- -
- 100%
- +
Пролог. Дно
Меня зовут Юрка Пантелеев, мне тридцать один год, и я пишу это на заднем крыльце паба «Слепой попрошайка» на Кэмден-роуд, потому что внутрь меня больше не пускают - ни в долг, ни за деньги, которых у меня всё равно нет. Пишу карандашом, огрызком, на обороте квитанции из ломбарда, куда я две недели назад сдал последнее, что у меня оставалось: серебряные часы бабки Веры, которые она подарила мне на выпускной, сказав, что часы - это единственное, что никогда тебя не обманет, потому что они всегда идут вперёд, а не назад. Она ошибалась. Часы можно обменять на фишки. Фишки можно проиграть. А то, что останется после депозита, - если это можно назвать «останется», - можно пробухать за один вечер в компании таких же, как ты, только чуть более везучих сегодня. Квартиру бабки Веры - двушку в Саратове, на Ленинском, доставшуюся мне после её смерти, - я продал два года назад. Продал не потому, что нуждался; продал, потому что где-то в мозгу у меня щёлкнул тумблер, и с этого момента всё, что имело денежное выражение, стало казаться мне лишь стартовым капиталом для следующей ставки. Красное-чёрное, потом спорт, потом слоты, потом покер, потом снова спорт, по кругу, как исповедь, которую читаешь не Богу, а приложению на телефоне, что горит в темноте ярче иконы. А то, что осталось после депа - крохи, огрызки, - пробухал. Потому что трезвым слишком больно чувствовать, что ты сделал. Теперь я босой - в буквальном смысле, кроссовки я заложил ещё в марте - и нищий, и питаюсь тем, что нахожу за рестораном на углу, где повара, зная меня в лицо, иногда оставляют пакет у мусорных баков чуть раньше положенного часа, будто из жалости, хотя вслух этого не говорят. Ведь я всё проиграл. Квартиру, кредитную историю, доверие матери, которая перестала брать трубку ещё год назад, доверие Кати, которая была со мной семь лет и ушла, не хлопнув дверью, по-английски, пока я спал после суточного марафона в казино на Лестер-сквер. Я не жалуюсь. Это не жалоба. Это просто отчёт - тому, кто, может, однажды прочтёт эти листки и поймёт, с чего начинается конец. Начинается он, как оказалось, с одного странного приглашения, которое я получил ровно в тот вечер, когда решил, что дальше падать уже некуда...
Глава первая. Мания
Врачи - те немногие, кого я ещё застал в своей жизни до того, как страховка накрылась вместе со всем остальным, - называли это патологической манией , такой же настоящей болезнью, как диабет или чахотка, только без внешних симптомов, без сыпи, без температуры - только пустой банковский счёт, красные глаза и руки, что сами тянутся к телефону в четыре утра, когда весь мир спит, а бесчисленные онлайн-столы всё ещё горят зелёным сукном сквозь стекло экрана. Я иду all-in не потому, что уверен в своих картах. Я иду all-in, потому что в момент, когда фишки летят на середину стола, что-то внутри меня наконец замолкает. Все голоса - долги, мать, Катя, бабка Вера, коллекторы, стыд - все они на секунду перестают говорить разом, и остаётся только чистое, звенящее, почти религиозное ничто: карта ляжет так или иначе, и я либо спасён, либо кончен, и обе эти возможности звучат сейчас одинаково прекрасно, потому что обе означают конец неопределённости. Мания не спрашивает разрешения. Она приходит, как проповедник, стучится в дверь мозга, и стоит впустить её однажды - хотя бы однажды, хотя бы на пять фунтов, поставленных на красное в семнадцать лет на школьной дискотеке, где кто-то устроил самодельную рулетку из бумажной тарелки, - и она уже никогда толком не уходит. Она просто ждёт. Ждёт удобного момента, стресса, одиночества, вечера пятницы, зарплаты на карте.
Я помню день, когда подписывал документы на продажу квартиры бабки Веры, с почти хирургической ясностью. Риелтор, женщина лет пятидесяти с идеальным маникюром, поинтересовалась, между делом, на что я планирую потратить деньги - новый бизнес, ипотека получше, может, инвестиции. Я ответил что-то неопределённое про «развитие за границей», и она понимающе покивала, не подозревая, что ровно через двенадцать часов вся сумма - все три с половиной миллиона рублей - будет лежать депозитом на счету онлайн-казино, зарегистрированного на Кюрасао, а ещё через восемнадцать часов от неё не останется ровным счётом ничего, кроме цифры «0.00», мигающей на экране с той же бесстрастной регулярностью, с какой мигает курсор в пустом документе. Я не почувствовал в тот момент ни ужаса, ни паники. Я почувствовал странное, почти торжественное спокойствие - то самое чувство, что мания дарит своим самым преданным адептам в момент окончательного падения: раз всё уже потеряно, значит, больше нечего терять, а значит, можно наконец расслабиться. Это спокойствие, как я теперь понимаю, было самой опасной ловушкой из всех - потому что оно давало разрешение на следующий шаг, и следующий, и следующий, без страха, без тормозов, без единой причины остановиться. Она умеет говорить голосами, которым нельзя не поверить. Голосом отца, которого я никогда не знал: «Ты же мужик, Юра. Мужики не бегут от риска». Голосом бабки Веры, хотя бабка Вера никогда бы такого не сказала: «Ставь, милый. Часы у тебя есть, а часы всегда можно продать снова». А чаще всего - своим собственным голосом, тем самым, что живёт где-то в груди и шепчет так тихо, что его легко спутать с собственными мыслями, пока однажды не понимаешь, что мысль эта повторяется слово в слово, вечер за вечером, вот уже восемь лет подряд.
Глава вторая. Голос в груди
Тридцать три кредита - я как-то пересчитал их в приложении банка, том единственном приложении, что у меня ещё оставалось, потому что закрыть его мне не позволяли ни английские законы, ни собственная привычка проверять баланс по три раза на дню, будто ноль вдруг превратится во что-то положительное, если посмотреть на него достаточно внимательно. Тридцать три - как возраст Христа, говорила мать в те редкие вечера, когда ещё говорила со мной вообще, хотя иронии в этом сравнении было больше, чем она, наверное, вкладывала. Банки давно занесли меня в свои чёрные списки - и лондонские, и российские, - а те, что не занесли, отказывали автоматически, стоило системе увидеть паттерн: зарплата приходит, зарплата уходит на ставки в течение трёх часов. Я стал невидим для честной финансовой системы и оттого предельно видим для нечестной: для микрозаймов под грабительский процент, для «быстрых денег до зарплаты», для людей, что одалживают наличные без документов в переулках за Кингс-Кросс и запоминают не имена, а лица должников. Я кинул на бабло всех близких, кого мог. Мать - под предлогом операции, которой не было. Катю - под предлогом депозита за новую квартиру, которого тоже не было, потому что квартиру я к тому моменту уже слил на спортивные ставки за одну исступлённую ночь чемпионата мира. Старого школьного друга Лёшку, что переехал в Лондон на пять лет раньше меня и одолжил тысячу фунтов «на аренду», а через месяц перестал отвечать на звонки вовсе, узнав, куда та тысяча делась. А голос не умолкал никогда. Он не кричал. Он не был драматичен, как в дешёвых фильмах про одержимость. Он был спокоен, деловит, почти ласков, как голос бармена, что давно выучил твой обычный заказ. «Ставь, - шептал он, когда я лежал без сна в комнате без отопления над закрытой химчисткой - Ещё разок. Последний. У тебя же есть телефон - заложи его завтра, а сегодня используй как последний шанс отыграться. Ставь, ставь, ставь». Мне начало казаться, что этот голос - не метафора. Что где-то за гранью моего собственного рассудка есть кто-то настоящий, кто действительно шепчет это слово, ночь за ночью, слишком последовательно для случайного помешательства. Я не ошибался. Просто ещё не знал, с кем именно веду диалог...
Глава третья. Коллекторы Саратова
По саратовским меркам я задолжал столько, что бывшие одноклассники, с которыми я не общался пятнадцать лет, вдруг начали писать мне в мессенджерах - не из ностальгии, а потому что их наняли найти должника, сбежавшего в Лондон под предлогом «работы по контракту». Началось с частных займов - с той самой конторы у Крытого рынка, что давала деньги без расписок, под честное слово и под залог одной простой договорённости: не отдашь вовремя - потеряешь не деньги, а что-то более личное. Потом я, разумеется, не отдал вовремя. А потом уже не мог отдать вовсе, потому что вся сумма, взятая якобы на «оплату визы и переезда», ушла на ставки в ту же ночь, что я её получил, - ушла с такой скоростью, что даже я сам, привычный к собственному безумию, удивился, насколько быстро руки умеют предавать голову. Я знал их всех поимённо, этих людей. Дениса Косого, что звонил по будням в девять утра ровно, будто на работу. Стаса Немого, что никогда ничего не говорил сам, только присылал фотографии - то моей матери у подъезда, то Кати на автобусной остановке, - без единого слова, потому что фотографии говорили достаточно. Я помнил их лица по старым фотографиям в соцсетях, помнил интонации голосов, помнил даже марку машины, на которой они однажды подвезли меня «поговорить» - разговор тот стоил мне сломанного пальца и окончательного решения бежать из страны. Лондон казался спасением. Лондон оказался лишь новой ареной для того же самого зверя. Я прилетел сюда три года назад по студенческой визе, которую оформил в последний момент, наврав консульству про якобы серьёзные намерения получить магистерскую степень по финансам - ирония, которую я оценил в полной мере лишь позже, задним числом, когда понял, что единственное финансовое образование, которое я действительно получил в этом городе, состояло в умении отличать паб с букмекерской конторой внутри от паба без неё. Первые полгода я честно ходил на лекции, честно снимал приличную комнату в Илинге, честно звонил матери по воскресеньям и рассказывал, как хорошо у меня идут дела. А потом однажды вечером, после особенно нудной пары по эконометрике, одногруппник-индиец предложил зайти в букмекерскую контору на углу - «на пять минут, просто посмотреть на футбол», - и пять минут растянулись на три года, за которые я так и не досдал ни одного экзамена, зато прекрасно изучил расписание всех казино и букмекерских контор в радиусе часа езды от центра Лондона. Мать поначалу верила моим объяснениям - что учёба тяжелее, чем казалось, что визу продлили, что степень просто заняла больше времени, чем планировалось. Верила она долго, куда дольше, чем следовало бы верить здравомыслящему человеку, - пока однажды кто-то из саратовских знакомых, к кому обратились коллекторы в поисках моего нового адреса, не рассказал ей правду напрямую, без прикрас. С тех пор она звонить перестала. Я звонил сам, первое время, - слушал длинные гудки, потом короткие, потом автоответчик, потом просто тишину, потому что номер, судя по всему, сменился, а нового мне никто не сообщил. Так я и остался в Лондоне - без визы, без образования, без работы, что могла бы легализовать моё пребывание, но с удивительной, почти сверхъестественной способностью находить крышу над головой ровно на столько недель, сколько требовалось, чтобы очередной знакомый или работодатель, дающий шанс нелегалу без документов, не понял, во что превращается его помощь в моих руках. В самые чёрные ночи, а таких у меня накопилось порядочно, я думал о зелье, вычитанном ещё в детстве, из книжки, которую мне читала бабка Вера перед сном: жидкое золотое везение, капля которого делает любое дело успешным, любую ставку - верной. Я бы душу продал за одну каплю такого зелья - думал я тогда буквально, не метафорически, лёжа на продавленном матрасе съёмной комнаты и слушая, как за стеной ругаются соседи-поляки. Кто-то, похоже, услышал эту мысль. Или, может статься, слушал её давно, ждал, пока она созреет до нужной твёрдости, - потому что вскоре после этого в моём почтовом ящике, среди счетов за коммуналку и последних предупреждений от банка, появился конверт без марки, без обратного адреса, запечатанный тёмно-бордовым сургучом с оттиском, который я поначалу принял за герб какого-то лондонского клуба.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.