Фум-Хоам

Продолжение и окончание приключений имама Абзендеруда

Волосы мои встали дыбом от ужаса, когда при лунном свете я отчётливо увидел совершенно нагого человека, пронзённого более чем тридцатью ударами кинжала. Кровь струилась из всех его ран.

— Не бойся, мудрый Абзендеруд, — сказал он мне. — Я не могу причинить тебе зла; напротив, ты нужен мне, чтобы за меня отомстили. Только выслушай внимательно. Не так давно я был хозяином этого дома. Я готовился уехать в Исфахан, когда моя жена, с которой ты вчера ужинал, воспользовалась случаем, чтобы убить меня с помощью моего брата: она состояла с ним в преступной связи. В этой самой комнате они вдвоём закололи меня, затем отнесли в колодец в маленьком саду при доме и сами засыпали его. Такое преступление не должно остаться безнаказанным. Как только выйдешь из этого дома, отправляйся к кади29 и сообщи ему то, что сейчас узнал. Пусть он покарает виновников моей смерти и предаст моё тело погребению, которого достоин каждый мусульманин, в точности соблюдавший закон Магомета.

Можете судить, госпожа, как провёл я остаток ночи после исчезновения призрака. Едва занялся день, я поспешно вышел из дома, не простившись с хозяевами, и побежал к кади. Я рассказал ему о случившемся. Не знай он уже главных событий моей жизни, ему нелегко было бы поверить моим словам. Но он немедленно отправился со своими хазами30 в этот дом и велел раскопать засыпанный колодец. Едва обнаружились несомненные доказательства убийства, как женщина и её сообщник признались в преступлении и были преданы смерти.

Тело похоронили. Я присутствовал при печальном обряде и усердно молился об упокоении души умершего. Затем вернулся домой. Едва я заснул той же ночью, как призрак вновь явился мне, но в совершенно ином виде, чем в первый раз.

— Я доволен тобой, — сказал он. — Твоё милосердное рвение доставило мне погребение. Я благодарю тебя и хочу вознаградить твои заботы. Попроси у меня того, что доставило бы тебе наибольшую радость: великий пророк обещал даровать мне это ради тебя.

Я некоторое время размышлял. Совершенно отрешившись от мира, я не желал ни богатства, ни высоких санов, ни почестей.

— Я хотел бы, — сказал я призраку, — узнать час своей смерти за восемь дней до неё. Тогда я мог бы, как добрый мусульманин, приготовиться без страха предстать перед верховным Судией наших добрых и злых дел, когда придёт время держать перед Ним ответ.

— Ты получишь это, — ответил призрак. — Я сам приду предупредить тебя. Продолжай неуклонно следовать закону великого пророка, совершать пять молитв, предписанных Кораном, и не пренебрегай омовением, которое Магомет так настойчиво заповедал. Тогда ты увидишь приближение страшного дня без боязни.

Проснувшись, я рассказал о втором явлении четырём или пяти друзьям. Они только посмеялись и не пожелали поверить ни единому слову. Я же был убеждён, что это не плод разгорячённого воображения, и посвятил себя добрым делам и заботливому воспитанию ребёнка, которого взял на попечение.

Прошло двадцать лет. Всё это время юноша неизменно шёл путём совершенства. Я сделал его своим муэдзином и имел все основания быть довольным его благодарностью.

Однажды ко мне пришли пять или шесть друзей, и я удержал их обедать. Мы весьма приятно провели день. К ночи разразилась сильная гроза, и я оставил их на ужин и ночлег. Трапеза уже подходила к концу, когда я услышал стук в дверь. Я побежал со светильником посмотреть, кто пришёл ко мне в столь неурочный час. Каково же было моё изумление, когда я узнал человека, уже дважды являвшегося мне!

— Я держу слово, добродетельный имам, — сказал он, — и пришёл возвестить, что через восемь дней тебя уже не будет среди живых.

Едва я услышал этот ошеломляющий приговор, как всё тело моё охватила страшная дрожь. Я вернулся в комнату таким испуганным, что встревожил всех друзей, и объяснил им причину. Хотя двоим из них я ещё около двадцати лет назад рассказывал о своих приключениях, теперь все они назвали меня мечтателем, которому мерещатся видения, и сказали, что пост рамадана31 и чрезмерная суровость моей жизни повредили мне рассудок. Напрасно я напоминал им историю покойника, его убийство и явления: они упорствовали в своём неверии.

Но я, убеждённый в правдивости предсказания, предался смертельной печали. Я не сожалел о том, что покидаю жизнь; меня страшило, что я недостаточно чист, чтобы предстать перед верховным Творцом всего сущего. Тогда я пожалел о своём желании. Однако я стал со всей серьёзностью готовиться к великому переходу и, чем ближе подходил назначенный час, тем спокойнее становилась моя душа.

Мой воспитанник заливался слезами. Видя, что я здоров как никогда, он старался убедить себя, что час нашей разлуки ещё не так близок.

Наконец роковой день настал. Все те же друзья пришли ко мне и застали меня за чтением божественной книги, которую ангел Господень продиктовал верховному пророку. Они не смогли удержать слёз. День прошёл без всякого происшествия. Наступила ночь; я ещё жил и уже сам начинал думать, что призрак меня обманул. Но когда я захотел пересечь двор по одной надобности, несколько столбов, образовывавших подобие галереи в верхней части дома, оторвались и упали мне на голову. На шум моего падения сбежались друзья и нашли меня истекающим кровью и умирающим. Теперь они более чем убедились в правдивости предсказания призрака.

— Довольно необыкновенные события, — сказала китайская королева. — Они доставили мне тем больше удовольствия, что несколько противоречат вашему учению о переселении душ. Но я не хочу останавливать вас из-за такого пустяка. Продолжайте, мудрый Фум-Хоам, и расскажите, что стало с вами дальше.

Мандарин покраснел от этого лёгкого упрёка и продолжил.

История прекрасной Аль-Раульф

— Я пересёк моря, госпожа, и оказался в Визапуре32, в семье богатого индийского купца, чью единственную дочь одушевлял. За восемь лет, прошедших с моего рождения, мать так и не имела других детей. Отец, желая отомстить судьбе, отказавшей ему в сыне, принялся наделять меня всеми совершенствами, которые способны не только отличить женщину от других представительниц её пола, но и сделать совершенным мужчину.

У меня были все способности, необходимые для изучения даже самых отвлечённых наук; ловкостью я не уступала собственной красоте и стройности. Поэтому мне дали учителей, способных развить и мой ум, и тело. Я так преуспела во всех занятиях, что скоро стала предметом разговоров всего Визапура.

Мне едва исполнилось шестнадцать. Я достигла возраста, когда грации осыпают человека всеми своими прелестями, и не было молодого знатного индийца, который не прилагал бы всех стараний, чтобы получить меня в жёны. Но по какой-то непонятной жестокой прихоти мой отец отверг их сватовство и решил выдать меня за чрезвычайно старого визиря. Тот, за кого я вышла, скорее мог сойти за моего прапрадеда, чем за супруга; он скоро отнял у моих поклонников всякую надежду.

Науки, которыми я владела в совершенстве, дали мне случай прочесть множество нежных и любовных сочинений. Но страсти ещё не пробуждались во мне, и это чтение никогда меня не волновало. Любовь, оскорблённая моей простодушной неопытностью, восстала всеми моими чувствами против меня самой, едва увидела меня в объятиях старого супруга. Непрестанные размышления заставили меня понять, отчего столько влюблённых проливают слёзы о своих возлюбленных и что высшее счастье состоит в том, чтобы любить и быть любимой.

Так, ведомая природой, любовью и разговорами подруг, знавших, какой ужас внушал мне старый визирь, я воспламенилась сильной страстью, ещё не зная того, кем желало обладать моё сердце.

У мужа была овдовевшая сестра, почти ровесница ему. Она отличалась большим умом и уже больше двадцати лет собирала у себя общество самых учёных людей Визапура. Она уговорила брата позволить мне бывать на этих собраниях. Он предоставил мне эту свободу. Едва меня представили обществу, как на меня посыпались похвалы за несколько сочинений, прочитанных мною вслух. Но больше всех тронули меня похвалы молодого индийского вельможи по имени Дауд.

29. Судья по гражданским и уголовным делам, ведающий также полицией.

30. Стражники.

31. Это мусульманский Великий пост.

32. Царский город и столица Деканского королевства на полуострове «между Гангом».

Продолжение и окончание истории прекрасной Аль-Раульф

Наши взгляды встречались так часто и с такой неотступностью, что вскоре мы испытали все волнения сильной страсти. Дауд под вымышленными именами воспевал наши чувства в изящных стихах и нежных, страстных песнях, пленяя слух всех членов нашего учёного общества. Ему нетрудно было заметить, что и мои сочинения постепенно становятся всё нежнее. Он часто слышал от меня загадочные речи, смысл которых, как ему казалось, был понятен только ему. Наконец он решился написать мне и в записке объяснил всю любовь, которую ко мне питал.

Чтение этого письма доставило мне величайшую радость. Я ответила, и с тех пор мы постоянно переписывались. Больше месяца продолжался этот обмен письмами, к полному нашему удовольствию, когда записка, которую я отправила Дауду, по небрежности посыльного несчастным образом попала в руки моего старого мужа. Он вообразил, что я уже нарушила супружеский долг, и показал письмо моему отцу.

Ах, госпожа, — продолжал Фум-Хоам, — сколько жестокости обнаружил я в этих двух стариках! Сначала они задумали пронзить меня тысячью ударов кинжала. Но оба хотели спасти свою репутацию, которой я, как им казалось, нанесла смертельный удар, и потому придумали довольно необычное средство.

Прямо над тем местом, где я обычно причёсывалась, находился мраморный бюст одного из первых наших царей. Он стоял на карнизе и был укреплён железным стержнем, проходившим сквозь стену в пустую комнату. Они устроили крепление так, чтобы, ослабив винт в гайке, можно было обрушить бюст на меня. Проделав в стене отверстие, они стали за мной наблюдать и выбрали мгновение, когда я поправляла причёску. По их воле бюст сорвался так стремительно, что раздавил меня прежде, чем я успела увидеть его падение. Так меня покарали за преступление, которого я не совершала.

— Как мне жаль эту несчастную индианку! — сказала Гюльшенраз. — Какого порицания достойны отцы, бесчестящие себя столь неравными браками!

— Верно, госпожа, — продолжал Фум-Хоам, — в этом и был источник моих бедствий. Но науки, которым отец велел меня обучать, тоже немало им способствовали. На собственном опыте я слишком хорошо узнал, что забота о порядке в семье должна составлять единственное занятие добродетельной женщины. Почти чудом было бы, если бы та, которая желает превзойти свой пол и посвятить себя учению, не пренебрегла обязанностями под влиянием гордыни или какой-нибудь другой, ещё более опасной страсти.

История Йездад

Покинув тело этой несчастной жертвы алчности и корысти, я в одно мгновение перенёсся в деревню возле Иолка33, которую природа щедро наделила всеми своими дарами. Воздух там был чист и целебен. Прозрачные, словно хрусталь, воды сбегали с вершины горы Петрас и тысячью прохладных ручьёв орошали необыкновенно прекрасные растения. Там паслись всевозможные стада, а в недрах этой земли скрывались золотые и серебряные рудники, которых ещё не заставила разрабатывать человеческая жадность.

Богатый пастух из этой деревни жил на прелестном склоне, где выстроил очень удобный дом. Я родилась от этого пастуха и его жены; меня назвали Йездад. Судьба, не жалевшая для меня милостей, дала мне облик самой прекрасной девушки, какую когда-либо видели в Греции.

Мои подруги проводили целые дни у прозрачных источников или в тёмных лесах, преследуя быстрых ланей. Однажды я, подражая им, бежала по нашим лесам, опережая свою борзую, когда передо мной появился пастух ужасной наружности. Страх словно окрылил меня: я бросилась бежать изо всех сил. Но это подобие чудовища преследовало меня с необыкновенной быстротой. Перестав надеяться на резвость своих ног, я обернулась и метнула в него дротик. Рука моя была нетверда, и я промахнулась. Грубиян настиг меня и, несомненно, собирался отомстить за моё презрение ценой моей чести, когда на мои крики прискакал весьма привлекательный всадник и одним ударом сабли раскроил ему голову.

Я была так потрясена, когда освободитель приблизился ко мне, что у меня не нашлось сил даже поблагодарить его. Не было сил и противиться его желаниям. Он напал на меня менее грубо, чем дерзкий пастух, которого только что лишил жизни, но оказался не менее смелым в своём намерении и достиг той же цели другим путём. Едва я пришла в себя, как, подавленная жесточайшим горем, стала осыпать его горькими упрёками за совершённое. Слёзы и всё более громкие крики не дали ему времени оправдаться в своём порыве. Он испугался, что они привлекут людей к месту, где мы находились, вскочил на коня и умчался как молния.

Напрасно я рвала на себе волосы и терзала лицо. Отчаяние не облегчало моей боли; оно всё усиливалось, когда я поняла, что ношу в своём чреве несомненные следы несчастья.

В Иолке каждый год устраивали праздник, призванный побудить молодых пастушек из окрестностей остерегаться любовных неожиданностей. Праздник начинался с очищения: все купались в небольшой реке, бравшей начало в горах. Какие бы предлоги я ни приводила, чтобы не участвовать, уклониться мне не удалось. Подруги заставили меня последовать их примеру. Мы вместе пришли на берег и разделись в шатре, поставленном для этой цели. Покров, наброшенный на тело, казалось мне, недостаточно скрывал мою беду. Надеясь укрыть её лучше, я поспешно погрузилась в воду по самую шею. Но едва я ощутила её холод, госпожа, как несчастный плод дерзости этого всадника так сильно содрогнулся во мне, что я без чувств упала в объятия подруг.

На моём лице появились все признаки умирающего человека, и меня решили отнести к матери. До той минуты никто ещё не замечал моего падения: простодушие девушек не позволяло им заподозрить, в каком я состоянии. Но едва мать взглянула на меня, как, крайне неосторожно вскрикнув, воскликнула:

— Ах, несчастная! Лучше бы боги дали тебе умереть в самый миг рождения! Разве вы не видите причины её обморока?

В эту минуту подруги прозрели. Они более чем убедились в моём проступке. Стыдливость заставила их одну за другой удалиться, и они повсюду разнесли весть о случившемся со мной несчастье.

По законам Иолка смерть моя была предрешена: подобное бесчестие смывалось лишь собственной кровью, если только виновник не являлся, чтобы жениться на той, кого обесчестил. Поэтому, едва очнувшись, я прочла свой смертный приговор на лицах всех присутствующих.

33. Иолк — древний город в Магнесии, области Фессалии. Ныне это лишь деревня под названием Яко у подножия горы Пелион, или Петрас. В этом городе родился Ясон; отсюда он отправился с аргонавтами за золотым руном.

Продолжение и окончание истории Йездад

Горе от моего положения, позор, падавший на семью, и страх казни вызвали у меня выкидыш. После него уже не медлили отвести меня в то самое место, где я, жертва грубой страсти мужчин, должна была встретить верную смерть. Отчаяние моего отца усиливалось тем, что по тому же обычаю, установленному в Иолке, он должен был сам оборвать несчастную жизнь, которую дал мне под гневным взором звёзд.

Я от всего сердца взывала к небу, умоляла обнаружить мою невиновность и показать, что проступок мой был невольным. Я призывала в свидетели деревья, под которыми по несчастью оказалась с дерзким всадником. Казалось, боги глухи к моему голосу. Я уже подставляла горло ножу, который отец держал дрожащей рукой, когда принц Кулуф, сын последнего иолкского короля, не более месяца назад взошедший на престол, остановил его руку.

— Пастух, — сказал он, — удержите свой гнев. Не подчиняйтесь слишком жестокому закону, который я с этой минуты отменяю. Эта прекрасная девушка невиновна. Небо не желает угнетения невинных и посылает меня сюда спасти её жизнь. Поскольку именно я лишил её чести под этими деревьями, справедливость требует, чтобы я загладил вину, женившись на ней. Отныне смотрите на неё как на вашу королеву и воздайте должное добродетели прекрасной Йездад.

Можете представить, какое действие произвели слова иолкского короля на всех пастухов и пастушек. В одно мгновение лес огласился тысячью радостных криков. Непрестанно повторялись имена Кулуфа и Йездад. Монарх подозвал стражу, находившуюся неподалёку от места, назначенного для моей казни, обнял меня, посадил в свою колесницу вместе с отцом и матерью и велел отвезти нас во дворец. Там я вышла за него замуж со всей торжественностью, подобавшей его сану.

Признаюсь вам, госпожа: блеск престола, на который я только что вознеслась, тронул меня меньше, чем моё оправдание. Я не ослепилась тем, что оказалась выше своих подруг, и не забыла о своём происхождении. Помогать несчастным было для меня величайшей радостью. Не проходило ни дня, не отмеченного каким-нибудь благодеянием народу. За это супруг нежно любил меня, а подданные, можно сказать, боготворили. Потому и оплакивали они меня обильными слезами, когда через семь лет я умерла, не оставив потомства.

История Хушенга и Гюльбазы

Покинув тело Йездад, я перешёл в тело младенца, которого красильщик из предместья Шираза34 нашёл в сундуке чёрного дерева. Красильщик мыл ткани в реке Баудемир, и течение прибило сундук прямо к нему. Сломав замок, он с удивлением увидел внутри мальчика, завёрнутого в богатые пелёнки, украшенные несколькими драгоценными камнями. Они заставили его предположить, что ребёнок знатного происхождения. Я протягивал к нему маленькие руки, словно умоляя о помощи и прося сохранить мне жизнь. Его тронуло моё бедственное положение. Он принёс меня домой и положил на руки своей жене, которая стала делить молоко между мной и собственной грудной дочерью.

Едва достигнув отрочества, я понял, что не чувствую никакой склонности к ремеслу человека, которого считал отцом. Всё своё время я проводил на охоте и, возвращаясь вечером домой, всегда приносил больше дичи, чем требовалось для пропитания всей семьи.

Мою молочную сестру звали Гюльбазой, а меня красильщик назвал Хушенгом. Считая Гюльбазу своей сестрой, я смотрел на неё лишь с почтением; однако находил в ней столько красоты, что не мог видеть её без сильнейшего волнения. Однажды вечером я положил к её ногам молодого оленя, подарив ей свою добычу, и нежно обнял её.

— Хушенг, — сказала она, — небо свидетель, как чисто я вас люблю и как дорожу вашей жизнью. Каждый день вы стоите мне слёз; я содрогаюсь при мысли, что вы нападаете на диких зверей. Всё время боюсь, что вас принесут домой залитым кровью. Во имя самой глубокой нежности, дорогой брат, оставьте это жестокое занятие и почаще оставайтесь дома.

— Ах, прекрасная Гюльбаза! — воскликнул я. — Не принуждайте меня к низкому ремеслу, к которому я питаю крайнее отвращение. Я никогда не стану красильщиком; мне достаточно лука и стрел. Я уже тысячу раз покинул бы отцовский дом, чтобы вступить в войско нашей королевы, если бы тайное очарование не удерживало меня здесь. Вы моя сестра, обожаемая Гюльбаза, и я не могу без преступления переступить с вами пределы самой тесной дружбы. Но чего бы я не отдал, чтобы страсть, которую чувствую к вам, могла стать законной! Да, клянусь Магометом: будь в моей власти престол всего мира, я возложил бы его корону вам на голову, даже если бы вы принадлежали к ещё более низкому сословию.

— Увы, дорогой брат! — ответила Гюльбаза, заливаясь слезами. — Как ваши чувства сходны с моими! Тысячу раз я желала, чтобы нас не связывали узы крови. Несмотря на это непреодолимое препятствие, я с каждой минутой чувствую, как возрастает моя нежность к вам. Часто я даже упрекаю себя за ласки, которыми вас одариваю: они тревожат мою стыдливость. Я страшусь самой тени преступления больше, чем смерти.

— Зачем же вы удерживаете меня здесь? — ответил я с необыкновенным волнением. — Хотите, чтобы мы непрестанно подвергали опасности нашу слабую добродетель? Прощайте, Гюльбаза. Я навсегда убегу от прелестей, столь опасных, как ваши. Вот последний поцелуй, который вы получите от своего Хушенга.

Я исполнил это решение, госпожа, — продолжал Фум-Хоам, — хотя оно и стоило нам многих слёз. На рассвете я вышел из дому и явился к одному из визирей персидской королевы. Не желая открывать ему, что я сын красильщика, я сказал, будто не знаю имени своего отца, но, если судить по благородству собственного сердца, надеюсь совершить столь славные дела, что сама королева не постыдилась бы признать меня своим сыном.