- -
- 100%
- +
БОЧАРОВ А. И. Кабы женщину он описал, тогда бы и волосы у нас пошли бы в гору. А то рассказ черепа нам не открыл.
НОСОВ М. А. Конечно, правды нету. Балмашев преувеличен. Не ради идей он расстрелял женщину, а из своих прихотей. У кубанских казаков идей не было… Ночь целую проглазел Балмашев на бабу. Что дальше? Убить?.. Никаких благородных мыслей у Балмашева не было. Писатель иначе об этом думает? Будто баба обманула Балмашева. Посчитал его за идейного человека, он, мол, стоит за Советскую власть… Зря! Кубанцы так не говорят. Они по-хохлацки говорят. Размету в рассказе не было. А что ночь, природу он там описал — это все чепуха, приврано. Солдатам тогда об этом думать некогда было. Они ехали и только за тем и смотрели, чтобы насытить похоть свою. А то рассказывает басни: природу они у него глядели, ночь там шатром раскинулась… нужно это им! Писатель выхваляет солдат, а я — нет. Поверит ему в деревне тот, кто ничего на свете не видал. Таких пониманий, как мое, будет больше. Разных подобных кубанских казаков мы повидали! Наречие у них должно быть хохлацкое, а писатель перекрасил его на русское. Ни черта не осталось у меня от рассказа. Полез через речку, перелез — и стоп. Перебрел — и больше ничего. Чувственного нисколь нет, потому что все наврано… поезд шел не тихо. А ежели не тихо, то бабу надо было сбрасывать — и под колесо ее. Ветром бы ее затянуло. А то бросил из вагона. Она поднялась, и потом уж Балмашев ее застрелил. Хорошего у него только то, что написано ясно, а что неправда, то неправда.
СТЕКАЧЕВ И. А. Некоторые понимают рассказ на манер случая такого. Жил у нас в деревне бобыль Филя Еремин. Случайно зимой к нему в хату попала одна женщина. Залезла на печь спать. А печь узкая — двум не поместиться. Филя лег спать на полу. И захотелось ему пригнать бабу с печи к себе. Натопил он железную печку жарко. Удумал воспользоваться бабой. А сам потом на полу и уснул. Проснулся утром, огонь горит, мать топит печку. Видит, женщина лежит с ним рядом. Потом вскочил, осердился: пропало все его! Размахнулся — хлоп кулаком по лампе! Суматоха поднялась. Похоже на Балмашева… Разобрался он, — в мешочке соль, а не ребенок. Досадно стало ему. А я все-таки думаю: будь баба спекулянтка, она бы десять пудов соли привезла, и никто бы ей ничего не сказал. Облизала бы она всех. Эта женщина для защиты от кубанцев соль сделала «ребенком»… Если мужик поверхностно прослушает рассказ, то поверит писателю, а если он знал кубанцев, то не поверит… Фраза хоть и гладко идет, а мимо тебя как-то проскальзывает, не внедряется. Можно не читать рассказа. Я не считаю женщину глупой. Если Балмашев — порядочный герой с глубоким революционным чувством, то со спекулянткой он не свяжется. Сперва у Балмашева была благородная душа, а потом — никудышная. Она могла быть в политике ничем. Во всем рассказе, в словах видна ясность, но она проходит мимо. Недостатки во всех частях. Балмашев — какой-то франтик, любит кругленькие слова говорить. Болтушка. Автор же примазал к нему большую революционную идею. Настоящий революционер должен говорить веские слова. Вот Швандя (из «Любови Яровой» К. Тренева. — А. Т.) говорит по-своему, не округленно, а Балмашев все круглит. Если бы Балмашев был идейный, то не допустил бы в вагоне безобразий. В 1917 году у нас на фронте, в окопах был один тип. Депутат он был в совете от нашей роты. При нем мы, бывало, не только безобразия творить, а в карты не играли. Вот каким должен быть Балмашев, если он идейный.
ЕРМАКОВ Я. М. Балмашев — хвалюшня. Письмо написал в редакцию — вот, мол, я какой, а то забыл, что своим солдатам девушек дал на озорство. Шантан в вагоне устроил. Революционер!
НОСОВА М. М. Баба — честная была. Верно она сделала.
ЕРМАКОВ Я. М. — На взгляд только рассказ хорош, а разжуешь — он кислый. Читать его будто бы и охота, а вышла из него несоленая соль. Не сосредоточена «соль» в одну линию. Поэтому рассказ нельзя пускать в деревню в этом виде. Деревне нужно преподавать тот же соус, только в другом вкусе.
ШИТИКОВ Д. С. Разбираюсь с делом. Надо вперед пробрать писателя. Главное дело — хорошо знаю тех, про кого он пишет. Хохлы говорят по-хохлацки, казаки — по-казацки. Скажу и про авторову фертикультяпность. По Кубани — никто ничего не знает. Худо там. Школ почти не было. У них там лишь одно: «здорово ночевали» да «здорово дневали». Больше ничего они не знают… По «вагонному делу» я много могу сказать. Про Бабеля: раз из двухэтажного дома берешься писать про мужиков, то должен ты знать мужицкую психологию, чтобы мужики верно были выражены. Тот, кто нигде не был, поверит легендам Бабеля, а кто был с казаками, — не поверит. Я бывал с казаками. Знаю всех ихних президиюмов. Они только Сашкой могут орудовать… Балмашев поставлен неправильно. Я бы автору доказал, что у нас такая баба была. Специально с Украины в Курскую губернию хлеб возила. И солдаты даже помогали ей. Бывало и так. Старшой по вагону, который титей-митей занимается, прохаживается на станции около вагона. Являет себя чинарькём. Чувствуют мешочницы, что он старшой. В щечках у них румянец играет. Оскаляются. Он их тоже знает — и дает им всегда душевное настроение. Он может ей пальчиком подкивнуть, а она может ему перекоситься в знак согласия. Она подходит к нему, спрашивает. Хоть он и франт, а тоже деревенский. «Что везешь?» — «Куда едешь?» Приглашает, едут. Желаешь «на удочку?» Цепляйся. Не будешь ночью не спать: скоро она тебя «убаюкает»… Повернусь теперь к бабелевской женщине — судить ее. Вообще, сколько я их по дорогам видал, ни одна женщина от души не говорит. Лишь бы только сесть в вагон. А когда в вагон сядет, то равноправная. «Не кури!» «Подавил табаком!» Кричит. Хозяйствует. Каждый баран за свою ногу виснет, и я по-своему буду долго говорить о рассказе. Шестьсот верст прошел я по Дону. Только в станицах школы, а хутора были без школ. Там живут староверы, дикари дикарями. Табаку не было — перец курили. Это знает Бабель? Сложное дело — про деревню писать… Баба просто обманывала Балмашева. Потому что баба, пока борщ сварит, семь раз мужа обманет, а не кстя, не моля убить бабу нельзя было. Писатель и сообразил: дай-ка подставлю ей контрреволюцию, будто она плохо выразилась про Ленина и Троцкого. Обличить эту внутреннюю «блоху» захотел. Да деревенские бабы все «блохи». Мужики сами знают, что баба — точило. Что же их всех, что ли, бить? Про гимназиста и барышню я не знаю, а про деревенскую девку и парня — знаю. Сидит Бабель на втором этаже и выдумывает звезды, природу. Звезда, как кошкины глаза при огне, — зеленая. Очень хорошо написал Бабель брехню. В дальнейшей истории жизни люди будут про солдат читать у Бабеля. Прочтут и скажут: «Брехню написал». Совсем опровергать ее нельзя, но мужицкую психологию он не знает, темпу мужицкого не знает. Казак никакого материнства не признает. Он — балда такая, что — во!!! Он рубить только может. Куда, бывало, командир, туда и казаки. Разве теперь, при советской власти, изменилось? Это может быть. Обстрогались… Нужно писателям — правду писать. Раз пишешь для всего СССР, то пиши на все языки. Описываешь курских — говори по-курски, описываешь казаков — говори по-казацки. Казаки говорят: спя, лежа, стоя, а не спят, лежат, стоят. Ожидаешь в рассказе лучшего, а там нет его.
БОЧАРОВ А. И. Вихорь пронесся и затух.
ШИТИКОВ Д. С. Мужик — засоренный чернозем, а соки у него плодородные. А Бабель и подумал про «засоренный чернозем»: «Не разберет. Все хорошо пойдет». Природные свойства Бабель знает. Пишет хорошо. Но он чепуху напорол. Типа кубанца нет. У кубанцев великой мысли не должно быть. Балмашева не поймешь, но автор на хотел балмошку дать. Чорт знает, каким он его сознательным хотел сделать! Только правильного и сказано про кубанцев, что девок любят донимать. А писатель норовил сказать: за идею Балмашев убил бабу. И не Балмашев говорит, что за идею он убил бабу, а писатель так составил. Но он ошибся. Пуд соли разрешалось тогда провозить с собой и без билета. Какие там билеты! Тут никак про Балмашева и не думается. И фамилия Балмашева не туда. Я согласен сказать: многие не поймут рассказ, а кто поймет, тому он ни к чему. Мне объяснения писателевы (они сказаны Балмашевым) ни к чему. Я сам должен догадаться. Вот это писатель, когда он не разъясняется, а понимается. В «Соли» иногда и смеешься, но так себе. Над тем только, что чепуха. Чорт знает над чем. Должно, над тем, кто писал. Может быть, писатель хотел дать смуть в голове Балмашева, а дал свою смуть. Смутился сам. В рассказе ни научного, ни воспитательного. Никуда никакое слово не нужно, никто его не будет помнить.
СТЕКАЧЕВ И. А. Не вырезал автор Балмашева, а надо было вырезать.
БОЧАРОВ А. И. Рассказ — пустая бутылка.
БЛИНОВ Е. С. Хороши такие рассказы, которые на дальнее чтение суют тебя. А это чо? (Ко мне. — А. Т.) Кончил ты, и нам его будто и не нужно. Недавно читали «Без языка» Короленко. Там сказано про безработицу в Америке, а сегодня я в «Бедноте» встретил статью о том же. И тут я нахожу подтверждение слов Короленко. И вспомнился мне Короленко. Его рассказ связан с делом. А «Соль» ни с чем не связана.
ТУБОЛЬЦЕВ И. И. Автор Балмашева полоумным, чо-ли, хотел изобразить? Убийство, девок мучили, а ты без чувствия глазами хлупаешь. Как будто писатель шел мимо какого-нибудь места, глянул раз, и пошел дальше. Надо было этот рассказ как-то иначе поставить. Да и убийство-то вроде подделки. Не задолжилось бы у Балмашева убийство, если бы он был настоящий революционер. Мы прочитали про вагонных девок, и нам не жалко их. Начал Балмашев тряпки у бабы разбрасывать — не жалко. Тут бы надо половча написать.
БЛИНОВ Е. С. Говорят о жалости Балмашева к девкам. Этим хотят указать на благородство, которое он проявил к девкам. А почему он еще накануне не пожалел девок? А то, вишь, когда пожалел! Когда сам на «бобах» проехал. Никакого в этом революционного благородства не получилось. Для этой идеи автор дал неправильного типа. Балмашев — шелапутный. Ни к чему «балахриста» Балмашева автор смешал с большой идеей. У нас на службе были кубанцы. Ни за что их нельзя было похвалить. Не у места со своей идеей сунулся автор.
ОБЩЕЕ МНЕНИЕ. В настоящем виде рассказ деревню не удовлетворит: в нем много неясного. Когда же к нему будут прибавлены «разъяснения», он для наших крестьян годится в первую очередь.
П р и м е ч а н и е. Мы прочли всю «Конармию». В ней немало хороших по замыслу рассказов, но в нашей аудитории более или менее основательно проработаны только два из них: «Жизнеописание Павличенки» и «Соль». Мой выбор пал на них не случайно. Эти рассказы, мне кажется, больше других из всего сборника подходят для деревни. Они серьезны по темам и занимательны по изложению. Оба рассказа именно вследствие указанных их качеств, я читал коммунарам в разное время по три раза. И, казалось, публика принимала их охотно. Я после этого и надумал подвергнуть их подробной критике. Оказалось, рассказы оставили у публики двойственное, досадное впечатление. Идейное содержание и язык — нравились коммунарам, а режущее ухо неправдоподобие сюжетов встречалось слушателями «в штыки». Оно-то, по мнению крестьян, и нанесло смертельный удар многим достоинствам рассказов Бабеля… Разлад между идейным замыслом и отличным языком, с одной стороны, и назойливым невероятием сюжета — с другой, достиг своего предела в «Соли». Отсюда понятно, что мнения коммунаров об этом произведении звучат несогласно, а иногда и прямо противоречиво (Ермаков Я. М.) Нет, значит, ничего неожиданного и в «приговоре» коммунаров, отметающем «Соль» в ее нынешнем виде и обещающем ей первую очередь при условии устранения замеченных пороков, искажающих теперь не только жизненную, но и художественную правду.
В. Зазубрин. ДВА МИРА9
(Читано с 22 ноября по 5 декабря 1927 г.)КРЮКОВ М. Ф. Черт знает, что за книга!!! В иные моменты я просто не в себе находился!.. Офицер у костра собственноручно убивает своих детей! Да это что же такое?! Не стрелял; это бы еще ничего, если бы застрелил, а то прямо рукояткой расхлестал головки. О-е-е-е-ей!
До невозможности меня перевернула и сцена разговора Чубукова с беляком Жестиковым, который изнасиловал 14-летнюю Машу Летягину. Сукины дети, что вытворяли!!! Как только Чубуков стерпел и сразу же не пристукнул эту мразь — Жестикова!.. «Два мира» можно назвать «страшной книгой». Кровь, трупы, вши, ужасы! Только в «Ташкенте» («Ташкент — город хлебный» А. Неверова. — А. Т.) такие сцены встречаются… Эх, какой смельчак и молодец поп Воскресенский. Жарков хоть необразованный был мужик, а крестьянскую мысль понимал. Политик был. Заставил Воскресенского служить перед народом церковную службу, чтобы толпу на свою сторону совратить. Весело у них тут получилось! Жаркову лишь бы народ залучить. И религию и революцию — все смешали. Разумно это схвачено писателем.
Прямо говорю: если в какой деревне «Два мира» не будут читать, то для нее нету книг на белом свете. Это — большая история. Через века-века она будет иметь свою цену. Но мало обрисован в ней Колчак. Его надо бы подольше описывать. Я до самого конца книги надеялся, что Колчак будет выведен полняком. А всякому хотелось в «Двух мирах» видеть Колчака и его гибель. Крестьянину это надо. Пусть писатель добавку сделает про Колчака. Ты погляди: в деревне по сю пору не знают, как погиб этот зверь. Знают, что расстреляли его, а как и где — неизвестно.
Рагимов — правильный тип. Ему все равно — «нашим и вашим». Чистый, вылитый вояка. Барановский не воин, а умный человек. Лучше всех своих товарищей он понял красную идею… По человеческому чувству мне чувствительны страдания и белых и красных, но идея белых заблудящая. И жалеть их нельзя. И революционный человек будет жалеть несчастных белых, но по обязанности революционера будет и крушить их. Смерть корнета Завистовского всех проберет. Человек кричит: «Мама! Мама! Мамочка!» Даже партизанам его жалко стало. Расстреляли, а жалко. И автор верно это подчеркнул. Сам писатель — везде это видно — жалеет мучеников. Без жалости он не написал так бы хорошо. Все эти смерти, эти ужасти колотятся в моем сердце. Даже в такое заблуждение вгоняют, что ничего порой не понимаешь, не чуешь постороннего. Работу забываешь. Когда я приходил после читки «Двух миров» домой, то подолгу не мог забыться или заснуть. Не могу заснуть, хоть что хочешь делай! Всю ночь из головы не лезут сцены. Особенно: «хрустнула еще одна корочка». Головку ребенку проломил офицер. Ведь это!.. Это!.. Кажись, прочти это зверю — и тот заплачет. Самый грубый и злой человек, я думаю, от таких сцен размягчится.
В книге нет слабых и средних мест. Все сильное. Вот это написал, так написал!!! Как гром гремит по всей книге. А этот идол — Мотовилов! Ну и намалевал! Не придумаешь, не придашь ему человечества, а идейный он человек. За твердость его уважать можно. Если бы у белых все были Mотовиловы, то пришлось бы с ними долго воевать… Ох и книга! Нарасхват она пойдет в деревне по рукам. Вот такие книги нужно читать по деревням.
ТИТОВ П. И. Книгу «Два мира» я прослушал с жаждой. Как будто я прошел сто верст, уморился и захотел пить, а потом встретил целое озеро воды и выпил его все. «Два мира» пронзили мои мозга и оставили в них целые тысячи картин. Сплю и вижу, как отступают крестьяне в тайгу, спасаются от белых. Бегут со своими лохмотьями, ползут, как букашки, во се стороны, а над их головами летели чугунные ядра. Не знали они, где им придется погибнуть на журавле, где чугунное воронье вырвет у них живое мясо, где повытащит мозга. Так же ярка и картина таянья белой армии… Мотовилов на протяжении тысячи верст громил все и всех, что попадало ему на пути. Не признавал он даже и своих, как бешенная собака не признает своего хозяина.
Разговор у писателя, что клей. Чтобы он не сказал, как приклеит! «Два мира» отвратит нашего крестьянина от буржуазного строю. Он увидит насилия над женщинами и несовершеннолетними девушками. Ему будет бросаться в глаза, что колчаковщина была прессом, который выжимал из крестьян кровь… А тайга — мать! Со всех сторон ползли в нее люди, как дети к матери. А она принимала всех и награждала — кого счастьем, а кого и гибелью. В ней горели люди на кострах и убивали своих родных детей…
БОЧАРОВА М. Т. Книга научная и интересная. Слушать ее было завлекательно. Будто сам ты был во всей этой картине. В иных отношениях было и весело в книге, а больше в ней — все ужас. Расстреляли белые сорок девять человек! Другие люди стояли, ровно черные пятна. Исказнила бы я попа проклятого, который донес на большевиков полковнику Орлову! А вешали-то на очипе?! Сердце мое замирает, и даже дрожание разливается. Гулянка у полковника Орлова в школе — это отвратительно. Голые бегали!.. Жен красноармейских тиранили как!!! И еще картина: белый офицер попался в плен красным. Он думал, его расстреляют. Его помиловали. Красные не такие звери, как белые. Тут как-то весело, душа радуется… Который человек самостоятельный, тот скажет, что эта книга шибко повлияет на людей.
ПУШКИНА А. Т. И не определишь эту книгу. Всего в ней много. И все ужасное. Обдумать если, то у-у-ух! Много-много помянешь и про свое горе и про людское… книга эта — целая гора передо мною. Крута-а-а-я!!! Шибко всего в ней много захвачено. И широко и далеко! И как-то пространно. Писатель все это будто на карту снимал.
Напорно все описано. Дьячков-буркул он хорошо на смех выводит. А Фома-то как дрова в церкви колол! Все загудело, ровно в наполе (в большой кадке. — А. Т.).
БОЧАРОВА А. П. Больно мне пришлася Петрова смерть. Живого мужика в землю закопали. Все бы я общество за это разогнала к дьяволам! Вся моя шкура дрожала от злости на общество. Сукины дети! Не могли человека сохранить. Так мне Петру было жалко, что, кажись, сама бы за него прыгнула в яму. Да неужели же обманом общественники не могли его выручить?! Неужели нельзя было как-нибудь придумать, соврать ради жисти человеческой?! Какая им прибыль, что человек задарма пропал? Дураки мужики черемшанские. Чехи уехали, они нашли бы какого-нибудь мертвого, да зарыли бы вместо Петры. Што? Мертвых, чо ли, не нашлось на кладбище?
Похожденье все это на меня, как с неба грохнуло, как камнем по голове ошабурило! Сидела я не в себе. Плакала. Приду домой — и ночи целые думаю, догадываюсь, понимаю. Вот ляжу спать — висит передо мною мужик на журавле! Висит, болтается, а тут коло него несмышленые детишки бормочут: «Папаня плясит и длазнится». В думу мою вбилась книга эта кто знает как! Одной дома теперь мне страшно оставаться. Как наступит темь, так перед глазами расстрелянные, повешенные, трупы, пожары…
Мотовило (так она называет Мотовилова. — А. Т.) так Мотовилом и остался. Вон сколько про него сказано, а нигде добром не помянут. Но и ему мало доброго пришлось хлебнуть. Одно маянье у него было. Гляди-кось, сколь он выходил да выездил! Хорошего мало было, а голоду да холоду принял. Не мед и ему бывал…
Орлов дюже бесстыдник был. Голую компанию завел. Ишь, как налопались! Никто свечки поставить не мог. С моей стороны — к чертям бы их всех, этих пьянюг, пожечь! Ох, и пужанула бы я их! Люди воюют, а они пируют… Все тут печальное, ежели одуматься. Пилили тайгу-то как крестьяне, батюшки! Страшишься весь и сам будто с ними там торкаешься. Я так по своему сомышленью держу: подставить эту книгу первому глупцу, да лишь бы он грамоте мерекал — уткнется он в нее, и не отцепишь. Розмысл дюже хороший в ней.
БЛИНОВА Т. П. Лавочник, что доносил полковнику на большевиков, — сволочь. Нашелся, щеголь какой, ябеда! Чтоб те провалиться! Некоторые бабы не верят, что голяком у полковника гулянье шло. Правда это истинная. Подходя это прописано. Я видела пьянство поповское у журавлихинского попа Михаила на именинах. О-о-ох, что там только было! Дюже дурней нас гуляют. Ни слова тут не солгано. Не позабыть мне ту книгу, нет! Из глаз не вылазит все, про что я слышала. Ревела я.
И смех есть в этой книге, но весь он горький. Без горького нету смеху. Иногда всхихикнешь, а потом за ум возьмешься — и перелом в тебе делается, страшно кажется и жалко. Смех-то тут не веселый, а все с перцем, печальный.
Барановский — белый, а я его жалею. Важный он шибко был. С каждым человеком он обойдется приятно. Не хотела я никак его смерти. Все ждала. Чтобы он на красную сторону перебег… Но и времечко было! Про которое-то сказано в книге. То дорого в книге, что понятность ее самая деревенская. Шибче всех книг она мне пришлась. Мне все про Мотовилова мстится: и вреден же был он! Хоть кому голову отляпает! Ирод! А до самой смерти в одну сторону тянул. Уверился, значит, в свое дело. Я его ненавижу за то, что он вредный был для всех.
ТИТОВА Л. Е. Эта книга на всю меня повлияла. Всю нашу Сибирь она в то время перевернула и все обсказала. Больно было слушать. Будь я грамотна как следно, я сама бы еще прочитала ее… Завистовский зря пропал. Напрасно его партизаны убили. Он ни в чем ни разбирался. Ребенок еще был. Что с него еще требовать? Куда люди шли, туда и он. Скрыть мне его хотелось, чтобы он пожил еще на свете. Попал в кашу — и капут ни за что. Не надеялась я, что партизаны убьют его. И хотелось мне, чтобы партизаны пробрались через тайгу, куда им плант ихний гласил…
Про книгу еще такой у меня помысел есть. Писатель как ровно вот стоял где-нибудь на слободном месте; его никто не трогал, не мешал ему, а он всякое дело обдумывал, соображал, как получше описать все военное беспокойство людское, все страсти. От его рассказов и в моей немудрящей головенке мысли одна за другой, одна за другой…
ШУЛЬГИНА А. Г. Орлов — свинья. Противен он мне. Не глядела бы на него. Сколько он, сволочь, народной толпы погубил! И поп Купаресов (читай: Кипарисов. — А. Т.) — идиот, прохвост! По путе ему башку снесли… Ежели красные белых лупили — мне по душе было, а белые красных — мне было поразительно. Завистовского — не знаю, как понять. Зачем его черт носил с белыми?.. Услыхала я, что офицер убил своих детей, и подумала о своих детях. Я бы, кажется, с ума сошла, кабы мне так с детьми пришлось! Вся книга чересчур даже проборчивая. Мы теперь повсегда собираемся у сапожника Григория в избе. Много баб налезет в избу. И все говорим, и все обсуждаем про эту книгу. Дружка дружке рассказываем. И ни от кого я дурных разговоров о книге не слыхала. Видно, что тот, кто сочинил ее, не дурной человек, сердешный. Должно, подумал же он, о чем и как писать!.. Живого человека закопали в могилу! Я во сне это видела. Испугалась!!! За работой чуточку забудешь про читанное, а как только ляжешь спать ночью, — сейчас же все и полезет и полезет на ум. И тебя обдирает, обдирает… Вон как страждали люди! Сильно разворошили меня эти рассказы… Тинька у меня плачет (ребенок 4-х лет. — А. Т.), не пускает в школу, а мне вот как надо слушать! Заберу его с собой и сижу здесь. Заснет Тинька, я его оттащу скорей домой — и опять сюда бегом. Ой, думаю, пропущу много! Я седни баню топила. Рано стала, ухлесталась, уморилась. Боялась, что не продержуся. Нет, высидела бодро до самого краю. И в сон не тянуло. Забыла про свою умору…
«Два мира» волнуют наше сердце. И ума от этой книги у людей прибавится…
БЛИНОВА Т. П. И после нее мануть будет к школе. Даже ленивых. Скажешь: может, еще такое будут читать, как «Два мира», и пойдешь в школу. Такая книга любое сердце растревожит (ко мне. — А. Т.). Всегда такие книги ты нам читай. По себе понимаю человеческую кару. Пронимает она, эта книжка. Будь ты доска-доской — поймешь! Вот попробуй в деревне почитай старухам про молебен, али про виселицу, али про Петру — и те ревом заревут.
ТУБОЛЬЦЕВА Х. Т. Конца краю нет мучениям людским. И про все рассказано. И не утомляет это. Желается про будущее узнать. Слышишь из книги про людскую беду — и то боязно, а ежели самому попасть в экое горе? Мне дьячок в церкви потешным показался. Явственный он какой-то: как говорит, какой собой — ну! Красиво и боязно, вот как цветы-то на снегу кровавые… от убитых людей. Подлеца Жестикова не жалко, пропади он пропадом! Он не посчитался с Машей, когда насильничал. В смыслах, гад, был, а та — маленькая девочка…
ЗУБКОВА А. З. Меня все удивленье берет: какие это такие люди, что все могут приметить, разузнать и рассказать?! Этот вот писатель писал так, будто он все видел, тут был. Взаправду, чо ли, он увезде шнырял? Изба деревенская. Люлька висит, в ней ребенок. Женщина качает люльку и унимает ребенка «а-а-а». Байкает его, а у самой слезы, горе… И тут же лежит мертвая старуха. Настоящее, правдивое все. И пилит грудь-душу байканье, мертвая старушка и слезы женщины! А тут еще война!