Маг в отпуске

Глава 5

Это был медведь? Пожалуй. Если бы медведь был высотой в три метра, ходил на задних лапах и был полностью покрыт не шерстью, а густым зеленым мхом, из которого тут и там росли поганки. У него были маленькие сердитые глазки-бусинки и огромная пасть, из которой торчали деревянные клыки. В одной лапе он сжимал большую корзину, сплетенную из корней.

— «Это Мохобрюх», — испуганно прошептала Пип. — «Он Леший! Он не злой. Но он о-о-очень сердитый! И он не любит шум! И он не любит...» — она с опаской посмотрела на мой камзол, «...когда хорошо пахнет. Он говорит, это "не по-лесному"!»

Леший-медведь заметил нас. Он остановился, тяжело засопел, и его нос-шишка дернулся, принюхиваясь.

— Фр-р-р? — проворчал он, его голос был похож на скрип гнилого дерева. — Опять мелочь порхает... шумит... А это, это что?

Его маленькие глазки устремились на меня без тени страха, но с огромным, вселенским недовольством.

— Пахнет не лесом! Пахнет чистотой! — он брезгливо поморщился. — Опять Королева гостей водит? Зачем? Лес — для леса! А не для таких! У-у-у!

— Опять? У вас частенько гости, а я и не заметил.

— Гости?! — его голос звучал как треск старого пня. — Хрр-м! Слишком часто! Вечно!

Он сердито покосился на Пип, которая тут же спряталась за мой сапог.

— То эта... — он неопределенно махнул своей огромной мшистой лапой в сторону феи, — ...мелочь пищит. То Королева водит вот таких! Блестящие! Шумные! Пахнете не лесом! Не гнилью! Пахнете чистотой! Фу! — брезгливо фыркнул он. — Все ходите, мох мой мнете! Кричите!

Он что, подслушивал? Мы вроде вели себя тихо. Хотя землетрясение… Наверное, весь лес нас слышал.

— Была б моя воля... хрррм... никого б не пускал! Лес — для леса! Лес спать хочет! А вы орете! Мешаете!

Не дожидаясь ответа, Мохобрюх издал последний недовольный рык, отвернулся и тяжело побрел дальше по тропинке, ворча себе под нос что-то про «понаехали» и «никакого покоя старому лешему».

— «Уф-ф-ф! Ушел!» — прошептала Пип. — «Я же говорила, он сердитый! Но ты ему понравился! Наверное... Он тебя даже... это... не стукнул! Обычно он кидается шишками! Пойдем-пойдем, Салкрит, быстрее, пока он не передумал!»

— Кидается шишками? Это нужно будет потом зарисовать и ему подарить, забавная картина выйдет.

— «Зари-совать?» — ее голосок зазвенел, полный любопытства, смешанного с легкой тревогой. — «Мохобрюха? А он не разозлится еще больше?»

Она задумалась. Ее крылышки слегка подрагивали, пока в маленькой головке шла напряженная борьба между страхом перед Лешим и жаждой увидеть что-то новенькое.

— «Но если ты ему подаришь... Это же как пирожные! Может, он тогда не будет так сильно сердиться? Ой, представляешь! Мохобрюх и его картина! На картине он кидается шишками! Он будет такой довольный! Наверное... Да! Давай! Но сначала — водопады! А потом — Мохобрюха рисовать! Это будет весело!»

— «Пойдем! Пойдем, Салкрит! Водопады ждут!» — Пип снова сорвалась с места, устремляясь в глубину леса.

Мы шли двадцать минут, не меньше. Сначала звук был едва слышен, но постепенно шум нарастал: глубокий, рокочущий гул, который я сначала принял за песню Поющих Камней, но он был мощнее и непрерывнее.

— «Слышишь?! Слышишь?!» — звенела Пип, перекрикивая нарастающий грохот. «Это они! Шумят!»

Мы вышли из-за последнего ряда гигантских деревьев, и вид захватил дух.

Широкий уступ, а перед ним — огромная впадина, или, скорее, долина. С противоположной ее стороны, с высоты, которую трудно было определить в этом сияющем полумраке, низвергались потоки воды.

Но это была не просто вода. Это была светящаяся вода. Она была ярко-лазурной, как та, меньшая луна в небе. Вода светилась изнутри, разбиваясь о скалы внизу тысячами брызг, похожих на сапфиры. Шум стоял оглушительный. Из-за этого сияния вся долина была наполнена голубым светом, который смешивался с зеленым сиянием леса, создавая нереальные, бирюзовые и аквамариновые тени.

— «Ну?! Как?!» — кричала Пип, летая кругами в радужной водяной пыли. — «Это Светящиеся Водопады! Вода из Сонного Ручья падает сюда, а потом утекает под землю! Прямо в гости к земляным червякам!»

— «И смотри! Смотри отсюда!»

Я посмотрел вдаль. С этой высокой точки мне действительно открывался невероятный вид: зеленые, изумрудные и малахитовые огни — это были мхи и грибы. Россыпи крошечных, мерцающих огоньков — деревни пикси. Где-то в центре этого зеленого ковра возвышалась исполинская, сияющая радугой тень — Великий Тис. А далеко-далеко, на самом краю, виднелись три черных точки — Поющие Камни.

— Ого! — признал я, перекрикивая шум. — Но громковато как-то. Чувствую себя К'Тарром: голова сейчас лопнет от шума. Но вид, конечно, впечатляет. Почти как в Гильдейской Оранжерее, только тут без эфирных камней. Такое точно нужно будет зарисовать. Подарю две картины Мохобрюху, так и быть.

— «Две?!» — ее голосок зазвенел от предвкушения. — «Для Мохобрюха?! Он умрет от радости! Наверное... Он будет такой сердито-довольный!»

Я снова достал мольберт. Нет, это был какой-то кошмар. Ладно еще один водопад, это я еще худо-бедно мог стерпеть. Но тут еще Пип под руку бубнила. Так дело не пойдет. Я создал звукопоглощающий прозрачный барьер, настроенный на звук водопада. Фух, даже дышать легче стало. Пип даже не заметила изменений в эфирном фоне. Либо я учусь, либо Пип тот еще «великий маг».

Я взялся за кисть. Главное — этот кислотно-голубой цвет. Пришлось потратить почти весь тюбик «Лазурного Сияния», чтобы передать этот нелепый, но яркий оттенок. Потом — брызги. Это просто светлые точки, несложно. Потом — зеленый ковер. С этого места он выглядел как... ну, зеленый ковер. Тис, камни. Готово. Импрессионизм.

— «Ух ты...» — Пип, которая все это время наблюдала за моими движениями, произнесла это так тихо, что ее голосок едва был слышен даже сквозь барьер. Ее сияние стало чистым, благоговейным. — «Это... это наш дом... Ты сделал его... ты сделал его еще красивее, Салкрит!»

— Надо бы фото друзьям скинуть, — пробормотал я, глядя то на холст, то на грандиозный пейзаж. Картина — это хорошо, но «сувенир» — это святое.

Пип с любопытством наблюдала, уже зная, что сейчас произойдет «магия сувенира».

Я снова достал КУС, наводя его на долину. В кадр попало все: и оглушительный, сияющий лазурный поток воды, и раскинувшееся под нами море изумрудного леса, и даже моя собственная, только что нарисованная работа, скромно стоящая на уступе.

Дурацкую вспышку я наконец-то выключил, до сих пор никак не мог найти эту кнопку.

Можно было бы записать видео, но держать КУС, пока он пишет панораму, мне было откровенно лень. Хватит с них и фотографии. Я быстро провел пальцем по пластине, отправляя снимок в чат Гильдии. Наверняка это вызовет новую волну комментариев о том, что я «опять нашел райский уголок, пока все работают». Что ж, они сами виноваты, отпуск нужно брать. Хотя учеба и работа в Гильдии действительно увлекательная штука — сам не заметил, как двадцать лет на одном дыхании посещал занятия и выполнял задания, и вот я уже в принудительном отдыхе. Не в первом, к слову говоря.

Бедная Пип все это время ждала вспышку и почти не махала крылышками, стараясь мне не мешать. А я уже все сделал.

Ловкое движение — и вот КУС исчез в моем кармане.

— «Твои друзья-огоньки увидят наш водопад!» — радовалась Пип. — «Они не промокнут от твоего сувенира?»

— Хах, не промокнут. — Хорошо живете: и вода, и нектар, и музыка.

Пип, услышав это, горделиво выпятила свою крошечную грудь. Ее сияние стало ярким, почти солнечным.

— «Конечно, хорошо!» — с гордостью зазвенел ее голосок. — «У нас самый лучший Лес! У нас есть Великий Тис, он мудрый! И Поющие Камни, они громкие! И водопады, они мокрые и красивые!»

Она сделала сальто в облаке водяной пыли.

— «А еще у нас есть смеющиеся грибы! И шепчущие лианы! И Старина Ух! И... теперь у нас есть Салкрит! Который пьет чай в небе и рисует картины!»

— «Твой "отпуск" — самое лучшее, что случалось в Лесу со времен, когда Старина Ух уронил в ручей лунный орех!» — авторитетно заявила она.

Я на секунду задумался, пытаясь представить некого Уха, роняющего светящийся орех в воду, но решил, что местный фольклор лучше оставить на потом.

— «Так! Ты сделал "сувенир"! Ты нарисовал картину! Теперь... теперь точно идем рисовать Мохобрюха?! Да?! Это будет так смешно!»

— Конечно! — усмехнулся я. — Как же его не нарисовать!

— «Да! Да! Да!» — Пип буквально взорвалась от восторга, носясь вокруг моей головы и оставляя фиолетовые росчерки. — «Это будет лучшая картина! "Мохобрюх кидается шишкой"! Ой, скорее! Я, кажется, знаю, где он! Он пошел к Гнилой Топи, он там собирает самых жирных слизняков для... фу... ужина!»

Я убрал все принадлежности, оставив в руке холст с водопадами, и отправился за Пип.

— «За мной, Салкрит! Быстрее, пока он не съел всех слизняков и не лег спать!» — скомандовала Пип, устремляясь обратно в чащу.

Мы снова погрузились в изумрудный полумрак. Мы шли по другой тропинке, и лес здесь становился менее дружелюбным. Светящийся мох редел, уступая место темным, корявым корням и лужам стоячей воды, пахло болотным газом, гнилью и тиной. Воздух становился тяжелым.

Я до последнего надеялся на свою ловкость — постоянно держать плетение левитации, пусть и самое слабое, в отпуске было банально лень. Этот лес меня совсем расслабил. Но в какой-то момент... БУЛЬ... И тут я чуть не завыл. Мои сапоги были испорчены. Минут двадцать колдовал над ними, пытаясь очистить бытовой магией. Вроде получилось. В конце концов пришлось использовать тихий шаг — левитацию на сантиметр над поверхностью.

Продвигаться пришлось не только тихо, но и медленно. Это заклинание было достаточно сложным, намного сложнее полета. Когда летишь высоко, у тебя уйма пространства для маневра. А здесь нужно постоянно удерживать высоту в сантиметре от земли, молниеносно подстраиваясь под меняющийся рельеф, коряги и кочки. Обычно маги сначала в совершенстве осваивают обычный полет, а уже потом переходят к «тихому шагу», и я все еще оттачивал этот навык.

Наконец мы вышли на край большой, чавкающей поляны, затянутой туманом. Это, очевидно, и была Гнилая Топь. И посреди нее, по колено в грязи, стоял Мохобрюх.

Вот ты где, гад! Теперь только попробуй не дать тебя нарисовать!

Тихий шаг позволил добраться до него беззвучно, чем я и воспользовался. Я достал мольберт и поставил его на участок, похожий на землю. Повезло, он не пошел ко дну. Достал остальные принадлежности и начал быстренько зарисовывать пейзаж, оставив самого лешего на десерт.

Мохобрюх в это время был чем-то очень занят. Он ворчал, скрипел и с недовольным «хрррм!» вытаскивал из топи длинные, похожие на щупальца корни. Он не слизняков собирал, а чинил какую-то подводную плотину. Он был весь перепачкан в грязи и выглядел еще более сердитым, чем при нашей первой встрече.

Главное, что он пока не обращал на меня внимания. А я уже творил свое черное дело. На холсте появлялись первые краски. Все тот же зеленый мох, но другой оттенок — цвет более приглушенный, более болотный. Корни тут и там. И я не смог удержаться и не нарисовать, как булькает болото. На картине начали появляться пузырьки, беззвучно лопаясь.

Пип в это время застыла у меня за плечом, иногда с опаской поглядывая на Мохобрюха, но не шумела.

И когда осталось нарисовать самого Лешего, он решил развернуться. И, конечно же, он заметил нас.

— Опять?! — его рев был похож на треск ломающегося дерева. — Ты?! Блестящий?! Что тебе надо?! Я. Занят! Лес сам себя не починит! Уходи! И мелочь свою писклявую забери!

— «Сейчас! Сейчас он будет кидаться!» — восторженно прошептала Пип у меня в голове, прячась за плечом.

— Я пришел нарисовать тебя, — спокойно сказал я ему.

Мохобрюх застыл. На мгновение его мозг пытался обработать эту информацию.

— Нари... совать? Меня?! — он выпрямился во весь свой трехметровый рост, и с него шлепками падала грязь. — Ах ты ж... ах ты ж... чистый варвар!

Варвар? Что? Почему? Я что-то не так сказал?

Пока я недоумевал, Мохобрюх в ярости оглядывался, пока не нашел что-то очень грязное и склизкое. Он наклонился и выхватил своей огромной мшистой лапой из грязи... шишку? О нет, это был огромный корень, весь облепленный тиной!

— А ну, получай, пахнущий чистотой! — взревел он и с невероятной силой швырнул этот корень прямо в меня.

Моей единственной защитой оказался мольберт. Я инстинктивно крутнул его, разворачивая холстом вперед, и выставил перед собой как щит. Вбитые годами тренировок рефлексы боевого мага сработали мгновенно. Я не только инстинктивно крутнул мольберт, выставляя его перед собой как физическую преграду, но и успел накинуть на себя мерцающий купол личного щита, попутно укрепив сам холст плотным плетением.

ВЖУХ! ШМЯК! ХРУСТ!

Корень ударился в самый центр холста, разломился, и часть его пролетела куда-то дальше. Я осторожно выглянул и, убедившись, что новых снарядов не предвидится, развеял щит. Посмотрел на разъяренного Мохобрюха, потом на холст. И увидел, как часть корня прилипла... к полотну. Он врезался в свежую, волшебную краску и стал частью картины. Это уже не просто картина, это целая инсталляция! Не хватало лишь главного объекта. И так удачно ведь прилипло!

Я быстро схватил кисть и сделал пару движений. Достаточно было нарисовать большое грязевое нечто. В два мазка я создал его силуэт и дорисовал ему черные глаза. Идеально!

На картине был запечатлен он — разъяренный, могучий, в самом пике своего лесного гнева, вместе с реальным корнем, как будто Мохобрюх хочет кинуть его прямо с холста.

Мохобрюх тем временем застыл. Густой зеленоватый мох на его загривке вдруг встал дыбом — видимо, от культурного шока. Он сделал полшага назад и издал какой-то сдавленный, глухой звук, совсем не похожий на его недавний грозный рев. Наверное, просто не ожидал, что искусство рождается так быстро.

— Это подарок, — радостно сказал я, делая шаг к нему.

Мохобрюх почему-то вздрогнул, издал странный высокий писк — прямо как мышь-переросток — и вжался спиной в какое-то гнилое дерево. Его глазки лихорадочно бегали от моего лица к картине и обратно. Надо же, как его пробрало! Настоящий ценитель.

Я протянул ему работу. Леший сильно зажмурился, словно ослепленный великолепием моего замысла, а затем очень осторожно, подрагивающей лапой потянулся к холсту. Дернул. Деревяшка прилипла намертво.

— Хрррм... — издал он тихий, озадаченный звук. — Это... я?

— «Он такой... такой... удивленный!» — запищала Пип у меня на плече, едва сдерживая смех.

— Это, — Мохобрюх нервно почесал свой мшистый затылок, стараясь не делать резких движений. — Это... сильно. Хм.

Он забрал у меня холст двумя лапами, не отрывая от меня настороженного взгляда.

— И корень. Мой корень. Ты его... поймал. Хррм.

— И это еще не все, — сказал я, передавая второй холст — тот, с водопадами. — Это тоже тебе. Чтобы было не так скучно.

Мохобрюх посмотрел на сияющий, лазурный водопад. Его маленькие глазки-бусинки на мгновение недовольно расширились. Он смотрел на шумную, яркую, «не-лесную» картину, а потом на свой портрет с гнилым корнем.

— Шумно, — предельно осторожно проворчал он. — Но... красиво. Хм. А это, — он кивнул на свой портрет, — это правильно.

Он держал обе картины, по одной в каждой лапе, и выглядел совершенно сбитым с толку, дерганым, но, вроде бы, довольным.

— Хрррм. Ладно, — буркнул он, бочком обходя меня по очень широкой дуге. — Можешь... ходить. Но не шуми!

Он развернулся и, на удивление резво для своих габаритов, бросился прочь в чащу, бережно прижимая к себе холсты. Побежал хвастаться, не иначе.

— Неплохо мы повеселились, да, Пип?

Пип, которая все это время пряталась у меня за воротником, едва сдерживая хихиканье, вылетела и начала носиться вокруг меня, как сумасшедшая.

— «Неплохо?! Салкрит, это было... это было...» — она искала слово, — «...это было Мохобрюшно! Ха-ха-ха!»

Ее голосок звенел от чистейшего восторга, она кувыркалась в воздухе, вспоминая сцену.

— «Ты видел?! Видел его лицо?!» — пищала она. — «Сначала он такой: "Рррр!", а потом: "Хрррм?" А потом ты поймал его гнилой корень! В картину!»

Она так смеялась, что ее фиолетовое сияние начинало мигать, как стробоскоп.

— «Он ушел с двумя картинами! Он теперь самый важный леший во всем Лесу! У него есть "Шумный водопад" и "Я кидаю корень"! Ой, не могу! Старина Ух лопнет от зависти!»

Она уселась мне на плечо, вытирая воображаемые слезы смеха.

— «Это... это был лучший "отпуск" в моей жизни! Ты самый веселый, самый странный и самый лучший Конфетный Король на свете, Салкрит!»

— Правильно! Меня нужно любить и хвалить! Наконец-то кто-то это понял.

— Кстати, о Старине Ухе, — я задумчиво хмыкнул, глядя в ту сторону, куда удалился довольный Мохобрюх. — Нужно бы ему тоже такой подарок сделать. А то все с подарками, а он обделен. Я бы обиделся, наверное.

Пип, которая как раз успокоилась от приступа смеха, мгновенно замерла. Ее сияние потускнело до бледно-лилового, тревожного.

— «Ста-ри-не У-у-уху?» — ее голосок дрогнул. — «Ой, Салкрит...»

Она нервно сглотнула.

— «Это... это не как с Мохобрюхом! Мохобрюх сердитый, но он ходит! Он ворчит! Его видно!» — она начала летать вокруг меня тесными, нервными кругами. — «А Старина Ух, он тихий! Он сидит в своем темном дупле и просто смотрит! У него огро-о-омные желтые глаза! И он не любит гостей! Совсем-совсем!»

Она опустилась мне на плечо, и ее крылышки мелко задрожали.

— «Мохобрюх кидается корнями, а Старина Ух может спеть тебе Песню-Засыпайку! И ты уснешь прямо тут, в топи, и проснешься... никогда!»

Несмотря на свой страх, она видела мой невозмутимый, слегка насмешливый взгляд, и ее любопытство перевесило сомнения.

— «Но...» — прошептала она. — «...но если ты ему тоже что-нибудь подаришь... Может, он и не споет? Он ведь никогда не получал подарков!»

— Ага, наверное, потому что все его боятся.

Она решительно тряхнула головой, ее фиолетовый свет снова набрал силу.

— «Ладно! Мы же в отпуске! Отпуск должен быть смелым!» — заявила она. — «Пойдем! Я знаю его дупло! Оно недалеко отсюда, в Роще Сонных Мхов! Только... давай тихо-тихо?»

— Пойдем.

Мы вернулись с Гнилой Топи в более приятную часть леса, ту самую Рощу Сонных Мхов, о которой Пип упоминала ранее. Здесь действительно царила полудрема. Воздух был густым и сладковатым, пахло пыльцой и медом. Гигантские папоротники лениво покачивали своими листьями.

Пип остановилась и зависла в воздухе, указывая дрожащим крылышком.

— «Там.» — прошептала она мне в голову.

Я увидел огромное, древнее дерево, похожее на дуб, но покрытое не корой, а толстым, бархатным слоем мха цвета индиго и кружевами серебристых лишайников. У самого его корня чернело большое, абсолютно темное дупло. Оно выглядело как провал в никуда.

И из этой тьмы на нас смотрели два глаза.

Они были огромными, размером с мою голову каждый. Светясь ровным, немигающим, фосфоресцирующим желтым светом, они не выражали ни гнева, ни любопытства — только всевидящее, древнее, неподвижное наблюдение.

Пип спряталась, выглядывая из-за моего плеча.

Я стоял. Глаза смотрели. Тишина.

— Я пришел нарисовать тебя, Старина Ух, — спокойно сказал я в темноту дупла.

Глаза на мгновение погасли, а потом вспыхнули снова, чуть ярче.

Из дупла донесся звук. Это был не рев и не ворчание. Это был сухой, шелестящий, похожий на то, как переворачивают страницы тысячелетней книги.

А затем — голос. Он не звучал в голове, как у пикси, и не грохотал, как у лешего. Он просто... появился в воздухе вокруг нас, сухой и древний, как пыль.

— Рисовать? — прошелестел голос. — Меня? Зачем? Я не корень. И не водопад. Я просто смотрю.

Он все это время знал, что я делаю? Он следил за мной? Я ведь не чувствовал потустороннего присутствия. Это нужно будет обдумать, но после. Если я не чувствовал угрозы, значит, он ее либо скрывал (что вряд ли), либо ее не было.

— Просто смотришь, а я просто нарисую, — ответил я, доставая мольберт и кисти.

Пип испуганно пискнула, когда Старина Ух отреагировал. Желтые глаза в дупле сузились.

— Я не люблю когда берут мою тень. — прошелестел голос, и в нем появились холодные нотки. Воздух в роще стал ощутимо холоднее. Сонный мох у моих ног начал покрываться инеем.

Одновременно с холодом на меня накатила тяжелая, вязкая волна сонливости. На секунду мир поплыл, но рефлексы, вбитые садистскими уроками Элеоноры по ментальному сопротивлению, сработали на автомате. Я выстроил защитный барьер быстрее, чем успел зевнуть.