- -
- 100%
- +
В солнечный день или при ярком освещении его русые волосы превращаются в пепельный блонд, а улыбается он настолько обезоруживающе и мило, что мое глупое сердце замирает и плавится, как мороженое на горячем асфальте. Теперь, после нашего медляка, я знаю, как волшебно он пахнет, и его карамельно-горький аромат то и дело долетает до моего ряда и бередит душу.
К утру среды все в Сосновом прознали, что Волков — внук Брунгильды, и даже реноме его матушки не испортило впечатления. Он из Москвы, и это сразу вознесло его на восьмидесятый уровень крутости, а мое опрометчивое утверждение, что новенький — девственник, еще сильнее взбаламутило наших и окрестных дур, и они каждую перемену неотступно сопровождают его по всем коридорам и ведут гулять в сад.
На уроках он еще ни разу не отвечал, зато я каждый раз выхожу к доске на негнущихся ногах. К счастью, когда я бьюсь над решениями и распинаюсь с докладами, Волков не слушает — о чем-то увлеченно шепчется с Ингой, а меня накрывает панический ужас оттого, что он вот-вот встанет и объявит всему классу, что они с Бобковой встречаются.
***
В пятницу опять активизировался Илюха — подстерег меня за трансформаторной будкой, подхватил под локоть и принялся уламывать рвануть на все майские в Задонск, но я покрутила пальцем у виска, и он отвалил ни с чем — впрочем, ненадолго.
Я в гордом одиночестве листаю косметический каталог и потягиваю сквозь трубочку столовский яблочный сок, но вездесущий Рюмин, на ходу откусывая рогалик, опускает на мой стол поднос с едой, брякается на свободный стул и заглядывает в глаза:
— Угощайся, Лер. Пойдешь вечером на тусовку?
После нашего поцелуя мне отчего-то неприятно на него смотреть, но вопрос вырывается сам собой:
— А кто там будет?
— Мы с тобой, Ринат, Влад и две крали из Задонска. Остальные тоже обещали подтянуться.
Я разочарованно качаю головой:
— Нет, Илюх. Нужно срочно выкатить отцу план ближайшего будущего, а я не представляю, что придумать. Да и мама еще не остыла. Так что без вариантов. Придется куковать дома.
— Жаль. Ты только звони и пиши мне на выходных, ладно? — Он чересчур надолго задерживает руку на моем плече, и даже этот привычный, дружеский жест кажется двусмысленным и лишним.
***
Мама нынче не в духе и чернее грозовой тучи: загружает в посудомойку абсолютно чистые тарелки, до блеска полирует вилки и тяжко вздыхает. Днем позвонил отец и огорошил, что не сможет приехать ни в понедельник, ни во вторник.
— Накрылись наши традиционные первомайские шашлыки... Тетя Яна тоже расстроилась. — Мама одну за одной уничтожает сигареты, комкает пачку и не слишком успешно прячет слезы.
Зато я от облегчения готова прыгать до потолка — сдались нам эти шашлыки, неизменно заканчивающиеся разборками и мордобоем, да и сплетнице тете Яне, которую я терпеть не могу, гораздо полезнее посидеть дома!..
Но вслух интересуюсь:
— Надеюсь, папа в норме?
— Говорит, подвел кто-то из деловых партнеров... — буркает мама.
Мы обе отлично понимаем, что проблем ему подкинул не партнер, но усиленно создаем видимость, что повелись на его оправдания, и в целом все хорошо.
Что ж, значит, моих утешений маме не требуется, и я, захватив бергамотовый чай и пончик, вероломно отползаю в свою комнату.
В открытую форточку влетают запахи гари, цветения, хвои и ледяной воды, легкий ветерок приносит с берега эхо веселых голосов и грохот ультрамодного бенгера. Становится невыносимо горько, тоскливо и тяжело — движуха у водохранилища в эти минуты идет полным ходом. Без меня.
Стоило на пару дней отойти в тень, и обо мне все забыли.
Стиснув зубы, раскрываю учебник по общаге — если тупо вызубрю оставшиеся темы, возможно, отец от меня отстанет, но мне так тревожно, одиноко и жалко себя, что я против воли вслушиваюсь в звуки далекой тусовки и не улавливаю смысл прочитанных параграфов. Впрочем, ничего, кроме пятерок, мне все равно не поставят.
Потягиваюсь, осторожно заглядываю за занавеску, и глаза постепенно привыкают к маслянистому мраку ночи — за забором, оплетенным засохшими стеблями хмеля, вспыхивает желтое окно, в нем плавно движется чья-то тень.
После смерти мужа Брунгильда жила одна и ни разу не включала в нем свет. И до меня вдруг доходит — это и есть комната Вани! Сейчас, когда ребята отрываются на берегу, окно продолжает уютно светиться — значит, его обитатель тоже остался дома!
Он здесь, в нескольких метрах от меня...
И я снова спокойна и счастлива — гашу настольную лампу, падаю на подушку, и сознание сливается с бархатным звездным небом и пьяной весенней ночью.
***
Солнечный зайчик настырно лезет в лицо, вынуждая чихнуть и расхохотаться, — я просыпаюсь отдохнувшей и с ворохом планов на все выходные. Неожиданно на Сосновое обрушилось лето, из форточек струится почти июльская жара, термометр за стеклом сошел с ума и застыл на отметке в плюс тридцать.
Закрываюсь в ванной, полчаса нежусь в пахнущей персиком пене и, впервые в этом году, достаю из шкафа легкий сарафан в голубой цветочек.
Мама сегодня тихая и бледная — подвинув под мой нос тарелку с завтраком, снова застывает у окна с сигаретой, и я в порыве острого сочувствия дергаю край ее футболки:
— Мам, а давай цветы посадим? В кладовке остались семена. Помнишь, в прошлом году вся улица от наших клумб обалдела? Даже блогеры из Задонска приезжали. Дом у нас шикарный, давай и снаружи его украсим!
Она изображает подобие улыбки, но смотрит на меня с усталостью и снисхождением:
— Лер, ты же знаешь, где инвентарь. Давай сама. Хотя проще, как и тогда, садовника нанять...
Я ожидала такого ответа, поэтому не особо расстраиваюсь — углубляюсь в пыльную кладовую, с грохотом извлекаю на свет божий грабли, совок, лейку и пакет с разноцветными бумажными конвертиками и, просунув стопы в голенища красных резиновых сапог, бреду в заросший палисадник.
Обложенные белым песчаником клумбы покрылись дерном, почва высохла и потрескалась — работы тут явно ни на один день. Натягиваю тканевые перчатки, опускаюсь на колени и, сдувая со лба выбившиеся пряди, яростно освобождаю от прошлогоднего тлена место для новой жизни. На соседнем участке хлопает дверь и слышатся голоса. Я оглядываюсь и замираю с открытым ртом — кованый забор, разделяющий нас, расчищен от старых зарослей, и двор Брунгильды отлично просматривается.
Молодая стройная женщина в длинной юбке и соломенной шляпе несет пластиковые дуги, за ней вразвалочку идет Ваня и внимательно выслушивает ценные указания.
Он в обрезанных до коленей джинсах, голубой майке и драных конверсах. Блондинистая челка усмирена ободком-пружинкой, широкие плечи светятся бронзой, на левом предплечье темнеет тату, но, сколько ни напрягаю зрение, прочесть его полностью не получается. Он расслаблен, весел и невыносимо круто выглядит, и я живо припоминаю прикосновение его рук к моей талии, представляю, что мы целуемся, и уплываю...
Как по наитию, он оборачивается и пристально смотрит на меня — на мое легкомысленное платье, испачканные землей перчатки, растрепанные волосы и зажатый в кулаке совок, и его губы трогает еле заметная улыбка.
Волков кивает мне, и я как ненормальная улыбаюсь в ответ.
***
Глава 8
Праздники проходят в прибивающей к земле духоте и ленивой тягучей расслабленности — кажется, что я сладко сплю, вижу цветной сон с пасторальными мотивами, и просыпаться в ближайшее время меня не заставят.
Быстро позавтракав и поблагодарив маму, третье утро подряд спешу в палисадник и принимаюсь за расчистку клумб и посадку цветов, боковым зрением фиксируя происходящее в соседнем дворе.
Ваня откладывает грабли, снова кивает в знак приветствия, и теплый ветер перемен заполняет легкие и треплет мои всклокоченные кудри.
За эти дни мы не перекинулись ни единым словом, но что-то неуловимо изменилось — находясь вне школьных стен, мы сбросили привычные маски заносчивых придурков и показали настоящие человеческие лица.
В пятницу вечером Волковы возвели на участке огромную теплицу, тетя Марина внесла туда ящики с рассадой и усердно трудилась над ней, и теперь взмокший Ваня, периодически поскальзываясь, спотыкаясь через заполошных куриц, обливаясь водой и матерясь, скачет по мощеным кирпичами дорожкам с ведрами и лейкой.
К концу последнего выходного я уже без стеснения хихикаю над его неловкими движениями и раскрасневшейся физиономией, выражающей легкий шок и ощущаю кожей долгие пристальные взгляды.
До поздней ночи сижу за учебником, но мысли ускользают к желтому уютному окну напротив, и приправленное восторгом ожидание чего-то нового и волшебного опьяняет. Я давно забыла, что такое радость, но сейчас словно вернулась в раннее детство — во времена, когда еще можешь замечать красоту в мелочах, искренне веселиться и верить в чудеса.
Маме названивает отец, ее напряженный голос звенит в гостиной, однако даже это обстоятельство не выбивает меня из равновесия — я засеяла клумбы семенами экзотических цветов, прополола газон, полила пережившие морозную зиму туи и теперь засыпаю без задних ног, но с полной уверенностью, что завтра в школе все будет по-другому. Мы с Ваней видели друг друга уставшими, потными и испачканными в грязи, обменивались флюидами поддержки и не сдерживали улыбки. Настала пора окончательно зарыть топор войны.
***
Зевая и изгоняя из мутной головы недосмотренные сны, выбираюсь из душа, пробуксовывая махровыми носками по скользкому ламинату, спешу в комнату, но мама настойчиво скребется в дверь и, сделав ужасные глаза, протягивает мне свой телефон.
— Лер, это папа, — шепчет она. — Хочет поговорить. Только, пожалуйста, следи за языком.
Кошусь на часы: семь ноль-ноль. Значит, чел, внезапно включивший режим заботливого родителя, спать еще не ложился...
— Привет, пап! — Сажусь на кровать и крепко обнимаю подушку. — Рада тебя слышать!
— Ну, чего там, Валерка, чем порадуешь? — Отец гнусит и шмыгает, и мои худшие опасения подтверждаются: он в стельку пьян.
— Все выходные была дома, привела в порядок палисадник. Собираюсь на уроки, сегодня попрошу историчку задать мне какой-нибудь исследовательский проект! — бодро рапортую я, но мою пламенную речь перебивает пыхтение и издевательский смешок:
— Это какой такой проект, Валер? Текст из интернета на три страницы, что ли? Вообще не варик. Забыла, о чем мы договаривались? Давай так: чтобы была занята, как Золушка, и с пацанами не болталась. И чтобы в поселке о нас не судачили. И чтобы мать на тебя не жаловалась! Иначе карманных денег лишу, поняла? — Он заводится, опять обзывает меня пустым местом и бестолочью, и я клятвенно обещаю взяться за ум. Как всегда, после наездов он меняет гнев на милость и еще полчаса распинается о том, что в июле мы полетим в Турцию, прощается и даже говорит, что любит меня, но мои руки дрожат, а на глаза наворачиваются слезы.
— Хватит, не разводи сырость! — отрезает мама, и я молча отправляю телефон в ее карман.
Я бы крикнула ей в лицо, что они ко мне несправедливы — я ведь и так лучшая в школе и девять лет не сдаю позиций! Что иногда завидую Инге — дочке уборщицы, которой не надо высоко нести знамя своей притворно счастливой семейки и кого-либо под себя подминать. И что в такие вот моменты я люто ненавижу их всех!..
Натягиваю короткое изумрудное платье из прошлогодней коллекции, хватаю сумку и мешок со спортивной формой и, не позавтракав, выбегаю из дома.
Жара закончилась вместе с праздниками — в небе над соснами клубятся ошметки серых туч, накрапывает мелкий дождь, хрипло каркают вороны, и я тут же каюсь, что не надела пальто. По телу гуляет странный нерв, жгучая обида отравляет кровь — впору лечь на асфальт и заорать во весь голос.
От соседского забора темной тенью отделяется хмурый Илюха; завидев его, я вдруг вспоминаю, что ни разу не созвонилась с ним и не отправила эсэмэс.
— Илюх, мне так жаль! — Я подаюсь к нему навстречу, прижимаю к груди кулаки и умоляю: — Прости! Я все выхи вкалывала на участке, а вечером еле доносила себя до кровати...
— Волков, гляжу, тоже времени не терял? — Он прячет руки в карманы брюк и сплевывает под ноги, и я напрягаюсь:
— При чем тут Волков?
— Да пофиг. Просто хотел напомнить, что не нуждаюсь в подачках. Пошли.
Он отворачивается и шаркает в двух метрах впереди, я в ужасе семеню за ним и смотрю на ссутуленную спину. Но Рюмин не оглядывается, прибавляет шаг и, поравнявшись с Владом и Ринатом, шумно их приветствует и несется к курилке.
Врываюсь в школу за пять минут до звонка, со всей дури отталкиваю с дороги тормознутую, будто нарочно идущую с черепашьей скоростью Ингу и буквально налетаю на чью-то широкую грудь. Поднимаю глаза и ахаю. Ваня…
В эти дни я сотни раз придумывала и проживала нашу встречу, но ни в одной из версий возможного будущего он не срезал меня таким ледяным, наполненным горечью, брезгливостью и злобой взглядом. Он опять нацепил эту чертову маску надменного чистоплюя. Его будто подменили...
— Привет! — Я все еще надеюсь на лучшее, но он только холодно и криво ухмыляется, и клубок из несбывшихся желаний, усталости и обиды вспыхивает во мне и горит синим пламенем. — Волков, что с тобой не так? — От него умопомрачительно пахнет, рубашка сияет белизной, и я еще сильнее распаляюсь: — Почему, дьявол тебя раздери, ты опять это делаешь?
— Что я делаю? — уточняет он, вскинув бровь.
— Игнорируешь. Смотришь как на пустое место. Это же я, твоя соседка, алло! — Я щелкаю перед ним пальцами, и он картинно вздыхает:
— Слушай, соседка, я ошибся. Реально подумал, что ты можешь быть человеком... Но нет. Показалось. И ты по-прежнему не входишь в круг моих интересов.
За пыльным окном рекреации на миг выключается день, в ушах противно пищит. Я задыхаюсь от негодования и, гордо подняв подбородок, выплевываю:
— Ну конечно. От инцела вроде тебя, ненавидящего всех и вся, ожидать чего-то иного было бы странно!!!
Волков сжимает челюсти, играет желваками и вот-вот сожжет меня черным огнем своих жутких бездонных глаз, и я благоразумно отступаю к стене. Он приходит в себя, резко отшатывается и, поправив рюкзак, отваливает в класс.
Позади раздается хохот ребят, улюлюканье Рюмина и стук учительских каблуков.
— Узнаю свою девочку! Ты его уделала, Лер! — Илюха ободряюще похлопывает меня по спине, обнимает за плечи и, сияя как новый пятак, галантно провожает до самой парты.
***
Глава 9
Я до шестого урока демонстративно тусуюсь с Илюхой и его сворой, громко смеюсь, изящно закидываю ногу на ногу и жеманно поправляю прическу, однако по ощущениям мой триумф больше смахивает на падение в выгребную яму.
Исподтишка поглядываю на надменную рожу Волкова, его милые улыбочки и знаки внимания, адресованные Инге, и в душе крепнет подозрение: утром он взбеленился только из-за того, что Бобкова отлетела к стене от моего тычка...
Благородный рыцарь. Тупой кретин.
Да чтоб меня!.. Может, стоит подарить ему очки?..
***
Невзирая на холод и ветер, физру в мае почему-то всегда проводят на улице.
Поправляю узкие легинсы, завязываю шнурки на «Найках» и, продемонстрировав девчонкам дорогой кружевной лифчик, застегиваю молнию на олимпийке. Покидаю раздевалку и предусмотрительно разминаюсь на свежем воздухе: папаша особенно чувствителен к моим оценкам по физкультуре, а сегодня нам предстоит бег на полтора километра, и мне нужно показать лучшее время.
Вообще-то, в угоду папочке я до восьмого класса занималась легкой атлетикой, и потому без особых усилий опережаю даже парней — те дымят как паровозы и выносливостью не отличаются.
В подтверждение моих размышлений в курилке раздается взрыв хохота: Илюха с корешами сидят на погнутой ржавой перегородке, изучают чей-то профиль в соцсети и безудержно пошлят.
Но мы упустили инициативу, и в школе сформировался второй полюс притяжения — Волков и Инга. Ваня переоделся в «токсичную» толстовку и нормальные кроссовки для бега, а восторженно хлопающая бесцветными глазами Бобкова нацепила дешманскую паль с гордой надписью «Адидас».
Вокруг них толпятся потерявшие страх девчонки и парни — с хутора, окрестностей и даже местные, поселковые — и заваливают Волкова вопросами о том, чем живет народ в столице.
Волков терпеливо втолковывает, что не следил за трендами и был бесконечно далек от массовки, но я-то вижу — мальчик бессовестно кокетничает, чем до зубовного скрежета бесит.
— А у нас Ходорова самая крутая, она шарит в шмотках! Что скажешь про ее стиль? — не отстают девчонки, и Волков, поискав меня взглядом, самодовольно выдает:
— Как по мне, вашей Ходоровой надо менять привычки и вкусы. — Он прекрасно знает, что я все слышу, но продолжает широко скалиться и издеваться.
Среди его безмозглой паствы тут же находятся одобрительно кивающие болваны, и я взрываюсь — в два прыжка оказываюсь у их лавочки, сжимаю кулаки и выкрикиваю:
— Волков, чья бы мычала. Ты потому до сих пор и ни-ни, что не владеешь чувством прекрасного!
Ребята замолкают и с интересом наблюдают за нашей перепалкой, но Волков как-то чересчур весело и по-доброму мне улыбается, и у меня моментально слабеют коленки.
— Откуда такая зацикленность на моей личной жизни, Валерия? Я не инцел, если от этой инфы тебе чуточку полегчает… Но, в принципе, не вижу ничего плохого в целомудрии. Тут ты тоже отстала от трендов! — Он протягивает Инге кулачок, и та, настороженно на меня зыркнув, быстро его отбивает.
Я заливаюсь позорной краской, закусываю губу и опять проваливаюсь в глубокую яму без возможности вынырнуть, вдохнуть и выдать равноценный ответ.
Вообще-то, я и сама за ответственный подход к сексу и никогда бы не переспала с первым встречным. Я тоже в их лодке, но Волков переиначил все так, будто он и Инга — агнцы божьи, а я — испорченная, озабоченная истеричка…
К счастью, нависшую надо мной тишину разрезает пронзительная трель свистка, физрук выгоняет всех на дорожку, выстраивает у белой линии и дает отмашку флажком.
Стартую на сотые доли секунды раньше остальных, вырываюсь вперед и убегаю — подальше от насмешек Волкова и ступора, сковывающего тело и разум в его присутствии.
Влажный ветер приятно холодит пылающие щеки, мышцы работают как единый слаженный механизм, у меня открывается второе дыхание — вскоре топот преследователей остается далеко позади, и я на крыльях очередного успеха лечу прямо к финишу.
За школьным забором, возле заросшей вербами голубятни, стоит мать Рюмина, но отставший на полкруга Илюха ее, кажется, не видит. Собираюсь его окликнуть, однако вовремя замечаю, что тетя Таня смотрит не на сына, а на этого придурка Волкова.
Впереди уже маячит физрук с секундомером в руках, но на завершающей стометровке Волков спокойно меня обходит и финиширует первым.
***
Мне все равно ставят пятерку — у девчонок и парней разные нормативы, но факт, что новенький сделал меня на моем же поле, деморализует и бесит.
Запыхавшийся и кашляющий на все лады класс бредет к раздевалке, но я останавливаюсь у лавочки с сумками и стираю влажной салфеткой пот с разгоряченного лба. На самом деле я ликвидирую слезы, предательски проступившие на ресницах, только об этом никогда не узнает ни одна живая душа.
— Лера, — из-за плеча раздается ангельский голос, и я с немалым удивлением обнаруживаю возле себя бледную как смерть Бобкову. — Прости, пожалуйста, но… не обзывай его больше. Он не тот, кем ты пытаешься его выставить!
— Чего ты лепечешь? — Я откровенно забавляюсь. — Он не… кто? Не девственник? Ты-то откуда знаешь?
Инга вспыхивает, кожа у корней ее светлых волос багровеет, щеки покрываются пятнами, но она стойко выдерживает мой взгляд и, заикаясь, шепчет:
— Просто знаю, и все.
— Еще скажи, что сама приложила к этому руку! — Я ржу, хотя становится не до смеха. — Ой. Не только руку, да?
— Ты все неправильно понимаешь! — Она упрямо мотает головой и не затыкается: — Он мой друг. Ему тут непросто, но он очень хороший! Он добрый. Он всегда находит для меня нужные слова, и я тоже больше не буду молчать!
Нытье Бобковой мерзкой змеей пробирается за шиворот и жалит прямо в сердце. Эта ботанка и хикки наглеет и впервые по-настоящему, до дрожи, меня раздражает.
Заношу над лавкой свой белоснежный «Найк», сталкиваю на землю сумки и рюкзаки ребят и рявкаю:
— Собирай!
Инга смахивает с лица жидкие патлы и застывает, мучительно выискивая в моей нахальной улыбке намек на шутку или проявление милосердия. Я хватаю ее за жесткий затылок, швыряю к своим ногам и с садистским удовольствием повторяю:
— Собирай, я сказала.
Подспудно я даже желаю, чтобы Бобкова включила бойца и дала мне отпор, но она послушно поднимает чей-то мешок со сменкой и возвращает на лавочку. Бунт пресечен на корню. Пусть не забывает, где ее место.
Вытоптанный подошвами пятачок накрывает тень, и супергерой и суперпридурок Волков заботливо помогает Инге подняться и оттесняет подальше широким плечом.
— Не вздумай, пусть сама собирает! — Он опять окатывает меня фирменным ледяным презрением и скрещивает на груди руки. Сдавать назад поздно — он стопроцентно слышал наш разговор и теперь проверяет меня на прочность, и я в бессильной ярости шиплю:
— А найти нужные слова не для этой лохушки, а для меня тебе слабо?
Волков прищуривается, подгребает слишком близко и выдыхает в мое ухо:
— Я найду, Ходорова. Теперь для тебя я их точно найду!
Он недобро усмехается, и я, отбив к чертям зад, плюхаюсь на жесткие холодные доски.
***
Глава 10
Всю ночь мне снился липкий навязчивый кошмар, будто я силюсь удержать в руках край винтажной пыльной скатерти, но мама, отец, Илюха и какие-то люди в масках Анонимуса громко спорят и тянут ее каждый на себя. Старая ткань трещит по швам и неумолимо расползается, я плачу от ужаса и отчаяния, но рядом появляется спокойный и светлый Ваня и разжимает мои пальцы. Я протестую и рвусь обратно, но он без слов подается ко мне, крепко обнимает и целует в губы... В груди вспыхивает обжигающее пламя, все вокруг исчезает в его языках, и я, под крики полоумного петуха, распахиваю глаза, катапультируюсь в реальность и пытаюсь отдышаться.
Будильник подвел, я нещадно опаздываю и, кажется, впервые иду в школу как на каторгу или на казнь.
Нет сил препираться с Волковым, ощущая в душе отголоски восхищения, сожаления и тупой боли, нет желания доказывать затаившему обиду Илюхе преданность и крепкую дружбу, нет уверенности, что я могу держать удар.
Пронзительный ветер сбивает с ног, мерзкий дождь набирает обороты, по спине табуном пробегают мурашки. Я не знаю, на что способен не на шутку разозлившийся Волков и попросту его боюсь.
Стряхнув капли со сложенного зонта, кисло улыбаюсь в камеру Илюхиного телефона, сажусь за парту и, расправив плечи, с нетерпением дожидаюсь звонка. Я из принципа не обращаю внимания на «божьих агнцев», хотя умопомрачительный парфюм Волкова наваждением витает по классу и мешает сосредоточиться.
Можно ненадолго расслабиться — первым уроком сегодня общага. Я все праздники как проклятая штудировала учебник, рублю в обществознании лучше всех в школе и переживаю минуты настоящего триумфа, когда молоденькая Надежда Ивановна, выслушав мой ответ, для порядка обращается к классу: «Кто дополнит?», и желающих, конечно же, не находится.
Я не представляю, кем стану в будущем, не знаю, чего хочу от жизни, но обещала отцу поступить на юрфак в Н-ске — нашем областном центре, городе-миллионнике. Для этого мне нужно успешно окончить десятый и одиннадцатый классы, набрать максимальные баллы на ЕГЭ и преодолеть дополнительное испытание, придуманное престижным вузом для абитуриентов.