- -
- 100%
- +
– Ты уже приехал?
– Настя, блядь, открывай.
Она не стала спорить.
Дверь подъезда щёлкнула, пропуская меня внутрь. Я взлетел по лестнице, не дожидаясь лифта, и остановился перед её квартирой. Она открыла дверь, лениво прислонившись к косяку. На ней был один лишь халат, а на губах играла самодовольная улыбка.
– Ну, здравствуй, Артемий…
Я не ответил. Не было сил на слова. Не было желания играть в её игры. Мне нужна была разрядка – выплеск, хоть какая‑то возможность выжечь из себя всю эту ярость, заглушить боль, стереть из памяти холодный взгляд отца.
Когда я прижал Настю к стене, она только довольно ухмыльнулась, будто ждала именно этого. Но мне было плевать на её ожидания. На её удовольствие. На неё саму. Я схватил её за шею, заставив взглянуть мне в глаза. В её взгляде мелькнуло удивление, но она не сопротивлялась.
– Открыла дверь – теперь терпишь, – выдохнул я, не давая ей шанса на возражения. – Сегодня я не буду нежным. Сегодня я буду настоящим.
Вопросов не было. Был только грубый, злой, почти яростный секс – не близость, а битва, в которой мне было плевать, что будет с ней. Мне нужно было сбросить этот огонь, этот гнев, который жёг меня изнутри, разъедал, не давал дышать.
Каждое движение было резким, жёстким, бескомпромиссным – как удар кулаком в стену, только вместо штукатурки – плоть. Я вцеплялся в её плечи, оставляя следы пальцев, скользил ладонями по спине, сжимая до боли. Она стонала – то ли от удовольствия, то ли от боли, – но мне было всё равно. Эти звуки лишь подстёгивали, разжигали ярость ещё сильнее.
Я держал её так, как мне было нужно, не давая даже шанса перехватить контроль. Её попытки сопротивляться лишь распаляли меня – я ломал их, подавлял, вбивая в сознание: сейчас здесь только я, только моя воля, только моя боль.
В какой‑то момент я прижал её лицом к подушке, удерживая за волосы. Её дыхание сбилось, стало прерывистым, но я не сбавлял темпа. Всё внутри кипело, бурлило, требовало выхода – и я давал ему волю, выплёскивал ярость в каждом толчке, в каждом резком движении.
Перед глазами снова всплыло лицо отца – его ледяной взгляд, эти слова: «Ты больше мне не сын». Я стиснул зубы, сжал кулаки, впиваясь пальцами в её кожу. Ненавижу. Это слово пульсировало в висках, отдавалось в груди, гнало вперёд. Я трахал её, пока гнев не начал угасать, пока в груди не осталась лишь пустота, пока тело не ослабло от напряжения.
Она – всего лишь сосуд, через который я изливал яд. Я не видел в ней человека, только объект для своей разрушительной энергии. Её тело стало полем боя, а я – безжалостным завоевателем. Я ломал сопротивление, игнорируя её боль, истязая так же, как истязала меня моя собственная жизнь.
Её пальцы вцепились в простыню, ногти скользили по ткани. Я слышал её рваное дыхание, чувствовал, как дрожат её плечи под моими руками, но это не останавливало – наоборот, подливало масла в огонь. В какой‑то миг она попыталась повернуться, посмотреть мне в глаза, но я резко вернул её в прежнее положение.
– Не смотри, – хрипло бросил я. – Просто терпи.
Это был не секс. Это было саморазрушение под видом близости, грязное и жестокое жертвоприношение на алтаре моей боли. Я пытался выжечь из себя всё: обиду, предательство, годы ожидания хоть капли тепла от человека, который никогда не считал меня своим сыном.
Когда всё закончилось, я отстранился, чувствуя только одно – временное облегчение. Никакой нежности, никаких слов. Просто усталость и затухающий внутри пожар. Дыхание ещё сбивалось, сердце колотилось где‑то в горле, но ярость, что жгла меня всю дорогу сюда, наконец отступила – хотя бы на время.
Я молча поднялся, оделся, застегнул ремень и направился к двери. Пальцы слегка дрожали, но я сжал их в кулаки, заставляя успокоиться.
– Уходишь? – хрипло спросила она, всё ещё лёжа, еле переводя дыхание. Её голос прозвучал неожиданно тихо, почти потерянно.
Я даже не обернулся.
– Да.
Вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Он обжёг лёгкие, отрезвил, вернул в реальность. В груди всё ещё пульсировала злость, но уже не так ярко – скорее, как отголосок, как затухающие угли. Настя дала мне возможность выместить всё, что копилось внутри, но даже после этого я не чувствовал облегчения. Скорее, пустоту. Тяжёлую, густую, всепоглощающую.
Оперся рукой о стену подъезда, опустил голову, пытаясь отдышаться. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца, его слова, его взгляд. Но теперь к ярости примешалось что‑то ещё – горькое, колючее, похожее на осознание.
Что я сделал?
Эта мысль ударила неожиданно, почти физически. Я сжал переносицу, пытаясь отогнать её, но она уже проникла внутрь, начала разъедать по‑новому – не яростью, а чем‑то более опасным.
Но я тут же отбросил её.
Нет. Сейчас не время. Сейчас нужно просто идти вперёд. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.
Развернулся и зашагал прочь, утопая в темноте улицы, в шуме ночного города, в собственной пустоте.
Сел в машину, завёл двигатель и рванул с места – резко, яростно, будто пытался убежать не от места, а от самого себя. Не знал, куда ехать, просто давил на газ, выжимая скорость до предела. Шум мотора, мерцающие фонари за окном, размытые силуэты деревьев – всё это сливалось в единое целое, но мысли не отпускали. Они рвали сознание на части, не давали забыться.
Перед глазами всплыл чёртов момент – Лика и Матвей. Её тело в его руках, его губы на её шее… Я сжал руль так, что побелели костяшки, мышцы рук свело от напряжения. В груди вспыхнул гнев – намного сильнее, чем тот, что я пытался утопить в сексе с Настей. Казалось, он снова раздирает меня изнутри, выворачивает наизнанку, сжигает заживо.
Какого хрена?
Почему это вообще цепляло? Почему картинка, где она позволяла другому держать её так, будто она его собственность, вызывала такую ярость? Я ведь сам только что был с другой. Делал всё, чтобы заглушить боль. Так почему не сработало?
Я резко свернул на обочину, заглушил двигатель и ударил кулаком по рулю. Удар отдался болью в костяшках – но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Глупо. Чёртовски глупо. Я снова оказался там, где не хотел быть: в своих мыслях, в этом грёбаном водовороте эмоций, от которых пытался бежать. Но, похоже, ни скорость, ни грубый секс, ни злость не могли избавить меня от одного простого факта – я ненавидел видеть её с кем‑то другим.
«Почему я вышел за ними тогда? Зачем? – внутренний голос звучал жёстко, безжалостно, заставляя заглянуть в самую глубь себя. – Ты знал, что увидишь. Знал, что будет больно. Но всё равно пошёл. Почему?»
Потому что не смог остаться на месте. Потому что что‑то внутри – то, что я годами пытался задушить, – рванулось наружу. Я не хотел, чтобы он касался её. Не хотел, чтобы она смотрела на него так, как могла бы смотреть на меня.
«А была ли она когда‑то твоей?» – ехидно прошептал голос.
Была. В моих мыслях – точно была. В том кафе, когда она случайно пролила кофе, когда подняла на меня глаза – испуганные, но не озлобленные. Когда ответила грубостью на мою грубость. Тогда что‑то дрогнуло внутри. Что‑то, что я поспешил задушить.
А потом я увидел её с ним. И всё понеслось к чертям.
«Зачем влез в драку? – продолжал допрос внутренний голос. – Ты же мог просто уйти. Проигнорировать. Сделать вид, что тебе всё равно».
Но я не смог. Потому что видеть её в его руках – это как нож в сердце. Как напоминание о том, чего у меня никогда не будет. О том, что я сам возможно оттолкнул. О том, что теперь она принадлежит ему – официально, открыто, без всяких недосказанностей.
Я запустил пальцы в волосы, сжал их, пытаясь унять эту бурю.
«Ты злишься не на Матвея. Ты злишься на себя», – прозвучало в голове, и от этой мысли стало ещё больнее.
Да. Я злился на себя. За то, что был груб с ней в кафе. За то, что не нашёл в себе сил извиниться. За то, что позволил гордости и привычке отвечать злостью на всё живое встать между мной и… чем? Шансом? Возможностью?
Я ударил по рулю ещё раз – слабее, почти устало.
Всё это время я пытался доказать отцу, миру, самому себе, что мне никто не нужен. Что я – одинокий волк, которому чужды слабости. Но стоило увидеть Лику в объятиях другого, как вся эта броня треснула. Рассыпалась в прах. Потому что глубоко внутри я хотел, чтобы она была моей. По‑настоящему. Не на одну ночь, не для выплеска эмоций – а просто моей.
И осознание этого жгло сильнее любой злости. Потому что теперь было поздно. Она выбрала его. А я остался с разбитым лицом, разбитым сердцем и разбитыми иллюзиями о собственной неуязвимости.
Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог остудить пожар внутри.
– Чёрт, – прошептал я в тишину салона. – Чёрт…
Я сидел в машине, уставившись в темноту перед собой, а в голове крутились обрывки мыслей – острые, как осколки стекла.
Война. Я сам её начал. С левого аккаунта, анонимно, будто трус. Подначивал, провоцировал, проверял границы. А она… она взяла и приняла правила. И в этой игре я проиграл. Проиграл так, что до сих пор жжёт где‑то под рёбрами.
«Кошка…» – мысленно произнёс я это прозвище, и внутри что‑то дёрнулось. Я хотел её. Чертовски сильно хотел. Хотел так, как никогда ничего не хотел. Но теперь она не просто недоступна – она против меня. После всего, что было.
В голове всплыли два пути. Два чётких варианта.
Первый: извиниться. По‑настоящему. Попробовать быть… другим. Мягче. Внимательнее. Показать, что я могу быть не монстром, а человеком.
Я сжал руль так, что пальцы заныли.
Нет.
Это не я.
Хрень какая.
Второй вариант был проще. Привычнее. Правильнее.
Играть дальше. Грязно. Извращённо. Подло.
И тут внутри что‑то проснулось. Что‑то тёмное, хищное, давно дремавшее – мой внутренний зверь. Он поднял голову, принюхался, оскалился в предвкушении.
О, да…
Он ликовал. Радовался. Ждал.
Я почти слышал его низкий, утробный рык где‑то глубоко внутри – он одобрял мой выбор. Он жаждал этого.
Представил её лицо – испуганное, растерянное, злящееся. Представил, как она будет метаться, не зная, куда бежать. Как будет пытаться понять, что у меня на уме. Как её эмоции – страх, гнев, отчаяние – станут моими игрушками.
Зверь внутри урчал от удовольствия. Он уже видел свою добычу. Видел, как она пытается ускользнуть, как мечется в расставленных сетях. И знал: она не уйдёт. Никуда не денется. Потому что я не позволю.
– Да… – прошептал я, и губы сами растянулись в хищной улыбке. – Так будет лучше.
Она думает, что победила? Что поставила меня на место? Что я сломлен и отступлю?
Ошибается.
Я не отступлю. Я буду давить. Буду провоцировать. Буду делать всё, чтобы она снова и снова реагировала. Чтобы её эмоции – любые, даже ненависть – были направлены на меня. Чтобы она не могла забыть. Чтобы не могла перестать думать.
Матвей? Он – помеха. Но и инструмент. Я использую его. Покажу ей, что он – не тот, за кого себя выдаёт. Раскрою его слабости. Заставлю её усомниться.
А она… она будет метаться. Между ним и мной. Между страхом и любопытством. Между отвращением и тем, что она пытается в себе задушить.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, представляя её лицо. Её взгляд – то испуганный, то злой, то растерянный. И внутри всё сжалось от предвкушения.
Да. Так будет лучше.
Я не стану извиняться. Не стану умолять. Не стану играть по правилам «нормальных» людей.
Я буду Артемием. Тем самым. Безжалостным. Ублюдком. Манипулятором. Тем, кто любит ломать. Тем, кто питается чужими эмоциями, когда им больно.
Потому что это – я. Настоящий. Без масок. Без фальши.
И если она когда‑нибудь всё же станет моей – а она станет, я это чувствую, – то только после того, как пройдёт через всё это. Через боль. Через страх. Через борьбу. Через меня.
Зверь внутри одобрительно рыкнул. Он уже чуял запах добычи. Уже видел, как она попадается в ловушку. Как бьётся в ней, всё сильнее затягивая узел.
Я открыл глаза. В груди горело – не от злости теперь, а от холодной, расчётливой, животной решимости. План созрел. Жёсткий. Беспощадный. Идеальный.
– Ну что, Кошка, – прошептал я в тишину салона, и улыбка вышла почти звериной. – Игра продолжается. И на этот раз я не проиграю. Я не просто выиграю – я сломаю тебя. Медленно. Красиво. Так, чтобы ты запомнила это навсегда.
Завёл двигатель. Вырулил на дорогу. Фары выхватили из темноты асфальт, а я уже видел следующий ход. Следующий шаг в моей охоте.
Мой зверь внутри довольно урчал. Он ждал. Он был голоден. И он знал: добыча уже не уйдёт.
Я провёл рукой по лицу, стиснул зубы так, что заныли челюсти, и вытащил телефон из кармана. Пальцы дрожали – не от страха, а от этого невыносимого, кипящего внутри напряжения, которое готово было разорвать меня на части. Оно копилось весь вечер: с момента, когда отец выгнал меня из дома, когда я выплеснул ярость на Настю, когда увидел Лику в объятиях Матвея… Оно жгло, разъедало, не давало дышать.
Быстро нашёл нужный контакт и тут же прижал трубку к уху.
– Денис, мне нужна помощь, – голос звучал хрипло, сдавленно, будто я не говорил, а выдавливал слова сквозь ком в горле.
На том конце повисла пауза, а потом прозвучал его спокойный, но напряжённый голос:
– Что случилось?
Внутри всё кипело, бурлило, и я знал: если сейчас не найду выход, просто сорвусь к чёрту. Разорву кого‑то голыми руками. Разнесу стену. Разломаю себя изнутри.
– Надо подраться, – выдохнул я, сжимая телефон так, что пластик заскрипел. – Найди мне место. Любое. Сейчас. Срочно.
– Подраться? – Денис фыркнул, но его голос был осторожным, настороженным. – Ты вообще в себе? С кем ты хочешь драться?
Я закрыл глаза, пытаясь унять эту бурю внутри. Перед глазами снова всплыли картинки: отец с его ледяным взглядом, Настя, её растерянный взгляд после того, как я ушёл, Лика в руках Матвея…
«Ненавижу», – пульсировало в висках.
– С кем угодно, – процедил я сквозь зубы. – Главное, чтобы хватило. Чтобы отвлекло. Чтобы я перестал думать. Чтобы перестал чувствовать эту чёртову пустоту, которая жрёт меня изнутри. Мне нужно выпустить это. Сейчас. Иначе я сойду с ума.
В трубке повисла тишина. Я слышал, как Денис дышит – глубоко, размеренно, будто взвешивает мои слова.
– Есть одно место, – наконец произнёс он. – Неофициальные бои. Без правил, без страховки. Там дерутся до тех пор, пока один не сдастся или не упадёт без сознания. Но, Артём… – его голос стал серьёзнее, – там могут тебя разнести нахрен. Это не спортзал, не спарринг. Там бьют всерьёз.
Я усмехнулся – коротко, горько, почти истерично.
– Именно это мне и нужно, – прошептал я. – Не спарринг. Не игру. А бой. Настоящий. Где я смогу разнести кого‑то в кровь. Или чтобы разнесли меня. Без разницы. Главное – чтобы на несколько минут перестать чувствовать это. Чтобы боль физическая заглушила всё остальное. Чтобы не видеть её лицо. Не слышать его голос. Не чувствовать, как эта пустота внутри растёт, заполняет меня целиком.
Денис тяжело вздохнул. Я почти видел, как он проводит рукой по лицу, взвешивая риски.
– Ладно, – наконец сказал он. – Приезжай ко мне. Дальше вместе поедем. Но учти: если ты там ляжешь, я тебя вытаскивать не буду. Сам в это влез.
– Договорились, – я сбросил вызов, сжал телефон в ладони и на мгновение замер.
Ладони вспотели. Сердце колотилось где‑то в горле. Но внутри, под всей этой яростью и болью, появилось что‑то ещё – слабое, едва уловимое ощущение облегчения.
Осталось немного. Совсем чуть‑чуть – и я наконец смогу разнести кого‑то в кровь, пока не почувствую ничего. Ни боли. Ни предательства. Ни этой проклятой, выжигающей душу пустоты.
Только удар кулака. Только хруст кости. Только кровь, пот и ярость – чистая, первобытная, освобождающая.
Я захлопнул дверь машины, завёл двигатель и резко вывернул руль. Фары выхватили из темноты дорогу, а я уже не думал ни о чём. Только о том, что скоро – совсем скоро – смогу выпустить зверя. Дать ему волю. Позволить ему разорвать эту боль на куски.
Когда я подъехал к дому Дениса, он уже стоял на улице, скрестив руки на груди. Фонарь над подъездом бросал резкие тени на его лицо – оно было хмурым, напряжённым.
– Ну и рожа у тебя, – Денис смерил меня взглядом, явно не в восторге от того, что видел, когда я опустил стекло машины. – Готов объяснить, какого хрена творится, или мне придётся выбивать из тебя ответы?
Я закатил глаза, но понял: просто так он не отстанет. В конце концов, я сам его набрал. Сжал руль так, что костяшки побелели.
– Всё, блядь. Всё происходит, – выдохнул я, резко отпустив руль и ударив ладонью по приборной панели. – Отец выставил меня из дома. Сказал, чтобы я свалил к чёрту. Садись в машину – расскажу.
Денис приподнял брови, молча открыл дверь и сел рядом. Пристегнулся – машинально, по привычке. Я проследил за его действиями и усмехнулся. Как хорошо он меня знает. Слишком хорошо.
Нервно провёл рукой по затылку, чувствуя, как снова закипает злость – не просто тлеет, а вспыхивает, как бензин, облитый огнём.
– Долгая история, – начал я, и голос уже дрожал от сдерживаемой ярости. – Семейные разборки. Коршуновы, Дёмины, их грёбаные ужины, где все улыбаются, будто ангелы, а за спиной режут поглубже. Я повздорил с Матвеем – тем типом, что везде таскается с Ликой. Как выяснилось, её парнем. Мы подрались. Кулаки, кровь, боль – всё как надо. Но знаешь что? Это не помогло.
Денис присвистнул, но не перебивал. Смотрел прямо вперёд, слушал. Его молчание давало мне пространство – пространство, чтобы сорваться.
– Потом отец решил, что с него хватит, – продолжил я, и голос зазвучал громче, жёстче. – Выгнал меня. «Ты больше мне не сын» – вот так, просто. Как будто я – мусор, который можно выкинуть на помойку!
Я ударил по рулю – раз, другой. Звук удара эхом отдавался в груди, но не заглушал боли.
– Чтобы хоть как‑то выбросить эту злость, я поехал к Насте, – я рассмеялся – коротко, горько. – Думал, трахну её – полегчает. Но знаешь что? Ни хрена. Даже после этого внутри всё так же горит. Как будто в груди раскалённый уголь, который не потушить.
Денис нахмурился:
– Подожди, а Лика тут при чём?
Я зло выдохнул, развернулся к нему – глаза, наверное, горели, как у безумца.
– При том, что эта маленькая дрянь специально выёбывается! – голос сорвался на крик. – Привела этого ублюдка, позволяла ему лапать себя на моих глазах. Он её, блядь, целовал, а она позволяла! Я видел, как она улыбается ему, как держится за него, как будто он ей нужен! Как будто я ей не нужен!
Я даже не заметил, как начал орать. Слова вырывались сами, как из прорвавшейся плотины. Я задыхался от ярости, от боли, от чего‑то ещё – от того, что боялся назвать даже про себя.
– Она должна была бояться меня! Должна была отшатнуться, когда я подошёл. Должна была показать, что я – тот, кого она видит. А она… она просто стояла и улыбалась ему. Как будто меня нет. Как будто я – пустое место!
Голос сорвался. Я замолчал, тяжело дыша. В ушах стучала кровь. Руки дрожали – не от слабости, а от дикой, животной энергии, которая рвалась наружу.
Денис какое‑то время молчал. Потом тяжело выдохнул и покачал головой:
– Тёма, ты себя слышишь? Ты уже всю голову себе этой девчонкой забил. Ты, блядь, ненавидишь её или втрескался?
Я замер. Слова Дениса ударили, как пощёчина. Внутри что‑то треснуло. Я уставился на него – и вдруг понял: он прав. Я потерял контроль. Не просто злился – я сходил с ума. Из‑за неё. Из‑за того, что она выбрала не меня. Из‑за того, что я сам всё испортил.
– Оба варианта, – огрызнулся я, но голос уже звучал тише, слабее. – И то, и другое. Ненавижу её за то, что она делает со мной. И…
Я замолчал. Не смог договорить. Но Денис и так всё понял. Он положил руку мне на плечо – коротко, твёрдо.
– Короче, раз тебе так хреново, то ладно, покажу тебе, где эти бои, – сказал он. – Но если ты там не только выпустишь злость, но и окончательно себе голову снесёшь, не жалуйся.
Я кивнул. В груди всё ещё бушевала буря, но теперь я видел её отчётливо – видел, как теряю себя, как ярость пожирает меня изнутри. И знал: если не остановлюсь, если не найду способ справиться с этим – я просто перестану быть человеком. Останусь только зверем.
Мы не стали задерживаться. Мне плевать было на скорость, на красные светофоры, на всё. Дорога была напряжённой – я гнал, будто за мной гналась сама тьма, будто если остановлюсь хоть на секунду, она меня поглотит. Денис молчал, только иногда бросал на меня взгляды, в которых читалась смесь недоверия и беспокойства. Я знал, что он хотел сказать – мол, я перегибаю, что это уже не просто злость, а какая‑то одержимость. Но мне было насрать. Абсолютно.
Наконец мы свернули в переулок, проехали через несколько узких улиц и остановились у какого‑то заброшенного склада. Вокруг стояли машины, слышались приглушённые голоса, смех, мат, лязг металла. Денис хлопнул дверью, вышел и махнул мне следовать за ним.
– Тут всё просто, – бросил он, пока мы шли к металлической двери. – Входишь, регистрируешься, дерёшься. Правил почти нет. Только не убей никого. И не дай убить себя.
Внутри ангара было жарко и душно, воздух пропитан потом, кровью и сигаретным дымом. Толпа сгрудилась вокруг импровизированного ринга, где двое мужиков мутузили друг друга так, что кровь брызгала на пол. Я пробежался взглядом по лицам – злость, адреналин, безразличие. Эти люди пришли сюда за тем же, за чем и я: за возможностью выпустить зверя, который рвётся наружу.
– Ну что, кого хочешь в противники? – лениво спросил организатор, толстяк с ожогом на щеке. Его глаза блестели в полумраке, как у гиены, почуявшей добычу.
Я скользнул взглядом по бойцам, задержался на одном – высокий, широкоплечий, с застывшим выражением холодного спокойствия.
– Его, – ткнул я пальцем.
Толстяк окинул меня взглядом и ухмыльнулся:
– Смелый. Но не слишком умный.
– Мне плевать, – процедил я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, напоминала: я здесь не для игры. Я здесь, чтобы разрушить.
Он пожал плечами и крикнул:
– У нас новый боец!
Толпа взревела, предвкушая зрелище. А я только сжал кулаки, чувствуя, как гнев, копившийся весь вечер, наконец нашёл выход. Он пульсировал в висках, жёг горло, рвался наружу.
Я вышел на ринг, скидывая с себя лишнюю одежду. В воздухе висел запах пота, крови и сигаретного дыма. Толпа ревела, но все эти звуки были для меня глухим фоном. Я ждал, когда выпустят моего соперника, уже представляя, как раскрошу ему лицо, как выплесну всю эту злость, что разрывала меня изнутри.
И вдруг – как удар в грудь.
Боковым зрением я заметил знакомый силуэт. Матвей. Он стоял среди толпы, спокойно наблюдая за происходящим. Его лицо было безразличным, но меня не обманешь. Этот ублюдок наслаждался моментом. Он пришёл посмотреть, как я буду биться. Как буду истекать кровью. Как буду унижаться перед толпой.
Всё внутри взорвалось. Зверь, которого я так долго держал на цепи, рванул на волю. Цепи лопнули. Разум отступил. Остались только ярость, ненависть и дикое, первобытное желание уничтожить.
Я вспыхнул мгновенно, будто по венам вместо крови пошёл чистый бензин. Перед глазами потемнело, в ушах застучало так, что казалось, голова вот‑вот взорвётся.
– Нет, нахрен его, – я резко развернулся и махнул рукой организатору, указывая прямо на Матвея. Голос прозвучал низко, хрипло, почти нечеловечески. – Дай мне этого ублюдка!
Толпа взвыла от неожиданности. Кто‑то засмеялся, кто‑то зааплодировал, кто‑то заорал: «Да ладно?!»
Организатор усмехнулся, оглянулся на Матвея, словно спрашивая разрешения. Тот медленно поднял голову, встретился со мной взглядом – и на его губах появилась эта его фирменная кривая ухмылка.
– Ну что, герой? – громко бросил Матвей, делая шаг ближе к рингу. – Раз так хочешь, то давай. Посмотрим, сколько в тебе осталось смелости. Или ты только с бабами и умеешь разбираться, Коршунов?
Я не ответил сразу. Просто смотрел на него – в упор, не моргая. Чувствовал, как внутри всё закипает, но не от паники, а от дикого, животного удовольствия. Вот оно. Наконец‑то. Наконец‑то он сам лезет в петлю.
– Раздевайся, – бросил я коротко. – И выходи.
Матвей усмехнулся:
– Что, язык проглотил? Или уже понял, что сейчас получишь по полной?
– Молчи, – отрезал я. – Говорить будешь, когда я разрешу. А пока – раздевайся и выходи на ринг. Или ты уже передумал?
Он на секунду замер, явно не ожидая такой реакции. Но отступать было поздно – толпа уже гудела, требовала зрелища.