Пограничье

Слушайте же былицу, что Пряхе веретено напело. Историю о двух дурехах, что чуть было в лапы к нелюдям не попали в самый макушку Полдень.

***

Дело-то молодое, глупое. Собралась артелька ребят да девчат, с раннего утра, пока роса еще траву студила, поехали на озеро. Места там дивные, камыш стеной, вода чистая, караси в камышах плещутся. Наловили рыбы, ухи наварили, искупались. Весело было, гогот на весь берег, брызги летят.

Время к Полудню подкатило, солнце припекать стало немилосердно. И тут парни, что постарше были, переглянулись и выдают:

— А чего бензин жгли? Остаемся с ночевкой! Палатки есть, уха есть. Будем гулять до утра!

Две подружки, Машка да Светка, аж побледнели. Им нельзя! Батька выпорет, матушка изведет. Встали они, просятся: отвезите нас, мы не знали! Ребята только поржали пьяными голосами:

— Ну и дурехи! Ну и городские цацы! Неженки! С ночевкой им нельзя! Ищите тогда дорогу пешком. Вон она, за полем, остановка. Шагайте по жаре, как раз к автобусу поспеете. На машине-то быстро, а ножками по пыли — два часа топать.

Поняли девки — деваться некуда. Машка Светку за руку сгребла:

— Пошли сейчас, пока солнце совсем разум не выжгло, авось на последний автобус успеем.

И пошли они.

А дорога — не дай бог. Проселок пыльный, с двух сторон рожь стоит стеной, высокая, густая, колос к колосу. Ни тенька, ни колодца, ни деревца. Солнце жарит, макушку палит, в глазах мутится. Пыль горло дерет, пить охота — язык к нёбу прилипает. И страх, такой липкий, торопливый, под ложечкой сосет. Поле, оно не пустое. В нем своя хтонь Полуденная рыщет. Ни души, ни поселения, ни дымка над крышей.

Идут они, идут, уж ноги гудят, сандалии в пыли налились. Вдруг слышат — спереди, из-за поворота, гомон идет. Мужские голоса, грубые, пьяные, матом ругаются, смеются громко. Сердце у девчонок в пятки ушло. Кто это может быть в такую глушь, да в самый жар? Не к добру это. Приостановились они, прислушались, дышать боятся.

Тут мужики те — трое их было, рожи красные, потные, бутылки в руках — из-за поворота и вышли. Увидели девчонок одних посреди поля, и давай улюлюкать, свистеть, зазывать пьяными голосами:

— Опачки! Гляди, братва, какие цыпочки по жаре гуляют! Чьи будете, красавицы? Куда спешите? А ну идите к нам, угостим!

И пошли, твари, быстрым, тяжелым шагом им навстречу, оскалившись в поганых улыбках.

Машка Светку за руку дернула так, что та чуть не упала.

— Бежим! — прошептала одними губами. И бросились они с дороги прямо во рожь. Напролом, через колосья колючие, через вьюнок цепкий. Рожь высокая, выше головы, скрыла их, да только шуршит сильно, выдает. Пробежали они немного вглубь, ноги запутались, упали они на землю, в самую сухую подстилку. Лежат, затаились, сердце в груди колотится так, что, кажется, на всё Пограничье слышно. Пыль, пыльца в нос лезет, чихнуть боятся. Почти не дышат.

А мужики-то на дороге не унялись. Поняли, что дичь сорвалась, разозлились. Заулюлюкали еще пуще, да давай полем рыскать.

— Не уйдете, дурехи! Мы вас всё равно найдем! Лезьте к нам, хуже будет!

И слышат девчонки — зашелестели колосья совсем рядом. Кто-то идет, раздвигает рожь, словно чувствует, ищет. Хруст сухих стеблей всё ближе, ближе...

У Светки слезы из глаз брызнули, рот рукой зажала, чтоб не закричать. Машка замерла, в землю вжалась. Всё, думают, конец нам. Пришли наши ночевки. И вдруг... затихло всё. Ровно мир разом выключили. Ни шелеста, ни дыхания пьяного, ни гудения шмеля. Только тишина эта, звенящая, Полуденная, навалилась на поле.

Машка глаза приоткрыла, в щелочку глянула. И замерло у неё сердце, да не от страха пьяных мужиков, а от ужаса первобытного, нездешнего. Прямо перед ними, средь ржи, стояла Девица.

Прекрасная — глаз не оторвать, и жуткая — дух перехватывает. Волосы белокурые, ровно лен чистый, по плечам рассыпаны, а в них васильки синие вплетены. Платье на ней белое, легкое, по ветру, которого нет, струится, ровно туман над водой. Глаза синие, глубокие, словно июньское небо без единого облачка, смотрят прямо, не мигая. А в руках... в руках Она держит серп. Старый, зазубренный, отточенный так, что блестит на солнце нестерпимо. И рукоять у серпа темная, ровно кровью старой пропиталась.

Машка-то бойчее была, сообразила разом, кто перед ней стоит. Поняла, что от мужиков-то, может, и убежали бы, а от Этой — не уйдешь. Пала она на колени в пыль, руки заломила и взмолилась тихо, срываясь на шепот:

— Полуденица, матушка! Заступись! Обижают нас на твоей земле! Спаси души безвинные!

Ничего не сказала Девица. Лишь посмотрела своими синими, бездонными глазами, хищно улыбнулась уголком губ, да молча, без единого звука, в колосьях и скрылась. Ровно и не было её.

Прошло мгновение. Одно долгое, Полуденное мгновение. И вдруг... раздался гогот мужской, да не веселый, а торжествующий. Нашли, видать.

А следом за ним следом раздались крики. Дикие, нечеловеческие крики. Полные такого ужаса и боли, что Машка со Светкой побелели, ровно полотно некрашеное. Кричали мужики так, словно их Полуденица живьем режет, жилы тянет. Хруст сухой, чавканье мерзкое, мольбы, оборвавшиеся на вздохе. Девчонки уши ручонками зажали, в землю вжались, молятся, лишь бы не слышать этого, лишь бы не видеть.

Прошло несколько минут. А может, и вечность. Затихли крики. Снова Полуденная тишина накрыла поле. И снова зашелестели колосья.

Раздвинулись стебли, и вышла к ним Девица. Туманное платье её теперь было в багровых пятнах, подол в грязи и крови. Васильки в белокурых волосах поникли, потемнели. Руки белые по локоть в крови. И серп блестел на солнце, да только теперь с него капала густая, красная жижа.

Посмотрела Она на девчат, улыбнулась снова — той же хищной, страшной улыбкой. И сказала голосом, ровно шелест колосьев на ветру:

— Путь свободен. Ступайте. Мой час кончился. И в Полдень больше не гуляйте.

И снова скрылась во ржи, не оставив ни следа.

Вскочили девицы, как ошпаренные. Страх перед Хтонью полевой вытеснил страх перед мертвецами. Похватали сандалии и бежать. Бежать без оглядки, напролом, через рожь, на дорогу, не разбирая пути.

Бежали они, задыхаясь, до самой остановки автобусной. Не останавливаясь, не оборачиваясь, чувствуя за спиной синий взгляд и запах крови да васильков. Думали, не успеют, да только пришел как раз их автобус. Последний.

Доехали они домой. Родители, знамо дело, отругали, да бить не стали — лица на девках не было, глаза безумные. Почуяли, видать, что не просто так задержались.

Ту историю девчата никому не рассказывают. Ни родителям, ни подругам. Меж собой тоже не обсуждают. Коли зайдет разговор про Полдень, Полуденицу — они только бледнеют да крестятся мелко. Ибо знают они теперь крепко: иной раз Полдень — это не просто жара. Иной раз это — Серп во ржи и синие глаза, что смотрят из глубины веков, не зная жалости.

***

Пряха обрывает горячую, полевую нить и бросаю её в короб. Узел завязан, история вплетена в узор Пограничья.

Чай ваш остыл, милые. Пейте. И помните, коли потянет вас Полуденный зной в поле за околицу: тишина там — не к добру. У Пограничья свои законы. И Полуденица — она не добрая и не злая. Она — карающая десница поля. Не гуляйте в Полдень. Целее будете.