- -
- 100%
- +
Илюха спрыгивает с соседского заборчика, откашливается, с загадочным прищуром наводит на меня камеру телефона и учтиво подставляет локоть.
— А вот и наша Лера, и она — просто огонь. Сегодня, впрочем, как и всегда, она всех уделает! — Рюмин умеет льстить и задевать за живое — в такие минуты я вспоминаю, насколько он мне дорог, и готова его расцеловать. — Ну, как ты? Роман Геннадьевич уехал?
— Угу. — От упоминания папашиного имени меня передергивает. — Сутки издевался и донимал мать упреками, сорвал свою злость на мне, сел за руль пьяным в слюни и смотался. Как же он достал... Знаешь, Илюх, иногда я ловлю себя на мысли: если он разобьется, я не расстроюсь!
— Да брось, — бубнит Рюмин. — Мой вот — разбился. Хоть он и был полным придурком, я бы все равно предпочел, чтобы он остался жив.
Чуть крепче сжимаю его твердый бицепс и вздыхаю. Илюха посвящен во все мои проблемы, а я — в его, мы стараемся поддерживать друг друга хотя бы словом. Так повелось с раннего детства: мы терпели обиды от взрослых и как могли утешали друг друга. Да и теперь от нас ни черта не зависит.
Мы сворачиваем на центральную улицу, я убираю руки в карманы и отхожу от Илюхи на полшага.
Фонари рассеивают розоватый неоновый газ, в открытых форточках бормочут телевизоры и шумит вода, наши длинные тени извиваются далеко впереди — обогнали нас и почти доползли до места тусовки.
Илюха увлеченно рассказывает о том, как поставил на счетчик припадочного тихоню Карманова, однако я не вслушиваюсь — манерно улыбаюсь в фиксирующую события камеру и машу ручкой. Я волнуюсь как малолетка перед первым свиданием — ответы невпопад перемежаются нервными смешками, ноги дрожат, а в солнечном сплетении невнятно трепещут крылышки ночных мотыльков.
На пляже грохочет музыка, кто-то визжит и хохочет, и Илюха радостно сообщает, что народ уже, по ходу, подтянулся.
— Весь? — будто невзначай спрашиваю я, и сердце заходится.
— Сейчас узнаем. — Он неопределенно пожимает плечами, и я больше не рискую задавать уточняющие вопросы.
Я опять обескуражена своей реакцией на предстоящую встречу с новеньким и пытаюсь реанимировать отказавшую логику.
Разве у нас в поселке нет симпатичных мальчишек? Внук Белецких вполне ничего, правда, поступил на медицинский и в сентябре отсюда уехал, Владик Рощин тоже пользуется успехом, но Илюха — самый крутой и эффектный. Однако даже он знает, что меня цепляют исключительно плохие парни — с татухами и темными пятнами в биографии. А уж молчаливые ботаны в строгих костюмах — и подавно не мой типаж.
Однажды Илюхин дружок Ринат без памяти влюбился в девчонку из Задонска и сох по ней целый год, но, стоило им познакомиться поближе, очарование тут же улетучилось — она оказалась не умнее буханки белого хлебушка.
Вот и мне нужно перекинуться с новеньким несколькими фразами и с пристрастием рассмотреть — наверняка от него воняет потом, на носу обнаружатся прыщи, а в беседе со мной он не свяжет и пары слов. Этого будет достаточно, чтобы морок развеялся. Сто к одному: Волков такой же зануда, как лохушка Бобкова, — неспроста он нашел общий язык только с ней.
Ко мне возвращается боевой настрой, и я гордо расправляю плечи. Это же я — Лера Ходорова, Лера-наваждение, Лера-заноза, Лера-холера, я проникаю под кожу, в мысли и кровь, от меня невозможно отделаться!
Крайние дома остаются позади, в сумраке маячат белые стены каменной церкви, очертания локомотива и вагонов, но я быстро переключаю внимание на освещенную парковым фонарем площадку для отдыха.
На ней собралось человек двадцать пять — по одежде опознаю девчонок из девятого, наших одноклассников и банду с нижнего порядка. Колонка-бочонок хрипит и подпрыгивает от мощных басов, в мангале переливаются оранжевые огоньки, перенесенный из беседки стол заставлен бутылками, банками и стаканами и окружен сломанными лавочками. В воздухе витает запах дыма, розжига для угля и горелых сосисок.
А чуть дальше раскинулось огромное, безмолвное и величественное черное зеркало, перетекающее на горизонте в звездное небо.
Илюха с воплем забуривается в толпу, опрокидывает стопку водки, стукается кулаками с парнями, стискивает в объятиях девчонок. Я степенно киваю и подмигиваю присутствующим, великодушно принимаю подношение в виде банки пива и метко стреляю глазами. На самом деле я мучительно ищу Волкова, не нахожу и натурально впадаю в отчаяние, но внезапно он обнаруживается буквально в двух шагах.
Он в черной толстовке с принтом в виде черепушки и надписью Toxic на груди, ветровке, драных джинсах и кедах, и в таком виде вполне тянет на модель или известного блогера. Дистрофичка Инга, восседающая рядом с ним, сияет ярче фонарной лампочки, и, стоит признать, у нее красивые глаза…
В горле вырастает болезненный комок, и я с трудом его проглатываю. Прикладываюсь к своему пиву, падаю на жесткую лавку напротив и поправляю прическу.
Сладкая парочка в центре событий, на Волкова со всех сторон сыплются вопросы, и он успевает коротко отвечать:
— Ваня, как тебе Сосновое?
— Пока не понял, но природа поражает.
— Хочешь пива?
— Сегодня воздержусь.
— Так откуда ты? Открой секрет, мы же не отстанем!
— Раньше я жил в Москве.
Я почти слышу, как щелкают отпавшие челюсти ребят.
— Да ладно… А почему приехал к нам?
— Бабушка заболела.
Он держится расслабленно и просто, но уже стал звездой этого вечера. Инга, словно рыба-прилипала, льнет к его плечу, краснеет и смущенно опускает лицо.
Бесит. До изжоги. До тошноты. До зуда в сжатом кулаке.
Рядом со мной плюхается запыхавшийся Илюха и тихо цедит сквозь зубы:
— Лер, захлопни рот, а то комар залетит. Не поверишь: это внучок Брунгильды. Твой новый сосед.
— Серьезно?!! А что за манифест у него на толстовке? Фанат Бритни? Любитель старины?
— Скорее предупреждение, что он паскудный и скользкий. Явно не в бабку. Весь в Маринушку.
Пока я перевариваю сенсационные новости, кто-то из ребят успевает сложить два и два:
— Анна Игнатовна, часом, не твоя бабушка? Да?.. Значит, ты бывал у нас и раньше?
— Нет, раньше она сама к нам приезжала.
— Как она себя чувствует?
— Плохо.
— Надо бы ее навестить...
— Это не самая лучшая идея, чуваки. Она никого не узнает.
Ваня рассказывает о тяжелом состоянии парализованной, о Москве, о прежней школе, и я подпадаю под гипноз приятного голоса. В этот момент я всей душой сочувствую нахохлившемуся Илюхе — Волков перетянул на себя интерес даже его верных прихвостней, и у Рюмина нет против него козырей.
В небе белеют холодные звезды, за шиворот пробирается озноб. Я слишком внезапно поменялась местами с Бобковой и рискую без боя смириться с новым статусом — статусом незаметной лохушки.
Хлопаю в ладоши и звонко выкрикиваю:
— Народ, отвяжитесь от Волкова! Мы трепаться пришли или отрываться?
Я проворно вскакиваю, выкручиваю звук колонки на максимум, выбегаю на выложенную брусчаткой площадку и отпускаю тормоза. Девочки нехотя присоединяются к танцу — Ваня занял все их мысли, но они не имеют права не поддержать мою инициативу, за ними подтягиваются и парни. Илюха опять наводит на меня камеру, и я выдаю такого огня, что перевозбудившиеся малолетки из банды улюлюкают, свистят и воют от восторга.
Мы больше часа скачем под музыку, глушим пиво, подпеваем в припевах песен и перехватываем из мисок подгоревшие сосиски, а Волков так и сидит рядом с Ингой — что-то долго ей рассказывает, подает чипсы и помогает отвинтить крышечку с газировки. В один из моментов он снимает ветровку и набрасывает на ее узкие плечи.
Я дергаюсь и шиплю, как от отцовской оплеухи, — уязвленное самолюбие требует возмездия и скорейшего восстановления правопорядка.
Быстрый трек сменяется медляком, верный Илюха, проследивший за моим взглядом, понимающе кивает и, срывая связки, орет на весь пляж:
— Внимание: белый танец! Дамы приглашают кавалеров!
***
Глава 5
Благодарно улыбнувшись своему лучшему другу, я решительно сметаю с пути ринувшуюся к Ване дуреху Петрову и, тряхнув пышной гривой, предстаю перед ним во всей красе. Голубки прекращают шептаться, Волков поднимает на меня огромные черные глаза и ошалело пялится, а мое струхнувшее сердце мгновенно уходит в пятки.
— Я не танцую! — предвосхищая мой вопрос, выдает он, но тут же примирительно добавляет: — Не умею, прости.
— Вообще-то, от белого танца нельзя отказаться. — Отступать некуда, я топорно вру и, скорее всего, выгляжу глупо и жалко. Его прилюдный отказ будет поистине унизительным, а унижений мне сегодня хватило сполна и дома... Переминаюсь с ноги на ногу, беспомощно хлопаю ресницами, готовлюсь к мучительной смерти от позора, но Волков прищуривается и, кажется, просекает, что я тону.
— Хорошо. — Он встает, извиняется перед Ингой и неспешно идет к площадке. Разворачивается, вырастает передо мной и обхватывает горячими ладонями талию. От его внезапной близости и тепла происходит необъяснимое — из-под ног резко уезжает земля. Чтобы не упасть, я в смятении повисаю на его шее.
Он едва заметно отстраняется и увлекает меня в волны неспешного регги.
Я подчиняюсь каждому движению Волкова, в оцепенении рассматриваю его острую скулу, приоткрытые губы, шнурок капюшона и жилку, пульсирующую на шее. От него пахнет моим любимым миндалем и латте с карамелью, и стук сердца в ушах превращается в монотонный гул. С землей определенно что-то не так — теперь я от нее отрываюсь, подлетаю ввысь и парю над черными соснами…
Молчать рядом с ним опасно и совершенно невыносимо, и я неуверенно пищу:
— Почему ты сказал, что не умеешь танцевать?
— Потому что «не умею» — самая лучшая отмазка, когда не хочется что-либо делать.
Он ухмыляется, и мятное дыхание щекочет кожу над моим пылающим ухом.
— Вы теперь встречаетесь? Ну... с Ингой.
— Мы теперь дружим.
— Серьезно? Как такое возможно? Она же... вообще не красавица.
— Она интересная и очень умная. И вполне симпатичная.
Медляк заканчивается, шарканье подошв по брусчатке стихает, а я категорически не хочу возвращаться в реальность и вцепляюсь в мягкую ткань Ваниной толстовки. Над берегом тут же раздается следующий трек, еще более романтичный и длинный — наверняка Рюмин нашаманил.
— Вот, значит, как. — Я не могу сдержаться. — А что ты думаешь обо мне?
— А я должен думать о тебе?
Его жестокие слова застают врасплох, и я еще сильнее завожусь:
— Нет. Не должен. Но это вопрос, а на вопросы принято отвечать.
— Окей. Ты... нормальная.
— Всего-то?.. Вообще-то, я самая лучшая ученица в школе и самая крутая девочка в поселке!
В его черных глазах пляшут отблески огня и отчетливо читается насмешка.
Только прорычав эту запальчивую фразу, я понимаю, насколько комично она прозвучала.
Сельская королева...
Там, откуда он родом, такой «крутизны» пруд пруди.
Кусаю губы и затыкаюсь. Досадно и больно до слез, и занудная композиция подходит к концу.
На последних аккордах он меня отпускает, рукав на его предплечье на мгновение задирается, и я цепляюсь взглядом за витиеватую надпись: «I will never...»
Мамочки, у него еще и тату!..
Народ возвращается к лавочкам, наполняет стаканчики пивом и бодро чокается, а я кутаюсь в тонкое никчемное пальто и адски мерзну. Только что произошел самый странный «обмен любезностями» в моей жизни, и я его безнадежно слила. Волков отвалил, не дав мне договорить, но этой выходкой определенно позволил сохранить лицо.
Илюха пристально смотрит на меня с нашей лавочки, хмыкает, отщелкивает окурок и объявляет:
— А теперь время традиционной, исконно сосновской забавы! Итак... «Бутылочка»! — Он отбирает у проходящего мимо Владика почти опустевшую бутылку и кладет в центр стола. — Кому доверим первый прокрут? Конечно же нашей неподражаемой Лере!
Его поддерживают, но без особого энтузиазма, и я, заправив за уши растрепавшиеся волосы, падаю рядом с ним, с вызовом вперяюсь в бледное лицо Волкова и раскручиваю бутылку.
Чиркнув стеклянным боком по доскам столешницы, она превращается в прозрачный зеленоватый круг, постепенно сбавляет обороты и наконец замирает, и горлышко с тусклым бликом указывает аккурат на Ваню.
Профессионализм и долгие годы тренировок не пропьешь.
— Ванек, давай! — подначивают его ребята, Инга изображает жизнеутверждающую улыбку и хлопает в ладоши, но он сверлит меня непроницаемым, застывшим взглядом и качает головой:
— Нет. Я не буду этого делать.
— Почему?
— Я не могу.
— То есть не хочешь? Боишься, да? — Я и сама в безотчетном ужасе и прячу дрожащую руку в карман. Я целовалась лишь раз — с тем самым внуком Белецких, да и то только потому, что он был самым красивым в тусовке и на нас смотрели девчонки из школы... Волков упрямо молчит, и меня несет: — Ты девственник? Ванечка, не может быть... Да ладно? Реально?..
Кто-то принимается издевательски гоготать, а я вот-вот провалюсь в преисподнюю.
— Так, похоже, Волков не в духе... — разряжает обстановку Илья. — Он просто не знает, от чего отказывается!
На мой затылок ложится жесткая настойчивая ладонь, Рюмин притягивает меня к себе и вдруг... засасывает в губы. Я теряюсь, задыхаюсь от испуга и поначалу поддаюсь, но очень скоро душу переполняют омерзение и ярость, и я, отстранившись, шиплю:
— Я тебе сейчас двину. Это что такое было, Илюх?
Его глаза недобро вспыхивают:
— Дурочка, подыграй. Для тебя стараюсь!
Свидетели страстного поцелуя впадают в шок, над площадкой повисает гробовая тишина.
Но новенького наша клоунада не впечатляет — он что-то быстро шепчет Инге, прощается с ребятами и, взяв ее за руку, сматывается.
***
Минут через двадцать погрустневшая компания начинает разбредаться по домам — у колонки села батарея, пиво закончилось, заметно похолодало.
Ссутулившиеся фонари с немым укором нависают над моей дурной головой, колени болят и подкашиваются от усталости, я разбита и беззвучно глотаю слезы. Спотыкаюсь на каждом шагу, и желудок противно сжимается. Илюха заботливо придерживает мой локоть, но я выворачиваюсь и в сотый раз вытираю рукавом саднящие губы.
Камера телефона бесстрастно фиксирует весь наш путь от набережной до поворота на мою улицу.
— Илюх, не снимай меня в таком виде. — Я пытаюсь прикрыть лицо, но он отводит руку и берет в кадр нас обоих:
— Брось, лет через десять мы с тобой пересмотрим этот ролик, вспомним сегодняшний вечер и вместе посмеемся, вот увидишь.
Его намерение всегда быть рядом успокаивает расшатанные нервы, но я все равно бубню:
— Больше не лезь ко мне, понял? Ты поступил очень подло, Илюх...
Рюмин расплющивает подошвой сигарету, с досадой сплевывает и хмурится:
— Лер, я же не слепой — видел, как он тебя отбривал, вот и решил показать, что ты не нуждаешься в его снисхождении. Если он обидит тебя, я забью на его родственные связи и заставлю землю жрать!
— Нет! — Я мотаю пьяной головой. — Теперь это моя война, понимаешь? Я сама его урою. Нежно. Он влюбится в меня, станет самой преданной собачкой, а потом будет страдать. Наблюдай и не вмешивайся.
— Вот это другой разговор! Узнаю свою Леру! На что забьемся? — Илюха выключает телефон и протягивает мне мизинец, но я вдруг остро осознаю всю тупизну ситуации и разражаюсь бессильным истерическим смехом:
— Господи, какая я жалкая... Никогда не опущусь до такого. Забыли и отмотали назад!
***
Глава 6
Будильник разражается жужжанием и птичьими трелями, но вместо меня просыпаются жгучий стыд, слабость и боль в висках.
Я бы предпочла не появляться сегодня в школе и даже всерьез подумываю прогулять, только мама еще не уехала — гремит тарелками на кухне, шаркает тапочками по коридору и, коротко постучав, бесцеремонно врывается в мое личное пространство.
— Фу, ну и вонь! — Она отодвигает ночную штору, раскрывает форточку, застывает у окна с видом на соседский участок и пускается в рассуждения: — Надо же, Марина все же рискнула вернуться. Да еще и не одна...
Я вздыхаю.
Мои родители живут тут с рождения и посвящены во все поселковые обычаи и легенды, я же до сих пор не могу понять, почему из-за такой малости, как мимолетный роман с женатым мужиком, Брунгильдиной дочке понадобилось отсюда сбегать.
У старшего поколения вообще странно работает мозг — для них важнее мнение большинства, и эту спорную истину они настойчиво вбивают и в мою голову.
Мама очень красивая — она с юности знала, что ни дня не будет работать и ее не коснется нужда. Так и случилось — сразу после выпускного мама выскочила замуж за рискованного безбашенного придурка — моего папочку, — и тот обеспечил ей и безбедное существование, и бесконечную нервотрепку. Лишь много позже она начала понимать, что мечты ее были недостаточно возвышенными и дерзкими, что она ничего не умеет, а молодость бесследно ушла. Отец же жутко комплексовал перед корешами из-за того, что не смог родить сына. Иногда в стенах этого дома происходит лютый треш, но на публике родители исправно изображают видимость идиллии. А еще они солидарны в желании компенсировать собственные неудачи за мой счет, и им все равно, что я думаю и чувствую по этому поводу.
— Лер. — Мама переключается на меня и упирает руки в бока: — Пили, да? Стало быть, папины внушения опять не подействовали? Знаешь, что? Я Тане Рюминой позвоню и попрошу, чтобы она серьезно поговорила с Ильей. А ты наказана. Никаких посиделок с ребятами до конца недели — после занятий сразу домой, я лично проконтролирую!
— Ну ма-а-ам! Мы выпили всего одну бутылку пива, да и ту на двоих! — пробую протестовать, но она остается непреклонной:
— Вставай. С пола прибери и живо в школу.
Пронзительно свистит чайник, мама убегает на кухню, и отравленные похмельем воспоминания о бессильной истерике перед новеньким, о его убийственно-холодном взгляде и нашем французском поцелуе с Илюхой скручивают внутренности в тугой узел.
Я выползаю из-под одеяла и забрасываю вещи в шкаф. Долго стою под душем, еще полчаса сушу волосы и задумчиво жую бутерброд, и ощущение полнейшего фиаско пробирает до костей. Вокруг Вани вьются девчонки, грустная моль Инга прилипла, как банный лист, к тому же Ваня уверен, что я встречаюсь с Рюминым, и это обстоятельство тревожит меня сильнее всего. Теперь, сидя под дурацким домашним арестом, я не смогу ни на что повлиять!
Складирую в сумку учебники, застыв перед зеркалом, замазываю консилером круги под глазами и проваливаюсь в отчаянную глубину темно-коричневой радужки. Отец говорит, что, если вовремя отбросить эмоции, любая проблема превращается в ситуацию, которую можно изменить под себя.
Черт с ним, с новеньким — он всего лишь еще один парень из класса. Пусть катится со своими надменными замашками. У меня и без него полно прихлебателей, а жизнь бьет ключом.
Словно в подтверждение моих умозаключений, звонит телефон — чересчур бодрый Илюха сообщает, что через пять минут будет у ворот, но я быстро шепчу, что мама рвет и мечет, и ему лучше до конца недели не попадаться ей на глаза.
В мамином наказании просматривается очевидный плюс — Рюмин реально достал, и у меня появился шикарный предлог несколько дней не общаться с ним вне школы.
***
Студеный утренний воздух стремительно вливается в легкие и до головокружения разгоняет кровь, мышцы ноют от давешних бешеных плясок, в виске стучит назойливый молоточек. Я водружаю на нос солнечные очки, разгрызаю подушечку мятной жвачки и вдруг замечаю Бобкову — она чешет впереди в ужасном джинсовом плаще и стоптанных кедах, серые волосы собраны в жидкий хвостик, потрепанный рюкзак болтается на остром плече.
Мышь, да и только! Как же так вышло?.. Разве мало я ее гнобила?
Отключить негодование и гнев не получается.
Нагоняю ее и дергаю за рукав:
— Привет! Как сама?
— Лера... — Она вздрагивает, но мгновенно прячет испуг за сияющей, вызывающей изжогу улыбкой. Еще бы: столько счастья свалилось на нашу бедную нищенку за неполных два дня... — Все отлично!.. Значит, вы с Ильей официально начали встречаться? Вы с детства вместе, я очень рада за вас!..
На нас оглядываются, и я во всеуслышание объявляю:
— Мы с Ильей — просто друзья, и твое предположение звучит как извращение... — перехожу на шепот, резко вцепляюсь ей в волосы и наматываю на кулак: — Ну, Бобкова, что ты ему сказала?
— Чего? Кому? — Она шипит от боли, но продолжает яростно тормозить.
— Волкову! Почему он вчера весь день с тобой тусовался?
— Не знаю... Может, лучше ты спросишь об этом у него? — умоляет она, но я до треска натягиваю ее прядь:
— О чем вы говорили, когда он сел за твою парту?
— Ну... он представился, выдал дежурную фразу типа: «Очень приятно, надеюсь, мы с тобой подружимся», а я пошутила, что вряд ли, потому что я — белая ворона и изгой... — На ее белесых ресницах проступают слезы.
— И все?
— Да, — клянется позеленевшая от ужаса Инга. Ослабляю хватку, стряхиваю с ладони вырванный пучок и легонько хлопаю ее по спине:
— Ладно, живи пока.
Я отстаю от Бобковой на добрый десяток метров, глубоко вдыхаю, крепче сжимаю взмокшими пальцами ремешок сумки...
Ваня, облаченный в строгий черный костюм, стоит у крыльца в толпе ребят — о чем-то оживленно треплется с Петровой, пожимает руку Карманову, приветливо машет Инге, но, когда к ступеням подгребаю я, демонстративно вздергивает подбородок и отворачивается.
***
Глава 7
После третьего урока я покупаю в столовке пирожок и ухожу в школьный сад. Пятиклассники дружно вскапывают грядки, галдят и носятся под яблонями, а я сажусь на ствол поваленного дерева, превращенного завхозом в скамейку, медленно жую и вспоминаю, как ненавидела в детстве уроки труда — до обморока боялась дождевых червей, черных блестящих жуков и извивающихся многоножек.
Однако уединиться не получается.
— Лер. — В меня вперяется бесстрастный глаз камеры, на его фоне возникает широченная ухмылка Рюмина и заинтересованный, горящий дикими идеями взгляд. — Как самочувствие? Сильно досталось от тети Томы?
— Сильно. — Я взвиваюсь. — И вообще, Илюх, отстань — иди лучше Аитова поснимай.
— Ринатку? Он нефотогеничный. — Илюха садится рядом, тайком закуривает, прячет сигарету в кулаке и прочищает горло: — Ты прости меня, Лер... Всю ночь не спал — так переживал. Но мои намерения чисты — дружба навек, ну... тебе ли не знать. Выпил лишнего и уверовал, что все делаю правильно. Это больше не повторится. Слышишь, Лер?
Его серо-зеленые глаза наполняются раскаянием, еще мгновение — и потекут слезы. Он и в обычных обстоятельствах похож на нашкодившего щенка водолаза, а когда косячит, сходство усиливается в разы.
— Перестань, все отлично. — Я улыбаюсь. Илюха выдыхает в облака белый дым, опускает голову и долго разглядывает носки пыльных кроссовок.
— А этот... забей на него. ЧСВ — вагон, а по факту — пустое место. Знаешь, даже странно: вроде бы он ничего мне не сделал, а сразу не понравился. А когда вскрылось, что он сынок Маринушки, я понял, что к чему. Мама сказала, что с ним вообще не стоит общаться.
Похоже, Волков на всех так влияет. Он и во мне пробуждает самые острые чувства и самые низменные инстинкты, но, естественно, Илюхе я об этом не докладываю.
***
Я прислушиваюсь к доводам разума и держусь до самой пятницы — поднимаюсь на полчаса раньше будильника, успеваю сделать укладку и нанести идеальный макияж, надеваю только самые крутые шмотки и спешу в школу. Я контролирую эмоции и думаю исключительно об учебе, но, чем дольше наблюдаю за Волковым, тем более красивым и притягательным он становится.