Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

– Ладно, Коршунов, – прошипел Матвей, расстегивая рубашку. – Но потом не плачь.

– Плакать будешь ты, – бросил я, скидывая футболку. – И умолять остановиться.

– Да ты просто псих, – Матвей бросил рубашку кому‑то в толпу. – Совсем крыша поехала?

– Именно, – я растянул губы в жёсткой улыбке. – И сейчас ты узнаешь, что бывает, когда психу дают волю.

Организатор хлопнул в ладоши:

– Так, пацаны, хватит трепаться! Либо деретесь, либо проваливайте.

Я не отрывал взгляда от Матвея. Внутри всё горело – не от страха, а от чистого, концентрированного азарта. Я ждал этого. Ждал, когда он сам даст мне повод. И вот он – стоит передо мной, самоуверенный, наглый, ещё не понимающий, что уже проиграл.

– Один удар, – произнёс я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы он услышал. – Всего один удар – и ты упадёшь. Я дам тебе шанс. Последний. Уйди с ринга. Сейчас.

Матвей рассмеялся – громко, вызывающе:

– Ты что, пугаешь меня?

– Нет, – я сделал шаг вперёд, почти касаясь канатов. – Я даю тебе выбор. Но если ты останешься… – я замолчал на секунду, давая ему прочувствовать каждое слово, – …ты выйдешь отсюда на носилках.

Его улыбка дрогнула. На мгновение в глазах мелькнуло что‑то – не страх, нет, скорее злость и раздражение. Он понял: я не шучу. Я готов.

– Посмотрим, кто из нас упадёт первым, – бросил он, сжимая кулаки.

– Не «посмотрим», – я оскалился. – Ты упадёшь. И ты это знаешь. Просто ещё не хочешь в это верить.

Организатор громко объявил:

– Бой начинается через минуту! Готовьтесь!

Я сделал глубокий вдох. В груди клокотала ярость, но теперь она была холодной, расчётливой. Я не просто хотел его побить. Я хотел, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы знал: когда он задевает моё, он задевает меня. А я не прощаю.

– Начинай считать секунды, Матвей, – процедил я сквозь зубы. – Это последние спокойные мгновения в твоей жизни на ближайшие десять минут.

Он сжал челюсти, но ничего не ответил. Просто встал в стойку – и в его глазах наконец‑то появилось то, что я так ждал: понимание. Он понял, что шутки кончились.

– Давай, – выдохнул я. – Покажи, на что ты способен. Покажи, что ты не просто дешёвая тень рядом с ней.

Матвей дёрнулся, будто я ударил его. Его лицо исказилось от злости.

– Сейчас ты за это ответишь, – прошипел он.

– Наконец‑то, – я улыбнулся, по‑настоящему, впервые за весь вечер. – Наконец‑то ты перестал болтать и начал злиться. Так гораздо интереснее.

Меня трясло, но не от страха – от ненависти. Этот бой должен был случиться.

Когда мы начали драться, всё вокруг исчезло. Были только я и он – наши тела, воздух, звуки ударов и дикая ярость, что заставляла каждый мой мускул работать на полную мощность. Первый обмен ударами – жёсткий, без разведки. Я бросился вперёд, как разъярённый бык: левый хук в челюсть, правый прямой в корпус, снова левый – в висок. Матвей отшатнулся, но тут же контратаковал: апперкот в подбородок, боковой в рёбра.

Не было ни страха, ни жалости – только желание раскрошить друг друга, вырвать из тела как можно больше боли, чтобы показать, кто здесь настоящий мужчина, кто заслуживает стоять рядом с Ликой.

Матвей был не из тех, кто легко сдаётся. Он бил точно и сильно, с холодной расчётливостью, пытаясь сбить меня с ног. Я чувствовал, как его кулаки врезаются в моё тело – удары были выверенными, будто он заранее просчитал каждый мой шаг. А я, в свою очередь, пытался заставить его почувствовать, что он зашёл слишком далеко.

Я пошёл в атаку – серия ударов: левый‑правый‑левый, попытка подсечь его защиту. Но Матвей ловко ушёл в сторону, сделал шаг вбок и тут же всадил мне жёсткий хук в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами на секунду потемнело.

В этот момент я понял, что недооценил его. Он не был просто соперником – он был врагом. И я осознал это слишком поздно.

Он начал брать верх. Его движения стали быстрее, удары – жёстче. Он работал комбинациями: два удара в корпус, один в голову, резкий джеб в нос, чтобы сбить дыхание. Я пытался отвечать, но его защита была непробиваема. Он уходил от моих атак, словно знал, куда я ударю за секунду до того, как я это сделаю.

Удары сыпались градом: в живот, в лицо, по рёбрам. Я чувствовал, как кровь из носа и губ не прекращала течь, как каждая его рука оставляла на моём теле новые синяки и ссадины. В висках стучало, дыхание сбивалось, но я заставлял себя держаться на ногах.

Его глаза горели холодным огнём. С каждым ударом он словно вбивал в меня свои слова:

– Ты вообще не достоин её, – сказал он, всаживая кулак мне в живот, заставляя воздух вырваться из лёгких. – Ты даже не подойдёшь к ней на километр, понятно? Ты никто для неё, а она – не для тебя. Ты просто пыль под её ногами.

Каждое слово про Лику, каждое движение его тела, которое пробивалось сквозь мою защиту, разжигало во мне ещё больше ярости. Я пытался бороться, но уже не мог найти брешь в его обороне. Матвей был как зверь – хладнокровный, расчётливый, беспощадный.

Он провёл серию ударов: джеб в лицо, хук в ухо, апперкот в челюсть. Я отшатнулся, упёрся спиной в канаты. Матвей не дал мне передышки – резкий боковой в висок, затем ещё один, точнее, жёстче. Мир перед глазами поплыл, звуки стали глухими, будто я оказался под водой.

Очередной удар Матвей нанёс мне прямо в челюсть. Я почувствовал, как зубы вонзаются в десну, а кровь хлынула рекой. Вкус железа заполнил рот. Я с трудом удержался на ногах, но тело уже не слушалось – мышцы горели, руки дрожали, дыхание вырывалось рваными хрипами.

Сквозь гул в ушах я еле слышал его голос, но слова всё равно прорезались в голове, как раскалённое железо:

– Ты не мужчина, Артемий, – произнёс он, тяжело дыша, но оставаясь абсолютно устойчивым. – Ты – ничтожество. Ты думал, что можешь просто взять то, что хочешь? Но ты даже не способен удержать то, что у тебя было.

Я покачнулся. Перед глазами мелькали вспышки. В груди что‑то треснуло – не кость, нет, а что‑то глубже. Гордость. Самоуверенность. Вера в то, что я могу всё.

Толпа ревела, но для меня всё превратилось в глухой шум. Я стоял, шатаясь, с трудом удерживаясь на ногах, и впервые за долгое время осознал: я проиграл. Не просто бой – я проиграл самому себе.

Матвей сделал шаг назад, опустил кулаки. Он не добивал – ему было достаточно. Он уже показал, кто здесь сильнее.

– Теперь ты понял? – бросил он, вытирая кровь с разбитой губы. – Или ещё раунд для закрепления?

Я не ответил. Просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как ярость сменяется чем‑то другим – горьким, тяжёлым, неизбежным.

– Ты не мужчина, Артемий. Ты – ничтожество.

С этими словами он сделал последний решающий удар. Я почувствовал, как мир вокруг взрывается на тысячи осколков – вспышка боли, глухой стук затылка о пол, и затем… тишина. Не абсолютная, нет – она была наполнена гулом толпы, криками, чьим‑то хохотом, но для меня всё это звучало, будто из другого измерения.

Я лежал в грязи, в луже собственной крови. Каждый вдох давался с таким трудом, будто рёбра были сломаны в дюжине мест. В глазах плыло, но я всё ещё видел ноги Матвея – он стоял надо мной, тяжело дыша, с разбитыми костяшками, с каплями крови на лице. Он не торжествовал. Он просто знал. Знал, что победил. И в этом было что‑то гораздо более унизительное, чем сам проигрыш.

Денис рванул ко мне. Я услышал его голос – резкий, злой, но не презрительный. Он опустился на колени, схватил меня за плечи, начал трясти:

– Тёма, очнись! Слышишь меня? Очнись, чёрт тебя побери! Ты что, совсем с ума сошёл?! Думал, это решит твои проблемы? Думал, если изобьёшь кого‑то, то станешь сильнее? Да ты только что показал всем, какой ты на самом деле!

Я попытался что‑то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Во рту – кровь, песок, горечь поражения.

– Скорую вызвали? – рявкнул Денис в толпу. – Быстрее, мать вашу!

Кто‑то отозвался, но я уже не слышал. Мир сузился до одной точки – до лица Дениса, до его глаз, в которых не было отвращения. Там была злость, да. Но ещё – тревога. И это резануло больнее любого удара.

«Он беспокоится. А я… я просто разрушил себя», – пронеслось в голове.

Скорая приехала быстро. Медики склонились надо мной, задавали вопросы, щупали, проверяли зрачки. Я пытался сосредоточиться, но сознание плавало где‑то на грани. Денис стоял рядом, отвечал за меня – коротко, чётко, не отводя взгляда.

– Он в сознании, но дезориентирован, – сказал врач. – Нужно в больницу, проверить на сотрясение и переломы.

Меня начали укладывать на носилки. В этот момент я снова поймал взгляд Матвея. Он не ушёл. Стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел. Не с насмешкой. Не с жалостью. С пониманием. Будто знал, что сейчас во мне что‑то сломалось – не кости, а что‑то глубже.

– Поехали, – бросил врач, и носилки качнулись.

Денис пошёл рядом, положил руку мне на плечо:

– Держись, Тёма. Разберёмся со всей этой хренью потом.

Я закрыл глаза. Боль пульсировала в висках, но внутри что‑то изменилось. Не просто разочарование – прозрение.

«Я проиграл не Матвею. Я проиграл себе. Позволил злости, гордости, страху управлять мной. Думал, что сила – в кулаках, в ярости, в том, чтобы сломать другого. Но это не так. Это слабость. Настоящая сила – в контроле. В умении не поддаваться. В способности встать после падения – не чтобы отомстить, а чтобы стать лучше».

Матвей проиграл. Потому что думал, что победил, сломив меня. Но он не знал главного: падение – это не конец. Это точка отсчёта. Я сжал кулак. Боль пронзила руку, но я не разжал его.

«В следующий раз я буду другим. Не жестоким. Не безумным. А сильным».

– Всё будет хорошо, чувак, – повторил он. – Терпи.