных причесок женщин и их улыбок...» – разглядывала Тоська зал через щель в занавесе.
Из-под распахнутых полушубков белели рубашки мужчин с расстегнутыми воротами.
Таисия Матвеевна дала сигнал к построению хора.
Взволнованные учителя дисциплинированно построились в два ряда.
Петрович с баяном замер на стуле перед ними.
И завуч, тоже волнуясь, махнула рукой: «Занавес!..»
После концерта возбужденные, радостные участники концерта собрались за столом в доме у Лидии Кузьминишны. На столе стояли отварная картошка, сало, соленые огурцы, грузди, капуста, водка, большое блюдо с только что сваренными домашними пельменями...
Первая рюмка под тост «За наш успех!»
Было весело и шумно. Сидели, выпивали, закусывали, вспоминали выступления, смешные накладки в концерте, смеялись, хвалили баяниста и самих себя.
Отдельно – Любаню. Произносили тосты.
Поставили пластинку. Игла поскрипела по ее внешнему кругу, перешла на звуковую дорожку, и возникла знакомая Тоське с детства мелодия, а потом красивого тембра мужской голос запел:
– Ночью за окном метель, метель,
Белый беспокойный снег…
Любаня в ярком, с оборками по низу и рюшами вокруг шеи платье, как квадратная шоколадная конфета в блестящей обертке, подошла к баянисту.
– Юра, можно вас пригласить?
Петрович, галантно оставив недоеденный груздь, промокнул губы платком, одернул свитер-самовязку и пристукнул каблуками:
– К вашим услугам!
– Ты живешь за тридевять земель,
И не вспоминаешь обо мне... –
пел певец, и Любане казалось, что это он поет о ней и что это чувствует и Юра.
Она прижалась к нему плотнее, голова немного кружилась от выпитого, и она была счастлива. Через свитер он него исходила теплота и мужская сила. Ей хотелось положить ему голову на грудь и вот так танцевать или стоять, всё равно… И никуда не уезжать, остаться дома… Пойти детей шитью учить. Или гимнастике… И забыть про шумный город с его красивыми хохлушками, про непрерывно строчащую швейную машину на фабрике, на этой опостылевшей Тиняковке…
–...Знала б ты, как ночи напролет, летом и зимой, без сна…
– Да-да, всё так и есть…
– …здесь тебя со мною вместе ждет…
– Да-да, ждет!..
– …тишина…
Песня закончилась.
– Ах, как быстро! – вздохнула Любаня, близко глядя на Петровича и всё еще пребывая в своих мечтах.
– Увы, всё кончается, – улыбнулся он и проводил ее до места.
Несмотря на пришедшее расслабление, Таисия Матвеевна была сосредоточена и собрана.
– Следующий танец в честь хозяйки дома! Юрий Петрович, вы, как гость, приглашайте! – скорее приказала, чем предложила завуч и поставила новую пластинку.
Зазвучало танго Строка «Скажите почему?», тоже знакомое с детства.
Юрий Петрович гусаром подошел к химичке и боднул головой, приглашая ее.
Раскрасневшаяся Лидия Кузьминична встала, положила руку ему на плечо, и Петрович умело повел ее в танго.
– Зачем я встретил вас случайно? – спрашивал бархатным тембром певец. – Об этом знали вы едва…
Химичка старательно следовала за партнером.
Как давно она не танцевала! Как давно ее вот так сильной рукой не держали за талию и не вели в танце! Всё сама да одна… Спасибо Катеньке, что предложила у меня собраться.
– ...И пламя прежнего желанья опять зажглось в груди моей… – она была счастлива и повторяла про себя эти слова.
Таись Матвевна не танцевала, а, сидя за столом, одобрительно качала головой и, как сваха, громко повторяла, чтобы услышал баянист:
– Какая красивая пара! Как же они подходят друг другу!
Сидящая рядом Любаня повела плечами Оксаниным жестом, оценивающе посмотрев на танцующих: «Химичка какая-то невзрачная! Не соперница!» И громко хмыкнула:
– Ничего особенного! Они – не два берега у одной реки! Нет!
Вокруг танцевали и подпевали певцу хором: «...Но вы ушли, скажите почему?..»
Знойно вступил саксофон, под него Петрович артистично прошел с химичкой бок о бок, повернул ее за талию и, сплетя руки, эффектно раскрутил на последних тактах. Красивое танго закончилось. Все захлопали.
Юрий Петрович довел партнершу до места:
– Спасибо за танец!
Лидия Кузьминична трогательно пыталась скрыть радостную улыбку.
– Все за стол, за стол… – приглашала Таись Матвевна и выразительно поглядывала на учителей:
– Не забыли, о чем договаривались?
– Помним-помним… Выпили еще по одной.
– За первое место в смотре художественной самодеятельности школ! – произнесла тост завуч.
– Без Петровича нам не справиться! Никак! – выпив, сокрушенно покачал головой уже вовсю захмелевший Пал Максимыч. – Петрович! Как? Приедешь весной? Девчат, попросим!
– Петрович, дорогой! Приезжай! – весело закричали все.
– Так, может, мне и не уезжать вовсе? – засмеялся Петрович.
– А вот это – очень хорошая мысль! – значительно сказала Таись Матвевна и выразительно посмотрела сначала на химичку, а потом обежала глазами учителей. Химичка смущенно улыбалась.
Физрук Сашка поставил новую пластинку и, подхватив за талию Любаню, тяжело закружил ее в вальсе.
Тоська, уже немного уставшая от своего и общего возбуждения, встала и потихоньку вышла. В сенцах стала искать свои валенки и шубу. И тут неожиданно вышел баянист и стал собираться вместе с ней
– Я провожу.
– Не-не-не, – испуганно запротестовала она. – Не надо. Останься.
Он одевался и ее не слушал. Она не знала, что делать.
Заглянула в комнату, показала знаками химичке, что, мол, баянист уходит. Держи его.
А Петрович, уже одетый, тоже заглянул, попрощаться.
Таись Матвевна осуждающе покачала головой: «А еще романтические песни поет! Ведь договаривались же!..»
Тоська прижала руки к груди: «Ну что? Может, мне остаться?»
– Иди уж, – махнула на нее рукой химичка, – давай, идите. Ну вас!
Тоська виновато попрощалась со всеми.
Любаня кружилась в вальсе с физруком, но всё видела: «И здесь своя Оксанка нашлась! Куда только от таких деться?»
– Иди, иди…– миролюбиво повторила химичка, – а мы еще посидим…
Они ушли. И пошли гулять. Низко висела огромная луна, ярко освещая снежную дорогу.
Они шли, молчали, слушали скрип снега под ногами. Тоська пыталась оценить происшедшее: предательство это с ее стороны или нет. А он, как будто чувствуя и понимая ее состояние, но не разделяя его, поглядывал на нее и улыбался.
– Понравилась тебе наша деревенская вечеринка?
– Конечно, очень вкусная и веселая!
– А наш самодеятельный концерт?
– И концерт.
– А артистка? – помня восторг вредного Вольдемарта, ревниво спросила Тоська.
– Тоже, – ответил он и, улыбаясь, сказал то, что она хотела услышать: – А ее выступление… Ну что? Обыкновенное.
– Ну знаешь, как говорят, победителей не судят, – приободрилась Тоська, – а она на фоне всей деревни – победитель. Победительница! Ну подумай – живет самостоятельно, в большом городе, у нее есть работа и шарм артистки, воздушной акробатки, пусть и самодеятельной. И о ней пишет и печатает ее фотографии фабричная многотиражка. А один раз даже областная газета. Это же успех и победа! Ведь так?
– Эх, Тоня! – он приобнял ее за плечи. – Молодая ты еще! И глупенькая! Не обижайся. Победа и успех в этой жизни определяется не этим.
– А чем же?
– Победа и успех у ее младшей сестры Галы. У нее есть муж. Пусть плохонький, хотя на это как посмотреть, зато свой. И Гала – мать. А этот шарм не сравним ни с каким шармом артистки, хоть и воздушной акробатки, который уже совсем скоро останется в прошлом, – помолчал и добавил: – Вот я. Всё лауреатствовал, ничего больше знать не хотел. А сломал руку – и всё. Только и гожусь в деревне на баяне играть.
Тоська участливо посмотрела на него.
– Только не надо меня жалеть. Это всё в прошлом, – предупредил он и продолжил:
– Как перестал целыми днями играть, оказалось, что, кроме музыки, в этой жизни есть много интересного. Хотя бы та же охота!
Помолчали. Потом он неожиданно сказал:
– Я завтра на охоту иду. Пойдем со мной?
Тоська молчала. Порядочно ли это по отношению к химичке?
Он улыбнулся, как будто прочитал ее мысли, и спросил еще раз:
– Ну так что? Пойдем? Я прошу.
– А Лидия Кузьминична тебе понравилась?
– Это какая? В белой кофточке? Полная?
– Нет, в синем платье. Худая. Ты с ней танго танцевал.
– А-а, хорошая женщина. Здесь все хорошие. Так как, пойдем?
– Пойдем.
– Я зайду за тобой утром.
***
Назавтра был чудесный морозный день!
Они шли по накатанной дороге к лесу и издали любовались им. Казалось, что березки окутаны клубками белого искрящегося мохера, который временами вдруг становился розовым. А мощные лохматые ели, сквозь ветви которых пробивались яркие лучи белого солнца, еле удерживали пласты снега на своих лапах.
В лесу, в тени деревьев, снег казался голубым. Они бродили по глубоким сугробам, любовались красотой вокруг, тянули вниз еловые лапы, и с них, как с крыши, обрушивались груды снега. А с нежных березок, если легко тронуть ветви, слетали хлопья, рассыпаясь в воздухе искрами снежинок...
Они водили хороводы вокруг деревьев, прыгали как зайцы, забыв про ружье и охоту. Окружающая красота переполняла их счастьем, ощущением здоровья, силы, собственной молодости. И бесконечности жизни. Казалось, это никогда не пройдет. Они целовались, смеялись, бросались друг в друга снегом, кричали глупости. Им было хорошо. Они были счастливы вдвоем!
Ничего не добыв, выбрались из леса и возвращались домой.
Шли по дороге.
– Ой! Смотри! Вон там, видишь? На осинке! Дятел в красной шапочке и красном фартучке! – обрадовалась она. – Смотри, сидит и стучит носом. Аккуратненький такой, работящий! Чудо какое!
И вдруг за ее спиной хлопнул выстрел. Дятел упал в снег.
– Ну вот, хоть какой-то трофей. А то ты еще подумаешь, что я стрелять не умею.
– Зачем?!! Зачем ты это сделал? Какой же ты дурак! Дурак! Дурак несчастный! Убийца! И вся твоя философия про победы ничего после этого не стоит! Видеть тебя больше не хочу! Охотник хренов! Это же дятел! На них же не охотятся! Убийца!
Она заплакала и побежала вперед по дороге.
А он растерянно шел сзади, и ему нечего было сказать. Всё про него она уже сказала.
Было стыдно и плохо.
***
На следующее утро он уехал.
2. Роза вуду
Тоська проснулась затемно. Захотелось пить. Она потихоньку, чтобы не разбудить девчонок, выбралась из-под теплого одеяла и на цыпочках прошла на кухню.
Бр-р-р… Холодина… Печка за ночь остыла.
Она зачерпнула воды из ведра. Сделала несколько холодных глотков. Подошла к окну. Шел сильный снег. Не уютный, а нервный, с ветром, который швырял его в беспорядке. Единственный фонарь на столбе мотало из стороны в сторону, и освещенное пятно на снегу металось за ним.
От холода и нервозности ее передернуло, и она поспешила в постель. Шмыгнула под одеяло, сохранившее остатки ее тепла. Свернулась клубочком, подоткнула себя одеялом со всех сторон.
Сон прошел. От ветреной погоды на душе стало неспокойно, одиноко, грустно.
Вспомнила Юрия Петровича. Как глупо всё получилось… Шмыгнула носом. Промелькнула перед повлажневшими глазами его улыбка, лицо, смеющиеся глаза, красивые руки на баяне…
Вспомнилась их прогулка. Дятел на снегу...
Может, не надо было так? Ну поругала бы… Он же не злодей какой! И всё было бы хорошо. Нет, не было бы… Как у Булгакова? Левий Матвей отказался от службы у Понтия Пилата. Как он сказал? «Ты будешь меня бояться… Тебе нелегко будет смотреть мне в глаза, после того как ты его убил…»
Кажется, так.
И Петрович тоже это понял и потому уехал. Этот выстрел никуда бы от нас не ушел и стоял бы между нами всегда. Даже если бы я и постаралась забыть, он бы, из-за меня не забыл…
Эту маленькую беззащитную живую игрушку на осине...
Картонного дятла на новогодней елке в детстве…
В детстве... Новый Год. Мягкий стук в окно… Она бежит мимо наряженной елки. От воздушной волны сдуваются в сторону свисающие с колких веток серебряные нити «дождика», закручивается на нитке блестящий картонный «дятел». Она забирается на широкий подоконник, открывает форточку и взвизгивает от радости и восторга. На оконной решетке между форточными рамами лежит что-то волшебное.
Тоська просовывает голову между прутьями решетки, высовывается в форточку, вертит головой, но от Деда Мороза – только глубокие следы на снегу.
«Надо же, гранат!» – восхищаются домашние.
Она видела гранат впервые. Лакированная шкурка была как на маминой старой кожаной сумочке. Шкурку осторожно снимали. Под ней, спеленатые белой пленкой, тесно прижимались друг к другу прозрачные рубиновые зернышки. Из зернышек она сначала выкладывала на кухонном столе бусы. Выдавленный сок слизывала языком. На худеньких, вымазанных соком пальчиках зернышки выглядели драгоценными камушками. И только потом собирала их в ладошку и губами осторожно забирала в рот, прижимала языком к нёбу, медленно высасывала кисловато-сладкий сок и перемалывала зубами белые косточки.
– А мне Дед Мороз принес гранат на Новый год! – похвалилась она соседу Витьке.
– А-а... Это мамка на работе достала. Твоя мать попросила.
– Неправда. Все дома были. Кто ж тогда в окно постучал и гранат положил?
– Да ты не заметила! Кто-то из твоих и подложил! Или попросили кого! – небрежно разъяснил материалист Витька и по-взрослому цыкнул в сторону слюной сквозь зубы.
Витькина мать работала буфетчицей в ресторане на железнодорожном вокзале и могла достать всё или почти всё, что одно и тоже. Такое доставала, что Тоська и до сих пор так и не попробовала. Однажды на кухне у Витьки она увидела стеклянную банку необычной формы, которая была плотно набита зелеными виноградинами, и из каждой уголком торчало что-то белое.
– Это, как его… оливы, – объяснил Витька, – а в них орехи засунули.
– Вкусные?
– Не-а… Так… Кислые…
Когда начались перебои с хлебом и стояния в длинных очередях, Тоська с Витькой бегали вечером на вокзал, в ресторан. Витькина мать встречала их у служебного входа.
Вела в подсобку. Так она называла комнатку, где официантки переодевались. Тоська разглядывала белую кружевную наколку, прямо стоящую на ее желтых кудряшках, и кокетливый передничек, узорчатым углом воздушно примостившийся на высокой груди, и не могла понять, как вся эта красота держится и не падает? Витькина мать сама была теплая и пышная, как булки, которые она давала им. Витька клал батон за пазуху, мать приказывала: «А то какие-нибудь хмыри отберут, когда через пути побежите». Тоська тоже запихивала батон под кофточку. Получалась грудь, как у взрослой. Витька искоса поглядывал и хмыкал. Потом они бежали, взявшись за руки, через железнодорожные пути, в темноте опасаясь хмырей. Батон болтался уже где-то на животе, как грудь у соседской бабки Чуфистовой. Дома Тоська выкладывала добычу на стол. Батон был еще горячий, отпотевший и хранил тепло ее детского тела.
И земля была велика и обильна. И всё на ней было в порядке…
Тоська крепко спала, завернувшись в одеяло с головой. Девчонки уже встали, затопили печь. Готовили завтрак. Собирались в школу. Тоське надо было идти к третьему уроку, можно поспать подольше.
– Мы ушли! Не проспи! И дров подложи! – разбудили ее девчонки перед уходом.
– За водой сходи! – уже из дверей крикнула Валь Санна.
– Угу! Уже встаю! – она высунула голову из-под одеяла. В избе было тепло. Уютно потрескивали дрова в печке. За окном спокойно падал снег. Она потянулась, полежала с закрытыми глазами, сладко подремывая, пытаясь удержать и сложить в цельную картину ускользавшие сновидения, но не получалось: висел на елке только картонный дятел. Крутился на нитке, как и обрывки ее мыслей…
– Уж замуж невтерпеж… А роза упала на лапу Азора… На дворе трава, а на траве – дрова… Я послал тебе черную розу в бокале… черную розу в бокале... Интересно, почему черную? – И вдруг ясно, как бывает со сна, возник ответ: а затем, чтобы приворожить прекрасную Незнакомку. Черная роза – это не что иное, как приворотная Роза! Как кукла вуду! В розу даже иголки втыкать не надо – сама шипастая! А золотое Аи – для усиления любовного приворота! Символы, символы…
Тоська окончательно проснулась.
Умылась остатками воды из настенного рукомойника, надела ватник, на голову – мамин пуховый платок, сунула ноги в валенки, взяла ведро и вышла на крыльцо.
Глубоко вдохнула морозный воздух.
Огляделась. Везде топились печи, шел дымок из труб и пахло хлебом.
Тоське стало радостно от окружающей ее красоты, которая сулила непременное счастье. Она засмеялась и, помахивая пустым ведром, побежала по уже протоптанной в снегу дорожке к колодцу.
Вернувшись в избу, поставила ведро с водой на табуретку в углу, зачерпнула воду ковшиком и наполнила рукомойник. Подложила дрова в печку. Подождала, пока огонь, с треском запрыгав по толстой коре, обхватил поленья, и закрыла дверцу. Налила горячего чаю. Стоя попила с остатками печенья. Наскоро ополоснула чашку и принялась за работу.
Достала черную креповую бумагу, ножницы. Села за стол, отрезала полоску бумаги, свернула ее, нарезала на листочки, скрутила каждый с одного конца, надавила для выпуклости с другого и собрала листочки в бутон. Закрепила проволочкой и посадила на проволочный стебелек, который плотно обернула и оклеила черной бумагой.
Вспомнила, как давно, еще в школе, в младших классах, они делали бумажные цветы и прикрепляли их на ветки березы. Ветки срезали заранее и ставили дома в воду. Клейкие листочки появлялись не к середине мая, как положено в природе, а в апреле. Они несли на первомайской демонстрации этот цветущий сад и громко скандировали: «Мы знаем – город будет. Мы знаем – саду цвесть! Когда такие люди в стране советской есть!»
И кричали: «Ур-р-ра!»
Вырезала чашелистики. Про чашелистики она прочитала в книге «Занимательная ботаника» А.В. Цингера. Книжка домашняя и уютная, изданная в 50-х годах. Такие книжки в детстве она брала в городской библиотеке. «Непритязательные беседы любителя». Там был стишок-загадка про чашелистики у розы:
Постарайся угадать,
Кто такие братьев пять:
Двое бородаты,
Двое безбороды,
А последний, пятый,
Выглядит уродом:
Только справа борода,
Слева нету ни следа.
Природа создала приспособления для цветка, еще прячущегося в бутоне. Пять каемок закрывали пять щелей, и бутон был защищен. «Ах, если бы так можно было спрятаться от грубой жизни!» – подумала Тоська и прикрепила чашелистики к основанию розы. Расправила.
Получилась черная роза Блока. Приворот был готов.
И вдруг у нее загорелись уши. Она представила, что сейчас у кого-то тоже они загорелись, и он с непониманием потер их и посмотрел на небо. А оттуда уже тянется, тянется от Тоськи нить космической связи... И никуда ему не деться! Прошла нить сквозь него, зацепилась внутри за сердечную мышцу, сладко заныло сердце, и потянуло его к ней, к неведомой... Открывай двери, встречай! Или выходи на лунную дорогу. Вон он идет по снегу, отбрасывая длинную тень и удивленно озираясь вокруг. Неведомая сила ведет его к ней…
Кто он?
И вдруг вспомнилось...
Как лист увядший падает на душу,
Так милый образ твой
В тот миг, когда воспоминанья душат,
Таинственный покров приподымает свой.
Так лес осенний, золотой наряд свой сбросив,
Нам открывается и пуст, и сер, но мил,
И каждый лист, упав на землю, просит,
Чтоб ты его, как золото, хранил.
Лес отгорел, и листья все опали,
Укрылось золото в подземных кладовых,
И мертвый лист, что, падая, задел меня, едва ли
Я отыщу средь множества живых…
И пусть земля хранит свой клад бесценный,
Я сохраню в стихах твой образ драгоценный.
(Б.Б.)
Это написал Цурэн Гениальный. Она стала называть его так после того, как он дописал сонет Стругацких «Как лист увядший падает на душу…». Его привораживать не надо. Он просто друг. Да, он был и остается другом. Сейчас он служит срочную где-то на Урале. И они переписываются.
Она поставила приворотную Розу в пустой стакан.
Представила, как придет в сельмаг и спросит у продавщицы Пани:
– Паня, тебе Аи сегодня не завозили?
– Не-е... А зачем тебе?
– Для усиления эффекта привораживания, – признается она.
– Для привораживания... – понятливо посмотрит на нее Паня и поправит капроновую косынку, повязанную вокруг дули на макушке. – Для энтова дела – лучше всего самогонка! К Раиске за ей ступай!
"Я послал тебе черную розу в стакане
Самогонки работы Раи..." – тут же сочинила Тоська. Представила поэта Блока со стаканом самогонки, рассмеялась и стала собираться в школу.
– "Сохраню в стихах твой образ драгоценный..." – опять вспомнила и непроизвольно вздохнула. За стихами стояла высокая любовь к ней, и она боялась ее, потому что не могла ответить тем же.
– Он – хороший, добрый друг. Но не более того… – еще раз уверила себя.
Оделась, поправила перед зеркалом челку, придала лицу строгое, учительское выражение и отправилась в школу.
***
Урок еще не закончился. В коридоре было тихо.
В учительской за столом сидела, нервно перелистывая учебник, историчка Римма Яковлевна с малиновыми пятнами на щеках. Верный признак, что что-то случилось или случится.
– Директор сегодня на урок ко мне обещал пожаловать, – пытаясь саркастически улыбнуться, сообщила она. Вместо улыбки получилась гримаса.
Римме Яковлевне не повезло с предметом.
Директор был учителем географии, но считал себя знатоком истории, особенно современной, которую он понимал как политику, в которой он в силу своей должности, безусловно, разбирался. Он требовал от Риммы высокого идейно-политического уровня изложения материала, без субъективизма! Какой субъективизм? Она и так ни на шаг от учебника не отходит! Римма не могла понять, что директор от нее хочет, отчаянно боялась его посещений и завидовала учителям, преподающим другие предметы. Владимир Трофимыч был не силен в точных науках, в языках, в литературе...
Тоська помнила, как однажды на уроке в присутствии директора, она, заговорившись, назвала Салтыкова-Щедрина крепостным писателем. Замечание по уроку было одно: «Вот хорошо вы, Антонида Екимовна про этого писателя, как его… Евграфыча… сказали, что он из бедных, из крепостных, но выбился в люди. Только надо было упор на этом сделать! Больше внимания к его бедности!» Тоська обещала.
– Римма Яковлевна, а вы рассказывайте не про современную историю, а про какой-нибудь век пятнадцатый. В средних веках никто не силен! Особенно в их идейно-политическом уровне!
– Ну как же… Ведь по программе, по программе же надо… – Римма обреченно уставилась в учебник.
Тоська жалостливо вздохнула, открыла портфель, достала тетрадь с конспектом урока. В глубине портфеля синела обложкой книга. «Анна Каренина». Как-то под настроение ей вдруг захотелось перечитать. Перечитала, а вернуть в библиотеку всё забывала.
Она полистала конспект…
Темой урока была статья В.И. Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Сложная тема. Тоська готовилась к ней по учебной методичке. Историчка с шумом перелистнула страницу.