Фум-Хоам

Узумкей неизменно приходил к брату в часы трапезы и с каждым разом открывал новые прелести в той, к кому устремлялись все его желания. Однажды, не в силах сдержать порыва, он воскликнул:

— Какое счастье, дорогой брат, что китайский султан не знает о сокровище, которое хранится в этом доме! Лёд его сердца скоро растаял бы под лучами прекрасных глаз вашей очаровательной гостьи, а я умер бы от горя. Но я теряю голову, — продолжал он. — Простите, прекрасная Гюльшенраз, этот невольный порыв и не оскорбляйтесь столь стремительным признанием. Как бы ни была сильна моя страсть, почтение к вам всегда удержит её в должных пределах.

Принцесса покраснела. Некоторое время тайная склонность к Узумкею боролась в ней с гордостью, направлявшей все её поступки. Потом она поспешно поднялась и, глядя на него с гневом, сказала:

— Узумкей, вы не знаете, кто я. Пора открыть вам, какое расстояние нас разделяет. Король Грузии, которого вы видите перед собой, — мой отец. Судите сами, равны ли мы по положению. Опомнитесь и больше не преступайте границ почтения, которым вы мне обязаны, если не хотите, чтобы я немедленно покинула дом вашего брата.

— Вы — грузинская принцесса! — воскликнул Узумкей. — О небо! Что я сейчас узнал и какие страдания мне предстоят! Прекрасная Гюльшенраз, отчего я не султан Тонглук, чтобы предложить вам достойное вас сердце!

— От этого вы не стали бы милее моим глазам, — сдержанно ответила принцесса. — Блеск престола меня не ослепляет. Как бы ни был могуществен китайский монарх, он имел бы не больше прав на моё сердце, чем любой другой, если бы я не чувствовала к нему того тайного влечения, без которого отец обещал не распоряжаться моей рукой. Скажу вам даже больше, чтобы облегчить печаль, которую вижу в ваших глазах, — и скажу, не краснея. С первого дня нашей встречи я почувствовала к вам нечто большее, чем уважение. Мне хотелось, чтобы вы родились принцем и имели достаточно мужества вернуть моего отца на грузинский престол, которого нас вероломно лишил предатель Дильсенгин, король Битлиса. Я предпочла бы вас всем монархам мира, а согласие отца, любящего вас, утвердило бы мой выбор. Но эти речи бесполезны: я выросла у престола и только на престоле могу отдать своё сердце.

Узумкей бросился к ногам Гюльшенраз.

— Госпожа, — сказал он, — теперь я понимаю дерзость своей любви. Я употреблю все силы, чтобы её победить, и никогда больше не заговорю с вами о страсти, которая вас оскорбляет.

Он удалился в глубоком смущении. Холонжа тысячу раз просил у Малекальсалема и принцессы прощения за нескромность брата. Несчастный влюблённый больше восьми дней не смел показываться перед Гюльшенраз. Наконец она прямо повелела ему прийти. Он предстал перед нею таким робким и опечаленным, что король сжалился и велел дочери ободрить его несколькими знаками благосклонности.

— Узумкей, — сказала она, — верните себе прежнюю весёлость. Я забываю нанесённую мне обиду. Прошу вас, будем обращаться друг с другом так же непринуждённо, как прежде, пока нашу радость не нарушило признание в страсти, на которую я не могу и не должна отвечать.

Узумкей повиновался и вернулся к прежнему образу жизни. К величайшему своему удовольствию он заметил, что Гюльшенраз читает любовь в его глазах и, по-видимому, не оскорбляется этим.

Уже пять месяцев он ежедневно виделся с принцессой, когда однажды вечером вошёл в её покои и обратился к Малекальсалему:

— Государь, за вас отомщено. Дильсенгина больше нет, и верные подданные ждут вас с величайшим нетерпением. Вот письмо ваших визирей; а чтобы вы окончательно убедились, взгляните на голову короля Битлиса, которую я принёс в этой корзине.

Каково же было изумление Малекальсалема и Гюльшенраз! Ещё окровавленная голова врага и письмо, подписанное всеми грузинскими визирями, не позволяли усомниться в увиденном.

— Каким волшебством, — воскликнули они, — удалось вам совершить то, что кажется совершенно невозможным?

— Для страстного желания послужить прекраснейшей принцессе на земле нет ничего невозможного, — скромно ответил Узумкей. — Госпожа, вы можете отправиться с отцом в Грузию, когда пожелаете; я доставлю вас туда меньше чем за четыре часа.

— Меньше чем за четыре часа? — переспросила принцесса. — Ах, сударь, как ни хочется мне вернуться в Тифлис, в такое путешествие я не пущусь! Оно кажется мне слишком сверхъестественным и опасным. Мы с отцом лучше поедем обычной дорогой, чем станем так рисковать жизнью.

— Ваша жизнь не подвергнется ни малейшей опасности, — продолжал Узумкей. — Когда вы узнаете, каким образом я отомстил за вас, то перестанете бояться того способа передвижения, который доставит вас в Тифлис. Но ужин уже готов, и мой брат, желая выразить радость по случаю вашего возвращения на престол, хочет сегодня нас угостить. После трапезы я расскажу, как совершились все эти чудеса.

Малекальсалем и принцесса перешли в покои, где был приготовлен ужин. Там их ждали самые изысканные блюда, в особенности фаршированный молочный поросёнок14; всё было подано с величайшей опрятностью. Они сели за стол и предались совершенной радости.

— Как же я вам обязан! — то и дело восклицал король Грузии. — Нет, дорогой Узумкей, я не могу достойно отблагодарить вас. Только Гюльшенраз способна уплатить мой долг. Правда, вы не родились принцем; но разве от нас зависит наше рождение? Истинное благородство состоит в добродетели и прекрасных поступках, а не в веренице предков, которых мы нередко бесчестим недостойными делами. Как был бы я счастлив, если бы моя дочь согласилась избрать вас супругом! Ах, если ей непременно нужен престол, я уступаю вам свой и почту за счастье стать первым вашим подданным.

Видя, что Гюльшенраз не противится намерениям отца, Узумкей пал к её ногам.

— Подтвердите, обожаемая принцесса, — сказал он, — подтвердите волю Малекальсалема! Но пусть это не стоит ему престола: я скорее откажусь от счастья обладать моей королевой, чем лишу этого монарха его прав.

Глубоко смущённая принцесса поднимала своего возлюбленного, не мешая ему обнимать её колени и целовать руку, а Малекальсалем трогательно ласкал их обоих. Вдруг в передней раздался сильный шум. Двери с силой распахнулись, и в комнату разом ворвались более тридцати чернокожих невольников с поднятыми саблями. Во главе их шёл молодой человек лет тридцати, прекраснее которого невозможно было вообразить.

— Вероломный Холонжа! — вскричал он. — Так-то ты поступаешь со своим повелителем? Представляешь мне невольниц, которых забраковала вся Черкесия, а себе оставляешь красавицу, перед которой померкли бы гурии! Я научу тебя так надо мной издеваться!

Эти слова, произнесённые с неудержимым гневом, и смятение Холонжи и Узумкея дали Гюльшенраз понять, что столь властно может говорить только Тонглук.

— Король Китая, — с гордостью сказала она, — женщин моего положения не принято представлять таким, как ты, в качестве невольниц. Их руки просят через послов. Я — принцесса Грузии, а перед тобой султан Малекальсалем, мой отец. Вероломный узурпатор вынудил нас покинуть наши владения. С той минуты судьба, казалось, обрекла нас на самые страшные бедствия; теперь же она вновь благоприятствует нам. Милый Узумкей исправил её прихоти и вернул нам престол, захваченный Дильсенгином, королём Битлиса. Ты знаешь, как государю надлежит обращаться с равными себе. Поэтому окажи нам почтение, подобающее нашему сану, и прости Холонжу за то, что он не сообщил тебе о нашем пребывании в его доме. Это я запретила ему говорить: ведь мой вид лишь усилил бы отвращение, которое ты питаешь ко всему нашему полу.

— Ах, госпожа! — воскликнул китайский султан. — Как несправедливы вы к своим прекрасным глазам! Неужели вы не знаете их силы и считаете их неспособными тронуть моё сердце? Да, обожаемая принцесса, только вы могли рассеять холод, окружавший его! Вы родились, чтобы творить чудеса. Но что я вижу? Вы меняетесь в лице; моя любовь стесняет вас. Узумкей, милый Узумкей — именно так вы сейчас его назвали, — которого я видел у ваших ног, сумел вам понравиться!

— Государь, — прервал его Малекальсалем, — с болью вижу я вашу любовь. Но мы столь многим обязаны Узумкею, что я мог отблагодарить его, только отдав ему Гюльшенраз в жёны.

— О небо! — воскликнул Тонглук. — Неужели прекрасная Гюльшенраз предпочтёт простого человека монарху Китая?

— Да, государь, — твёрдо ответила принцесса. — Я любила Узумкея, хотя он и не знал об этом, ещё прежде, чем он вернул нам престол. С тех пор он положил к нашим ногам голову врага. Этой услугой он приобрёл власть над моим сердцем, и мой отец одобряет её. С этой минуты я считаю его своим супругом, и все силы земли не способны заставить меня изменить решение. Впрочем, государь, — продолжала принцесса уже тише, — я весьма досадую на себя за то, что нарушила ваше холодное спокойствие. Найдётся немало других женщин, готовых занять место, на которое я не притязаю. Ваш час всё-таки пробил; и если вы действительно полюбили меня, как уверяет ваше величество, то скоро привяжетесь к какой-нибудь прекрасной султанше, которая ответит на вашу нежность благосклоннее меня.

— Что скажет счастливый Узумкей о столь благородных и лестных чувствах? — продолжал султан Китая.

— Скажу, — ответил нежный влюблённый, бросаясь к ногам принцессы, — что моё счастье превосходит все надежды. Наконец я нашёл то, чего искал так долго: бескорыстное сердце, которое любит во мне лишь меня самого.

— Но, обожаемая Гюльшенраз, пора открыть вам, кто я. Простите мне эту невинную хитрость, благодаря которой я могу быть уверен в вашем сердце. Перед вами, под именем Узумкея, настоящий король Китая. Тот, кто сейчас так хорошо сыграл его роль, — лишь его подобие. Теперь я знаю вашу душу: я обязан вашей любовью вовсе не своему сану. Простой влюблённый добился признания в страсти, перед которой пришлось отступить монарху. Я получил согласие вашего отца. За вас отомстили Дильсенгину с помощью одного из моих мандаринов15, перед которым природа не скрывает ни одной тайны. Повелитель стихий, он властвует над населяющими их гениями столь безраздельно, что они трепещут при звуке его голоса. Чего же вам желать после признания, которое вы только что сделали мне? Идёмте, дорогая принцесса, взойдите на престол, где вы составите счастье короля Ганнана и станете предметом восхищения всего Китая.

Малекальсалем и Гюльшенраз были так поражены подобной развязкой, что словно окаменели. Ложный монарх по приказу Тонглука удалился со свитой, а Холонжа подтвердил правдивость всего сказанного и, пав к ногам грузинской принцессы, попросил прощения за эту маленькую измену. Она подняла его и подала ему руку для поцелуя.

— Как! — воскликнула она. — В Узумкее я нахожу султана, который повелевает этой страной? Не обман ли это? Неужели всё, что только что произошло, мне лишь приснилось?

— Нет, госпожа, — ответил влюблённый султан. — Совершенно несомненно одно: от вас зависит счастье короля Китая. Холонжа возбудил моё любопытство, рассказав о прекрасной чужестранке, живущей у него в доме, чьё сердце, по его словам, было так же бесчувственно, как моё. Несколько раз я видел вас в разных переодеваниях. Чтобы лучше узнать ваши чувства, я выдал себя за брата Холонжи. Эти чувства лишь умножили уважение и любовь, которые вы внушили мне с первого взгляда; вы, должно быть, заметили это. И каково же было моё изумление, когда я узнал, что вы — принцесса Грузии! До той поры Холонжа скрывал это от меня. Желая отомстить за вас предателю Дильсенгину, я обратился к прославленному Фум-Хоаму, тому мандарину закона, о котором только что говорил. Меньше чем за три часа он перенёс меня в Тифлис. С его помощью я проник в спальню узурпатора, разбудил его с саблей в руке и вызвал на поединок. Трус прибег к самым постыдным мольбам. Я не счёл нужным щадить злодея и лишил его жизни. Фум-Хоам собрал главных ваших визирей, и я показал им голову врага. Я упрекнул их в слабости: как могли они признать этого предателя своим государем? При виде головы они разразились радостными криками. Тогда я велел перебить его любимцев и всех, кто не пожелал признать законного короля. Наконец, став полновластным хозяином Тифлиса, я назначил двух главных визирей управлять государством до возвращения вашего отца. Получив от них письмо, которое передал ему, я с быстротой молнии отправился обратно вместе с Фум-Хоамом и так же скоро привёз в Тункин голову вашего врага. Вот на что побудила меня любовь к вам. Неужели эта любовь не будет вознаграждена вашим сердцем? Неужели вы ещё станете медлить, уступая нежным просьбам государя, который вас обожает?

Каждая подробность рассказа китайского султана усиливала изумление Малекальсалема и Гюльшенраз.

— Государь, — ответила она, краснея, — я люблю вас; после признания, которое только что сделала, скрывать это уже поздно. Но моя вера выше моей любви. Вы идолопоклонник, а я мусульманка. Вы поклоняетесь множеству чудовищ; один их ужасный вид должен был бы заставить вас отказаться от этого поклонения. Я знаю лишь единого Бога, чей посланник и великий пророк — Магомет. Вы верите в переселение душ из одного тела в другое: это одно из главных положений вашего учителя Шакабу16, которое я считаю нелепым и смешным. Таковы мои убеждения, государь. Судите сами, можем ли мы соединиться вечными узами, если вы не поклянётесь самой нерушимой клятвой, что в Тункине я смогу свободно исполнять все обряды моей веры.

— Ах, госпожа! — воскликнул Тонглук. — Клянусь своей головой! Пусть она послужит мишенью для стрел самых жестоких моих врагов, если я когда-нибудь вздумаю стеснять вашу веру. Но я надеюсь, что вы не всегда будете столь непреклонны и что прославленный Фум-Хоам со всей очевидностью покажет вам ваше заблуждение. Он уверил меня, что вскоре китайцы и грузины станут поклоняться одному божеству. Если же ему не удастся исполнить обещанное, я клянусь той же клятвой не только принять вашу сторону и признать вашего Магомета истинным посланником Бога, но и разрушить все пагоды в моей державе, а изваяния, которым мы поклоняемся, попрать ногами.

— Полагаясь на это обещание, я ваша, государь, — ответила Гюльшенраз. — Вот моя рука.

Вне себя от радости Тонглук повёл свою невесту во дворец между рядами воинов, каждый из которых держал в руке факел из душистого воска. Фум-Хоам и другие мандарины тотчас совершили брачный обряд. Прекрасные супруги проводили Малекальсалема в роскошные покои, после чего удалились к себе и легли в постель.

Первые дни они посвятили наслаждениям, которые обыкновенно следуют за браком по любви. Затем королева вспомнила о мандарине.

— Государь, — сказала она султану, — вы обещали привести ко мне Фум-Хоама. Почему же больше о нём не говорите?

— Он ждёт ваших приказаний, прекрасная моя королева, — ответил Тонглук. — Пусть за ним сходят.

Через четверть часа мандарин явился. Отдав обоим султанам и королеве подобающее почтение, он получил приказание сесть на груду бархатных подушек.

— Прославленный и мудрый Фум-Хоам, — сказала ему Гюльшенраз, — человек, которому я столь многим обязана и который столь необыкновенным способом вернул моего отца на престол, мог достичь такой мудрости и могущества лишь после весьма необычных приключений. Признаюсь, мне очень любопытно услышать о них из ваших уст.

— Удовлетворить вас весьма легко, госпожа, — ответил мандарин. — Но прежде я должен предупредить ваше величество: я сильно сомневаюсь, что вы поверите тому, что я буду иметь честь рассказать. Знаю, что вы столь предубеждены против начал нашей религии, что сочтёте сказками истины, на которых она целиком основана. Однако, раз вы желаете узнать главные события, в которых я участвовал, вам следует иметь в виду: наша душа подобна хамелеону. Переходя в различные тела, она получает различные впечатления и подчиняется всем страстям того тела, в котором пребывает. Вот что вам следует любезно допустить, госпожа, как бы ни противились вы этому, если хотите услышать довольно удивительные истории, которые убедят вас в правоте моих слов. Я появлялся во всех частях света, принимая самые несходные обличья; следовательно, принадлежал к самым разным религиям и бывал существом того и другого пола. Особая способность позволила мне доныне сохранить воспоминания о главных событиях, которые происходили у меня на глазах или в которых я принимал участие.

— Это должно быть весьма любопытно, — со смехом ответила Гюльшенраз. — Начинайте же. Обещаю слушать вас с величайшим удовольствием и не донимать возражениями, которые могли бы вас смутить. Я отложу все свои сомнения до тех пор, пока вы не закончите всё, что намерены поведать, и не достигнете состояния мандарина, в чьём облике предстаёте передо мной теперь. Поскольку рассказ, по всей вероятности, окажется довольно долгим, я буду уделять ему каждый вечер время между прогулкой и ужином, которое предназначала для музыки и концертов.

Принцесса замолчала, давая понять, что ждёт рассказа Фум-Хоама, и почтенный мандарин начал так.

Примечания автора

13. Бонзы — служители китайской религии. Они выставляют напоказ своё строгое целомудрие и удивительное воздержание. У них есть разные училища, где они обучают таинствам своих сект; живут они общинами.

14. В Китае свинина считается изысканным кушаньем.

15. В Китае насчитывают девять разрядов мандаринов; каждый разряд подразделяется на две степени с особыми отличительными знаками. Однако в сущности мандарины бывают лишь трёх видов: первые — правители провинций; вторые — военные мандарины, командующие войсками; третьи — мандарины закона, или учёности, отправляющие правосудие.

16. Шакабу — имя отшельника, учившего метемпсихозу, то есть переселению душ из одного тела в другое. Он обещал бесконечное блаженство тем, кто будет соблюдать его закон, и уверял, что принявшие этот закон, но не следовавшие ему в точности, будут в течение трёх тысяч лет переходить из тела в тело, прежде чем попадут в обитель блаженных. Шакабу распространил свою секту по всему Сиамскому королевству, по части Японии, а оттуда — в Тункин, где и умер.

Первый вечер

История мандарина Фум-Хоама

— Госпожа, я не могу без некоторого ужаса вспоминать первые свои приключения. В тот миг, когда я покинул небесную сферу, чтобы сойти на землю, я одушевил несчастного младенца, который впоследствии стал чудовищем жестокости. Я родился в Персии под именем Пиурасб. Мой отец, бедный пастух, оставил мне совсем мало добра. Но я так преуспел в своих кознях, что сумел приблизиться к Сиамеку, одному из ваших царей-Пишдадидов17, и достиг почестей и высших санов. Непомерная роскошь, среди которой я жил, казалось бы, должна была внушить мне некоторое презрение к почестям; однако жажда властвовать настолько овладела моей душой, что ради её утоления я отбросил все угрызения совести. Будучи любимцем Сиамека, я мог приближаться к нему в любое время дня. Мне наскучило пресмыкаться перед ним: я безжалостно убил его и затем без труда завладел престолом. На троне я совершил столько преступлений, что вскоре меня стали считать отвратительным тираном. Не было насилия и несправедливости, которых я бы не творил, и не было новой казни, которую я не изобрёл бы, чтобы умерщвлять противившихся моей воле.

Но небо, утомлённое, без сомнения, зрелищем стольких преступлений, решило смирить меня жесточайшими болезнями. Крайняя распущенность, которой я предавался с ранней юности, вызвала в моих внутренностях такое гниение, что ещё живым я стал пищей самых мерзких тварей, и никакие средства не могли меня от них избавить. Всё моё тело превратилось в одну огромную язву. Я умер после самых долгих и ужасных мучений, оставив Персии страшный пример божественного правосудия.

Но теперь, госпожа, — продолжал Фум-Хоам, — послушайте о превращении, удивительном своей необычностью. Едва моя душа покинула тело жестокого персидского царя, как оказалась заключена в теле блохи.

Хотя такая перемена и унизила меня, некоторое время я всё же находил утешение в том, что не был лишён человеческой крови, которой прежде так жаждал. Вскоре мне даже представился случай предаться в этом крошечном теле необыкновенным порывам мести.

Когда я был Пиурасбом, мой сераль был полон прекраснейших девушек всего Востока. Их охраняли невольники, которых один мой взгляд заставлял дрожать от страха. Едва я умер, как та из моих жён, которую я любил сильнее всех и которую считал искренне отвечавшей на мою нежность, безбоязненно последовала велениям своего сердца. Она безумно любила молодого перса, работавшего в моих садах и притворявшегося помешанным, чтобы его впускали туда без опасений. Она привела его в свою спальню и отвела ему место, которое обыкновенно занимал я.

Вы не сможете удержаться от смеха, госпожа, когда я скажу вам, что в своём крошечном тельце я готов был лопнуть от бешенства, слыша насмешки любимой султанши надо мной, проклятия, которыми она осыпала мою память, и восторги, с которыми принимала ласки возлюбленного. В ярости я бросился на прекраснейшее тело во всей Персии и тысячью укусов исколол его до крови. Гнев мой с каждой минутой усиливался и наконец так ослепил меня, что я сам попал в пальцы неверной султанши, где вскоре и нашёл смерть.

— Ах, ах! — со смехом воскликнула Гюльшенраз. — Какое забавное, смешное приключение! И что же стало потом с душой, которая ныне занимает тело прославленного Фум-Хоама?

— Вы шутите, госпожа, — ответил мандарин. — Я хорошо знал, что развязка этой истории заставит вас забыть о серьёзности. Но хотя вы и принимаете её за сказку, она от этого не перестаёт быть правдой.

История индийского шарлатана и его собаки

— Покинув тело этого насекомого, — продолжал Фум-Хоам, — я перешёл в тело маленькой собачки, принадлежавшей шарлатану по имени Калем, который тогда находился в Арракане18. Моя сметливость не уступала человеческому уму. Я был необыкновенно красив и удивительно послушен; каждый хотел меня купить, но шарлатан назначал такую высокую цену, что никто не соглашался заплатить требуемую сумму.

Во всём Арракане только и говорили о моих проделках. Слухи о них возбудили любопытство одной очень богатой и хорошенькой вдовы, и она велела позвать моего хозяина. Едва войдя к ней, он был так ослеплён блеском её живых глаз, что изменил свои намерения на мой счёт. Дериаи — так звали вдову — сначала пришла в восторг от моего маленького облика, а когда увидела все мои упражнения, очаровалась ещё сильнее.

— За сколько вы продадите мне этого зверька? — спросила она Калема.

— Госпожа, — ответил он, — он больше не продаётся: отныне он ваш. Но с одним условием, которое вы, боюсь, не примете. Я не мог видеть такую красоту и остаться к ней равнодушным. Я люблю вас, госпожа. Хотя здесь меня и считают шарлатаном, я происхожу из знатного рода. Ответьте на мою нежность и позвольте мне стать счастливым рядом с вами: вот цена, которую я назначаю за свою собаку.

Это предложение так удивило Дериаи, что она пришла в сильнейший гнев.

— Кто бы ты ни был, — сказала она, — прочь с глаз моих! Иначе я позову невольников и велю забить тебя до смерти.

— Не советовал бы вам этого, госпожа, — ответил мой хозяин. — Ваши угрозы мало меня страшат: я сумел бы быстро отразить нападение ваших невольников.

Возмущённая такими речами, прекрасная вдова вызвала невольников и приказала избить Калема. Но стоило ему дунуть на них порошком, вынутым из коробочки из кокосовой скорлупы, как они, вместо того чтобы напасть на него, с такой яростью набросились друг на друга, что вскоре попадали наземь словно мёртвые.

Тогда Калем обратился к Дериаи:

— Теперь вы знаете часть моих тайн. Я оставляю вас, госпожа, в вашем изумлении. Поразмыслите о почтительной страсти, которую я к вам питаю. Через четыре дня я явлюсь к вашей двери со своей собакой и надеюсь, что вы примете меня благосклоннее, чем сегодня.

Мандарин Фум-Хоам собирался продолжить рассказ, когда королеве доложили, что ужин подан.

— Ах, как досадно! — сказала она. — Я умираю от желания узнать, как прекрасная вдова встретила шарлатана.

— Ваше величество узнает это завтра, — ответил мандарин. — Я непременно буду в назначенный час у дверей вашего кабинета, госпожа.