Фум-Хоам

Продолжение истории индийского шарлатана и его собаки

На следующий день китайская королева, вернувшись с прогулки, нашла мандарина, который её ожидал. Она велела ему пройти в кабинет, и, когда все заняли свои места, он продолжил рассказ:

— Удалившись, мой хозяин оставил прекрасную вдову в величайшем изумлении. Молодость Калема, его приятная наружность и безукоризненная опрятность не раз приходили ей на память. Мои маленькие проделки занимали её мысли непрестанно, и наступления четвёртого дня она ждала с большим нетерпением. По её приказу нас ввели в спальню. Мой хозяин прежде всего передал меня ей в руки, а затем упал перед нею на колени.

— Прекрасная Дериаи, — сказал он, — умоляю вас, забудьте оскорбление, которое я нанёс вам в прошлый раз. Я был вынужден так поступить, чтобы избежать последствий вашего гнева. Но если оскорбить вас — значит признаться в любви, то я сознаюсь: сегодня я в тысячу раз виновнее, чем при первом посещении. Впрочем, госпожа, я предлагаю вам сердце, достойное вас. Я сын визиря голкондского короля. Отец, у которого нет других детей, захотел женить меня против моей воли. Я бежал от союза, который внушал мне крайнее отвращение. Его угрозы заставили меня покинуть Голконду с полным кошельком золота, который я у него похитил. Два года я странствовал по Индии и части Персии. Я сошёлся с самым искусным шарлатаном на Востоке, приобрёл его доверие, и он не утаил от меня ни одного секрета. Узнав, что мой отец умер, я вместе с ним отправился обратно в Голконду19. Но в Бантане20 мне выпало несчастье его потерять: он погиб от пожара, и все его знания не могли уберечь его от этой беды. Он поехал ужинать в загородный дом одного вельможи и предался там излишествам. Часть ночи они провели за столом; вино ударило им в голову, и они заснули в пиршественном зале. Невольники последовали примеру господина. Один из них по пьяному делу устроил пожар в служебной комнате возле зала, и все задохнулись прежде, чем им успели помочь. Его смерть причинила мне несравненное горе. Я забрал все его снадобья и книгу с тайнами и приехал в Арракан, намереваясь пробыть здесь совсем недолго. Забавы моей собаки возбудили ваше любопытство, вы велели позвать меня к себе, и с той минуты я совершенно потерял свободу. Станьте моей супругой, прекрасная Дериаи, не откладывайте счастья самого влюблённого из людей. Поедемте в Голконду и разделите со мной несметное богатство, оставленное мне покойным отцом-визирем.

Мой хозяин, — продолжал Фум-Хоам, — произнёс эти слова с такой страстью, что Дериаи уступила. Она дала ему обет верности и приняла его обет. Вскоре я увидел, как они поздравляют друг друга со счастьем принадлежать один другому. Условившись о том, как чаще видеться, Калем удалился и оставил меня своей новой супруге. Скоро я полюбил её сильнее, чем можно вообразить.

В самом деле, никого не было милее её. В глазах, казавшихся яснее и ярче двух звёзд, непрестанно порхала любовь. Волшебная прелесть была разлита во всех её поступках. Смех, самые обыкновенные слова, малейшие движения, вздохи, жалобы — всё, вплоть до её пренебрежения, обладало очарованием, которое проникало прямо в сердце. Судите же, госпожа, должен ли был Калем считать себя счастливым, обладая столь прелестной супругой.

Ревность всегда зорка. Молодой индийский вельможа, сильно влюблённый в мою новую хозяйку, скоро заметил частые посещения Калема и заговорил с Дериаи о нём довольно презрительно. Она обошлась с вельможей сурово, и, вне себя от досады, отвергнутый влюблённый распустил по всему кварталу слухи, весьма оскорбительные для её доброго имени. Они скоро дошли до неё, и она предалась безмерному горю.

У неё были причины не объявлять о своём браке. Не прошло ещё и двух месяцев, как она овдовела, и такое признание покрыло бы её бесчестием: её упрекнули бы в невоздержанности. Напрасно Калем предлагал уехать в Голконду. Она не хотела наносить такой ущерб своей репутации и попросила его на несколько дней покинуть Арракан, чтобы развеять оскорбительные слухи. Он с величайшим трудом подчинился столь жестокому приказанию и сделал вид, будто отправляется в Персию.

Тем временем Дериаи, погружённая в горчайшую печаль, искала способ примирить требования своей любви с заботой о добром имени. Она невыносимо тосковала, не видя Калема. Однажды ей вспомнилось, что я прекрасно понимаю все её желания и даже нередко передаю их невольникам. Слёзы её полились ещё сильнее. Она нежно поцеловала меня и сказала:

— Ах, если бы боги позволили тебе сейчас привести сюда моего дорогого супруга, как ты по малейшему моему знаку приводил невольников! Как же я была бы тебе благодарна!

Едва Дериаи окончила эти слова, госпожа, как я спрыгнул с её колен и поспешно сбежал по лестнице. Судьба так благоприятствовала мне, что, выбравшись на улицу через отверстие в стене, служившее для стока воды, я встретил Калема, переодетого старухой. Его наружность изменилась до того, что без моего необыкновенно тонкого чутья я никогда не смог бы его узнать. Я прыгнул ему на руки и стал всячески ласкаться.

Нежный супруг воспользовался этим предлогом, чтобы войти в дом. Он постучал в дверь и велел доложить Дериаи, что пришла бедная старушка из соседей, которая нашла на улице её собаку и принесла обратно. Дериаи без труда узнала Калема под одеждой старухи, тем более что, пожав ему руку, увидела слёзы в его глазах. Она отослала невольников и провела целый час в его объятиях, почти не в силах произнести ни слова от переполнявших её радости и горя. Затем она объявила домашним, что лучше всего отблагодарит добрую женщину за оказанную услугу, если оставит её при себе присматривать за невольниками.

Итак, Калем остался с Дериаи и безмятежно наслаждался любовью одной из прекраснейших женщин Индии, пока самое странное происшествие внезапно не положило конец его счастью.

19. Большой город на полуострове, «между Гангом».

20. Приморский город, славящийся торговлей. Он расположен в западной части Явы, возле Зондского пролива, напротив острова Суматра.

Продолжение истории индийского шарлатана и его собаки

Калем и его дорогая супруга были так упоены счастьем, что думали только друг о друге. Столь внезапный переход от печали к радости сильно взволновал мою хозяйку. У неё началась горячка. Четыре или пять дней Калем провёл у её изголовья; обо мне совершенно забыли и даже не давали мне воды.

Обычно я спал с молодой невольницей Дериаи, к которой очень привязался. По моему лаю и жалобам она не поняла, что меня мучит страшная жажда. Вместо воды она дала мне сладости, приправленные амброй, которые я очень любил. Они ещё усилили жар, сжигавший мои внутренности. Наконец он стал так невыносим, что какая-то неведомая сила понудила меня укусить девушку за бедро. То ли стыдливость помешала ей показать рану, то ли она не считала её столь опасной, как та была на самом деле, но девушка никому ничего не сказала. Переданный мною яд успел так глубоко проникнуть в её тело, что едва Дериаи начала оправляться от горячки, как у невольницы появились признаки, явно свидетельствовавшие о бешенстве.

Тогда по моему отвращению к воде обнаружили причину её болезни. Сомнения исчезли окончательно, когда увидели, как я с глазами, сверкающими яростью, нападаю на всех невольников в доме и гоняюсь за ними без лая, разинув пасть, покрытую пеной.

Моя дорогая хозяйка пришла в отчаяние, видя меня в таком состоянии и вынужденная приказать задушить молодую девушку. Предстоявшая потеря была для неё вдвойне тяжела. Помимо нежности, которую она питала ко мне, я служил ей сторожем у дверей спальни, когда она запиралась там с супругом. Лаем я предупреждал о приближении невольников, и застать её врасплох было невозможно, пока я так усердно охранял её безопасность.

Судите же, госпожа, с каким глубоким горем она решилась приказать бросить меня в реку. Приказ был ловко исполнен: меня схватили, привязали к шее камень и отнесли к реке Мартабан. Дериаи заливалась слезами, вспоминая мои маленькие проделки. Калем старался нежнейшими ласками рассеять её печаль, когда два брата её покойного мужа неожиданно вошли в покои. Положение, в котором они застали её с Калемом, не позволило им поверить, что мнимая старуха — женщина. Они заподозрили Дериаи в распутстве и, сочтя себя вполне убеждёнными в оскорблении, которое она наносит памяти их брата, бросились на неё и на Калема, которого она обнимала, и пронзили обоих двадцатью ударами кинжала.

Пока разыгрывалась эта кровавая и жестокая сцена, я бился в реке. Мне удалось перегрызть верёвку, привязывавшую меня к камню, который увлёк меня на дно. Я всплыл на поверхность; сильный холод воды ослабил моё бешенство. Почувствовав, что освободился от пожиравшего меня жара, я побежал обратно к дому Дериаи.

Каково же было моё потрясение, когда, войдя, я увидел повсюду одну лишь кровь и ужас! Убийцы Калема и моей дорогой хозяйки всё ещё находились в доме. Я бросился на них и кусал, где только мог достать. Будь мои силы равны моей ярости, я растерзал бы их. Узнав, что я болен, они прибегли к обычным средствам лечения. Но то ли наши боги пожелали покарать их за зверскую жестокость, то ли во мне ещё оставалась частица бешенства — вскоре они умерли в таких неистовых припадках, что терзали собственные тела зубами.

А я, госпожа, предался отчаянию и выражал его таким страшным воем, что вызывал слёзы у всех присутствующих. Я бросился на тела несчастных супругов, невинной причиной смерти которых стал: ведь будь я в своём обычном состоянии, не позволил бы застать их врасплох. Я лизал их раны, отказывался от всякой пищи и вскоре умер от горя у их ног. Меня сожгли вместе с ними на одном костре.

— Ах, милая собачка! — сказала тогда королева Ганнана. — Как мне жаль тебя и этих несчастных супругов! Но, мудрый Фум-Хоам, верно, вы были счастливее в теле, которое одушевили после этого?

— Ненамного, госпожа, — ответил мандарин.

История Масумы

Покинув Индию, я перешёл в тело девушки из Биснагара21. Я родилась от родителей, славившихся и знатностью предков, и несметным богатством. Меня назвали Масумой. Когда мне исполнилось семнадцать лет, отец, у которого не было других детей, приложил все старания, чтобы найти мне достойного мужа.

Я вовсе не была красавицей; напротив, была даже немного увечна. Однако это не помешало одному из самых статных биснагарских вельмож, чья храбрость равнялась доблести первых героев Индии, попросить моей руки. У меня было много ума. Это достоинство возмещало недостатки наружности, и мы полюбили друг друга с безграничной страстью, которую обладание не погасило.

Не прошло и шести месяцев после нашей свадьбы, как между королями Биснагара и Нарсинга22 разгорелась жестокая война. Мансур — так звали моего супруга — поспешил на помощь своему государю. Он командовал одним из главных отрядов его армии и, как грозный воитель, разбивал всё, что противостояло его доблести, решительно склоняя победу на нашу сторону. Но затем, увлёкшись безрассудным пылом, он прорвался в самую гущу вражеского войска. Все бежали перед тяжестью его ударов. Его воины не поспели за ним, и враги, устыдившись того, что терпят такой урон от одного человека, повернули назад и окружили его. Напрасно они, уважая его храбрость, кричали, чтобы он сдался. На их великодушие Мансур отвечал лишь мощными ударами сабли. Бросаясь на них словно лев, он защищался до последнего вздоха и, пронзённый тысячей ударов, умер на груде поверженных врагов. Даже те, кто довёл его до такого конца, завидовали его участи.

Случись гибель моего супруга в начале сражения, всё приняло бы иной оборот. Но счастье уже решило исход битвы в пользу короля Биснагара. Слишком дорогой ценой купил он победу: он только что потерял опору своего престола. После сражения наши воины нашли тело моего мужа; в его глазах ещё читалась ярость. Таким они принесли его ко мне.

Ах, госпожа, в ту минуту я была настолько потрясена, что едва могла издать жалобный звук или пролить хоть слезу. Смертельная пелена застлала мои глаза, и я впала в столь долгий обморок, что меня с величайшим трудом вернули к жизни, ставшей мне ненавистной.

Рвать на себе одежды, царапать лицо и грудь, вырывать волосы — всё это было лишь слабейшим выражением моей жестокой скорби. Чтобы ещё усилить её, я велела набальзамировать тело супруга драгоценнейшими благовониями и положить его на роскошное ложе. День и ночь, не зная отдыха, я изъявляла ему искреннейшую нежность, обильно орошая его своими слезами.

Не прошло и восьми дней такой печальной жизни, как одна добрая вдова, из чьей комнаты был виден мой дом, однажды утром, задыхаясь, прибежала к моему отцу.

— Сударь, — сказала она, — до сих пор ваша дочь слыла образцом супружеской добродетели. Пойдёмте, посмотрите, как она в одно мгновение отрекается от славы, которую, как мы думали, заслужила по праву! Сейчас она находится в объятиях нового любовника, утешающего её после потери храброго и прославленного Мансура.

21. Город у подножия гор Гат, которые разделяют это королевство между королями Голконды и Визапура.

22. Большой город близ Бенгальского залива, на Коромандельском берегу.

Продолжение и окончание истории Масумы

Мой отец, — продолжал Фум-Хоам, — был ошеломлён вестью, столь мало соответствовавшей чувствам, которые я до сих пор выказывала. Поддавшись настойчивым увещеваниям этой женщины, он схватил кинжал и вместе с ней проник в мою спальню. Каково же было его изумление, когда он не нашёл там иного предмета моей нежности, кроме тела дорогого супруга! Я покрывала тысячью поцелуев его прекрасные уста, которые смерть уже лишила самых живых красок. Именно эти ласки и увидела соседка. Не постаравшись как следует понять их причину и доверившись лишь своему ненадёжному зрению, она побежала известить отца о бесчестии, которое я будто бы навлекала на его семью.

Старик едва не снёс голову нескромной соседке; только бегство спасло её от его гнева. Он рассказал мне, что привело его ко мне, и, сжалившись над моим ужасным состоянием, не нашёл лучшего средства облегчить скорбь, чем убрать с моих глаз её причину. Несмотря на мои настойчивые мольбы, по приказу биснагарского короля он велел воздвигнуть перед моим домом великолепный погребальный костёр и приготовился, согласно обычаю страны, обратить тело моего супруга в пепел.

Вот-вот я должна была лишиться дорогого предмета моей нежности, которого смерть так жестоко отняла у меня. Я издавала рёв, подобный рёву львицы, потерявшей детёнышей. И в тот миг, когда разжигали погребальный костёр, я поднялась на террасу своего дома, смело бросилась сквозь пламя и нашла утешение в том, что умерла, обнимая дорогого Мансура.

Едва я покинул тело этой добродетельной индийки, как последовательно перешёл в несколько других, в которых со мной не случилось ничего необычного. Я был пчелой, сверчком и мышью.

— О, сколько же тайн вы должны были увидеть в последнем обличье! — заметила Гюльшенраз.

— Госпожа, — продолжал мандарин, — попытаться рассказать обо всех плутнях, которые я видел или слышал в этом облике, значило бы пытаться достичь дна бездны. Сколько девушек я видел, которые носили это имя лишь по названию и предавались крайнему распутству! Сколько вдов тайно вышли замуж или жили невоздержанно! Сколько стариков своими безумными поступками впадали в детство! Сколько богачей из-за разврата оказались в последней нищете! Скольких нищих богатство сделало наглыми! Сколько лицемеров я мог бы разоблачить, если бы владел речью! Сколько кади на моих глазах торговали правосудием! Сколько бонз, дервишей и календеров, скрывавшихся под личиной умерщвления плоти и благочестия, оказались отъявленными злодеями! Ведь, госпожа, не было ни двора, ни комнаты, ни дворца, ни совета, ни покоев, запертых так надёжно, чтобы я не мог туда проникнуть. Ничто не ускользало от взгляда, который видел всё и которому ничто не мешало всё наблюдать.

Но, прожив семь лет в шкурке этого маленького зверька и обойдя часть Персии и Индии, я наконец погиб, как почти все мне подобные: меня застал врасплох и задушил кот.

Приключения имама Абзендеруда

В одно мгновение я оказался в Ормузе, в теле молодого человека по имени Абзендеруд23, который благодаря глубокому изучению Корана стал имамом24. Несмотря на этот сан, обязывавший меня к большей осмотрительности, я всегда был большим распутником. Но великий пророк посредством довольно необычного наказания вернул меня на правый путь.

В моём квартале жила молодая вдова совершенной красоты, которую сильно подозревали в любовных похождениях. Она умерла, подавившись костью, которую проглотила, слишком торопливо поедая пищу. Поскольку её дом относился к моей мечети, меня позвали совершить абдест25. При виде такой красоты я испытал столь сильное волнение, что не удержался от крайне неосторожного восклицания:

— Ах, великий пророк! Как счастлив был бы я вкусить с этой прекрасной вдовой те наслаждения, которые ты предназначаешь истинно верующим с гуриями26!

Едва я произнёс эти слова, столь непристойные для моего сана и совершаемого обряда, госпожа, как рука моя, лежавшая на лице этой женщины, сделала невольное движение. Не знаю, как это произошло, но мой палец оказался у неё во рту, и её зубы стиснули его с такой силой, что я пронзительно закричал. Изумление моё было не меньше боли. Как я ни старался, высвободить руку никак не мог. Напрасно молил я пророка простить мою дерзость: молитвы не были услышаны. Чтобы избежать скандала, я решился отрезать себе палец и исполнил это решение. Весь в крови я ушёл к себе, сделав вид, будто по неловкости нанёс себе эту несчастную рану; от неё я тяжело болел.

Столь странное наказание заставило меня одуматься и так привязало к обязанностям моего служения, что меня стали считать человеком, любимым великим пророком. Я столь ревностно предавался молитве, что, в какой бы час ни входили в мою мечеть, меня всегда заставали за чтением Корана или в глубоком размышлении.

Мои добродетели вызвали зависть у других имамов. Они подослали молодую девушку, чтобы склонить меня оскверниться с нею. Я мужественно устоял перед соблазном и прогнал бесстыдницу с угрозами. Она так разгневалась из-за моего обращения, что решила отомстить. Она отдалась одному из тех имамов и, едва почувствовав себя беременной, довела бесстыдство до крайности: дерзнула обвинить меня в том, что я изнасиловал её в самой мечети, которой ведал.

Такое святотатство возмутило против меня народ. Мои собратья-имамы не щадили усилий, и благодаря их влиянию меня бросили в мрачнейший подземный каземат, где я жестоко страдал до самых родов этой несчастной женщины. Когда наступил срок, кади велел привести меня к её изголовью. Он дождался мгновения, когда она испытывала сильнейшие муки, и вновь выслушал её обвинение. Меня уже собирались предать смертной казни, и я погиб бы, если бы не обратился к тому самому пророку, который так сурово покарал меня за случай с вдовой.

Я взял на руки младенца, которого клеветница только что произвела на свет, и воскликнул:

— Могучий Магомет, истинный отец верующих, источник света и истины! Не допусти, чтобы ложь восторжествовала над моей невиновностью. Развяжи язык этого младенца, пусть он сам назовёт своего настоящего отца!

На эту горячую молитву, сопровождавшуюся слезами, — поверите ли вы, госпожа? — только что родившийся ребёнок ответил совершенно внятной речью. Он назвал имама, который был его отцом, объявил меня совершенно невиновным в святотатстве, в котором меня обвиняли, и объяснил, что его мать взялась погубить меня, отнять мою добрую славу и жизнь по наущению этого самого имама, присутствовавшего здесь, и двух его собратьев.

После столь неопровержимого свидетельства мои враги скоро понесли возмездие. Клеветница и три имама, побеждённые силой истины, признались в преступлении. Их вывели за город и сожгли заживо. Мне вернули мечеть, и с тех пор весь Ормуз неизменно относился ко мне с величайшим почтением.

В благодарность младенцу, засвидетельствовавшему мою невиновность, я взял на себя заботу о его воспитании и дал ему хорошую кормилицу. Этот мальчик, впоследствии унаследовавший моё служение, уже у материнской груди явил свою святость. Ещё в двух случаях он дал ясные доказательства того, что Магомет предназначал ему стать опорой своей религии.

Однажды кормилица держала его на руках и увидела проезжавшего персидского всадника: красивого, богато одетого, на добром коне. Довольно громко она произнесла:

— Дай Бог, чтобы мой мальчик когда-нибудь стал похож на этого великолепного господина!

Младенец тотчас оторвался от груди, пристально посмотрел на всадника и отчётливо произнёс:

— Не допусти, Господи, чтобы я когда-либо стал похож на этого человека, чья совесть — сточная канава беззакония!

Кормилица была несказанно поражена ответом. В это время мимо её двери провели человека, которого били плетьми.

— Не допусти, великий Боже, чтобы подобное когда-нибудь случилось с моим сыном! — воскликнула она.

Но её питомец повернулся к ней и пожелал себе такой же участи.

— Научись никогда не судить по наружности, — сказал он. — Тот великолепный всадник, который сейчас проехал, — настоящий виновник преступления, за которое наказывают этого человека. Невиновность дарует ему покой даже под пыткой. Среди оскорблений, которые он терпит, он непрестанно повторяет: «Я доволен; мне довольно Бога. Он воздаст мне за то, что я переношу». Своим терпением и покорностью Божьей воле этот человек приобрёл столь высокую заслугу, что я от всего сердца желаю когда-нибудь достичь её.

Поскольку доброму мусульманину надлежит хотя бы раз в жизни побывать в Медине и Мекке, а я никогда ещё не совершал этого путешествия, я получил у ормузского короля разрешение отправиться в путь. Я поручил свою мечеть и мальчика муэдзину27. После многих трудов я достиг гробницы святого пророка и возблагодарил его за столь явное покровительство. Совершив на горе Арафат обычное жертвоприношение28, я пустился обратно в Ормуз.

Я прибыл так поздно, что городские ворота уже закрылись и мне пришлось остаться в предместье. Не зная, где остановиться, я попросил приюта у человека, которого увидел у дверей довольно красивого дома. Он любезно пригласил меня войти, провёл в опрятную комнату и предложил ужин. За наш стол он велел сесть женщине лет сорока, весьма приятной в обращении. Мы весело провели вечер; затем меня отвели в спальню и оставили одного. Я запер за собой дверь и лёг.

Несколько часов я наслаждался спокойным сном, когда вдруг проснулся от толчка: страшный призрак потянул меня за руку.

23. По-персидски это имя означает «река живой воды».

24. Имам — своего рода приходской священник.

25. Абдест, или омовение тела, — один из важнейших обрядов религии Магомета. Его последователи не только очищают таким образом тело, но воображают, что тем самым очищают душу от всякой скверны. Тот, кто стал бы молиться, не исполнив этой обязанности, считался бы отвратительным грешником. Мусульманки соблюдают её столь точно, что бельё, которое они снимают, бывает так же чисто, как свежее бельё, надеваемое многими женщинами других народов. Этот обычай соблюдается не только при жизни, но и после смерти: имамы и их муэдзины, то есть своего рода викарии, заботятся об омовении мёртвых тел.