Барсетширские хроники: Оллингтонский Малый дом

Однако к тому времени судьба Адольфуса Кросби в том, что касается добывания насущного хлеба, была решена, и он смирился с неизбежностью. Ему досталось очень небольшое наследство, что-то около ста фунтов годовых. Кроме этого и жалованья на службе, у него не было ничего, и на такой доход он жил в Лондоне холостяком, наслаждаясь всем, что Лондон может дать человеку с умеренно хорошими средствами, и не мечтал о дорогих удовольствиях – жене, собственном доме или конюшне с лошадьми. Знай Джон Имс, какими благами пользуется Адольфус Кросби, тот показался бы ему сказочным богачом. Его квартира на Маунт-стрит была обставлена со всем изяществом. На три месяца лондонского сезона он брал в аренду очень хорошую лошадь. Он всегда был прекрасно одет и никогда не выглядел разряженным. В своих клубах он держался на равных с людьми, получавшими вдесятеро больший доход. И мистер Кросби был холост. Он знал, что не может жениться на бесприданнице, и не хотел жениться ради денег, поэтому отказался от мысли о семейном счастье. Однако… впрочем, не будем сейчас излишне глубоко вдаваться в личную жизнь и обстоятельства нашего нового друга Адольфуса Кросби.

После того как Лилиан вынесла ему приговор, девушки некоторое время молчали. Белл, возможно, немного сердилась на сестру. Не так часто она позволяла себе похвалить какого-нибудь джентльмена, и тут, стоило ей сказать о мистере Кросби доброе слово, Лили упрекнула ее в чрезмерной восторженности. Лили что-то рисовала и на минуту-две совершенно позабыла о мистере Кросби, однако Белл чувствовала себя обиженной и вынудила ее вернуться к разговору.

– Мне не нравятся такие выражения, Лили.

– Какие?

– Как ты сейчас называла Бернардова друга.

– А, светский лев. Мне нравятся такие словечки. Если бы я не боялась за твои нервы, то назвала бы его сногсшибательным. Очень скучно пользоваться только словами из словаря.

– Я считаю, неделикатно говорить так про джентльмена.

– Правда? Что ж, я бы хотела быть деликатной – если бы знала как.

Если бы знала! Девушке это дается не знанием. Если природа и матушка не вложили в нее деликатности, надеяться ей не на что. Впрочем, на мой взгляд, тут и матушка, и природа потрудились над мисс Лилиан Дейл вполне успешно.

– Мистер Кросби по крайней мере джентльмен и умеет быть любезным. Вот все, что я хотела сказать. Маменька говорила про него гораздо больше меня.

– Мистер Кросби – Аполлон, а я всегда считала Аполлона самым… не буду говорить этого слова, поскольку Аполлон был джентльменом.

В тот самый миг, когда она произносила имя греческого бога, из сада вошел Бернард, а за ним – мистер Кросби.

– Кто говорит про Аполлона? – спросил капитан Дейл.

Обе девушки онемели. Что, если мистер Кросби тоже услышал последние слова бедной Лили? Вот итог безрассудства, в котором Белл вечно упрекала сестру! Однако на самом деле Бернард услышал только слово «Аполлон», а мистер Кросби, вошедший за ним, не слышал вообще ничего.

– «Мелодичней и сладостней, чем лютня Аполлона, чьи струны – волосы с его главы», – продекламировал мистер Кросби, ничего не имея в виду своей цитатой, но видя, что девушки отчего-то смутились и притихли.

– Какую же дурную музыку она производила, – заметила Лили, – если только его волосы разительно не отличались от наших.

– Это были солнечные лучи, – предположил Бернард.

Однако к тому времени Аполлон уже выполнил свою роль, и девушки приветствовали гостей как положено.

– Маменька в саду, – проговорила Белл с тем лицемерным притворством, которое так часто напускают на себя молоденькие девушки при визите молодых джентльменов – они всегда как будто убеждены, что гостям нужна именно маменька.

– В чепце от солнца, собирает зеленый горошек, – добавила Лили.

– Давайте ей поможем, – предложил мистер Кросби, и все высыпали в сад.

Сады Большого и Малого домов соединяются. Вернее, их разделяют живая лавровая изгородь, широкая канава и железная решетка с острыми наконечниками, но через канаву перекинут пешеходный мостик с незапирающейся калиткой, так что из одного сада всегда можно попасть в другой. И сад Малого дома очень красив. Сам Малый дом стоит совсем близко к дороге, так что между окнами столовой и оградой помещается лишь узкая полоска цветника и дорожка из круглых камешков, фута два шириной, по которой никто, кроме садовника, не ходит. От дороги до дома всего футов пять-шесть, и от ворот к парадной двери ведет крытая галерея. Однако сад с задней стороны дома, куда выходят окна гостиной, в любое время года остается таким уединенным, будто и нет ни деревушки Оллингтон, ни дороги в церковь за ста ярдами лужайки. Церковный шпиль, правда, с лужайки видно за тисами в углу кладбища, примыкающего к ограде миссис Дейл. Впрочем, никто из Дейлов никогда не возражал против вида церковного шпиля. Чем Малый дом по праву может гордиться, так это своими газонами, ровными, гладкими и настолько похожими на бархат, насколько это возможно для стриженой травы. Лили Дейл, гордясь своей лужайкой, часто заявляла, что перед Большим домом невозможно играть в крокет. Трава там, говорила она, растет пучками, и что бы Хопкинс, садовник, ни делал, там так и останутся кочки. Однако на лужайке Малого дома кочек нет. И поскольку сквайр никогда особенно крокет не любил, воротца и молотки перекочевали в Малый дом, где эта игра сделалась непременной забавой.

Раз уж я заговорил про сады, упомяну и оранжерею миссис Дейл. Белл твердо считала, что в Большом доме ничто с ней не сравнится – «в том, что касается цветов», поправлялась она, – ибо Большой дом славился своим тепличным виноградом. В этом вопросе сквайр был не так терпим, как в случае крокета, и говорил племяннице, что она ничего не понимает в цветах. «Быть может, и не понимаю, дядя Кристофер, – отвечала она, – и все равно наши герани нравятся мне больше». Ибо в мисс Дейл была толика упрямства – как, впрочем, и во всех Дейлах, независимо от пола и возраста.

Пожалуй, стоит также объяснить, что о газоне и оранжерее, да, собственно, и обо всем саде Малого дома заботился Хопкинс, главный садовник Большого дома, по той причине, что миссис Дейл держать садовника было не по средствам. Единственным слугой-мужчиной у трех дам был паренек, который за десять шиллингов в неделю копал землю, точил ножи и чистил обувь. Однако у Хопкинса, главного оллингтонского садовника, были помощники, и он пекся о лужайке и оранжерее более скромного жилища не меньше, чем о виноградной теплице, персиковых деревьях и террасах главной усадьбы. Малый дом вместе со всей обстановкой принадлежал его хозяину, с чьего разрешения миссис Дейл там жила, не платя за аренду. Хопкинс не жаловал миссис Дейл, считая, что обязан верностью лишь Дейлам по рождению. Обеих барышень садовник любил, хотя по временам нещадно третировал. С миссис Дейл он был холодно вежлив и все ее сколько-нибудь серьезные указания по поводу сада перепроверял у сквайра.

Все это поможет понять, на каких условиях миссис Дейл жила в Малом доме, что так или иначе требовалось разъяснить. Ее муж был младшим из трех братьев и во многих отношениях самым талантливым. Молодые годы его прошли в Лондоне, где он успешно подвизался в качестве землемера и так хорошо себя зарекомендовал, что его взяли на государственную службу. Года три-четыре он получал большое жалованье, но скоропостижно умер, так и не достигнув открывавшихся перед ним блестящих возможностей. Это случилось лет за пятнадцать до начала нашей истории, так что девушки отца почти не помнили. Первые пять лет вдовства миссис Дейл, которую сквайр всегда недолюбливал, жила с двумя маленькими дочерями на очень скромные средства. Малый дом тогда занимала старая миссис Дейл, мать сквайра. Когда же старая миссис Дейл умерла, сквайр предложил невестке бесплатно жить в Малом доме, упомянув, что жизнь в Оллингтоне даст ее дочерям значительные общественные преимущества. Она согласилась, и общественные преимущества, безусловно, воспоследовали. Миссис Дейл была бедна, весь ее годовой доход не превышал трехсот фунтов, и потому сама она вынужденно жила очень экономно, однако она видела, что ее девочек соседи приняли и полюбили и что они имеют почти такой же общественный статус, как если бы приходились сквайру дочерями. А раз так, ей было не важно, любит ли ее деверь и уважает ли Хопкинс. Собственные девочки любили ее и уважали, а больше она почти ничего от жизни не требовала.

И дядя Кристофер был в своей упрямой и несколько нелюбезной манере очень добр к девочкам. В конюшне Большого дома имелись две лошадки, на которых им разрешали кататься и на которых за редкими исключениями никто больше не ездил. Я думаю, он мог бы подарить племянницам лошадок, но он полагал иначе. И он участвовал в заботе об их нарядах, присылая время от времени то, что считал нужным. Денег он им не давал и никаких обещаний тоже. Однако они были члены семьи, и он их любил, а для Кристофера Дейла полюбить раз значило полюбить навсегда. Особенно он привязался к Белл – она и Бернард были всего ближе его сердцу. Насчет этих двоих у него имелся план – он хотел, чтобы Белл стала будущей хозяйкой Большого оллингтонского дома. Миссис Дейл, впрочем, об этом плане еще ничего не ведала и даже не догадывалась.

Теперь, думаю, мы можем вернуться к нашим друзьям, когда те вышли на лужайку. Они шли к миссис Дейл собирать горох, однако забава помешала делу и молодые люди, позабыв о трудах старшей дамы, позволили себе отвлечься на крокет. Воротца и колышки уже стояли, шары и молотки лежали рядом. Да и компания собралась так удачно.

– Я еще не играл в крокет, – заметил мистер Кросби. (Поскольку он приехал лишь накануне перед обедом, нельзя сказать, что ему долго пришлось скучать без крокета.)

И в следующую минуту все уже держали в руках молотки.

– Мы, разумеется, будем играть пара на пару, – сказала Лили. – Я играю с Бернардом.

Однако этого не допустили. Лили была признанной королевой крокетной лужайки, а Бернард играл лучше друга, так что Лили пришлось взять в партнеры мистера Кросби. «Аполлон не попадает в воротца, – сказала она позже сестре, – но как же изящно он промахивается!» Впрочем, сложилось так, что мистер Кросби еще до отъезда из Оллингтона смог взять реванш, и Лили, хоть и осталась королевой крокетной лужайки, вынуждена была признать мужское превосходство в этой области.

– Мы не так играли в… – начал Кросби в какой-то момент игры и тут же прикусил язык.

– Где? – спросил Бернард.

– Там, где я был прошлым летом… в Шропшире.

– Значит, там неправильно играют, где вы были прошлым летом… в Шропшире, – заметила Лили.

– Вы хотите сказать, у леди Хартлтоп, – сказал Бернард.

Маркиза Хартлтоп была очень большая дама, предводительница модного света.

– Ах! У леди Хартлтоп! – воскликнула Лили. – Коли так, мы сдаемся.

От мистера Кросби не ускользнул легкий сарказм, который он занес в скрижали своего ума как совершенно незаслуженный. Мистер Кросби намеревался избегать любых упоминаний леди Хартлтоп с ее крокетной лужайкой и не сказал бы о ней, если б его не вынудили. И все равно Лили Дейл ему нравилась. Правда, Белл нравилась больше, хотя и говорила мало. Ибо в семье красавицей была Белл.

Во время игры Бернард вспомнил, что они пришли звать трех дам на обед в усадьбу. Они обедали там накануне, и дядюшка распорядился, чтобы сегодня они пришли снова.

– Я пойду спрошу маменьку, – сказала Белл, которая первая вышла из игры.

Вскоре она вернулась со словами, что ей и сестре велено слушать дядюшку, но маменька предпочтет остаться дома одна.

– Кто-то же должен съесть горошек, – заметила Лили.

– Отправьте его в Большой дом, – предложил Бернард.

– Хопкинс не позволит, – возразила Лили. – Он говорит, это непорядок. Хопкинс любит порядок.

И когда игра закончилась, они неспешно двинулись из маленького сада в большой, мимо кустов, в поля, где заканчивался сенокос. И Лили взяла грабли и две минуты гребла сено, а мистеру Кросби, который попытался вилами закинуть его на телегу, пришлось заплатить полкроны за вступление в братство косцов, а Белл, чтобы уберечь лицо от загара, тихонько сидела под деревом. Мистер Кросби, обнаружив, что работать вилами ему не по душе, возлег под тем же деревом, совершенно на манер Аполлона, как вечером сказала Лили своей матушке. Потом Бернард, явив немыслимую для него игривость, завалил Лили сеном, а Лили, пытаясь отплатить ему тем же, завалила сеном мистера Кросби – нечаянно.

– О Лили! – воскликнула Белл.

– Прошу меня извинить, мистер Кросби. Это все Бернард виноват. Бернард, я никогда больше не пойду с тобой на луг, когда там косят.

Так они дурачились очень по-свойски, а Белл тихонько сидела под деревом и слушала мистера Кросби в те редкие мгновения, когда он открывал рот. Бывает время, когда в веселой компании слова почти не нужны. Белл держалась менее задорно, чем ее сестра Лили, и час спустя, переодеваясь к обеду, сказала себе, что все было очень хорошо, хотя мистер Кросби и говорил совсем мало.

Глава III. Вдова Дейл

Поскольку миссис Дейл из Малого дома не была урожденной Дейл, нет надобности упоминать, что фамильные особенности в ее характере отсутствовали. В ее дочерях, которые, возможно, взяли больше от матери, чем от отца, особенности эти были не слишком заметны, однако внимательный наблюдатель различил бы в них дейловские черты. Обе девушки были верны и неизменны, быть может, упрямы, иногда чуточку немилосердны в суждениях о людях и склонны гордиться принадлежностью к Дейлам, хотя и не склонны много об этом говорить. Однако была в них и другая гордость, более благородная, и ее они получили от матери.

Миссис Дейл, безусловно, была женщина гордая. Не то чтобы она гордилась чем-то, относящимся до нее самой. По рождению она стояла гораздо ниже мужа, учитывая, что дед ее был практически никто. Для своего общественного слоя состоянием она располагала довольно значительным и сейчас жила в основном на доходы с него, однако оно не давало оснований гордиться богатством. И миссис Дейл в молодости была красавицей. На мой взгляд, она и сейчас оставалась очень миловидной, но в этом фазисе жизни она, уже пятнадцать лет как вдова, с двумя ныне уже взрослыми дочерями, не гордилась своей красотой, как не гордилась сознательно тем, что она леди. Миссис Дейл была леди с головы до пят, по уму, по сердцу, по образу мыслей, по воспитанию и по натуре – и даже по рождению, – несмотря на деда, которого я упомянул – meo periculo[1]. И сквайр, хотя не питал к невестке особой любви, признавал это и во всех смыслах обходился с нею как с равной.

Однако нынешние жизненные обстоятельства требовали от нее быть либо очень гордой, либо раболепной. Миссис Дейл была бедна, и все же ее дочери заняли положение, на какое обычно могут претендовать лишь дочери богачей. Заняли они его как племянницы бездетного оллингтонского сквайра и, на взгляд матери, могли принимать дядюшкину доброту без ущерба для самоуважения – как ее, так и собственного. Она нарушила бы материнский долг, если бы из гордости лишила их тех преимуществ, которые мог дать им дядюшка. Ради них она согласилась жить в Малом доме и пользоваться многими благами, принадлежащими ее деверю, однако для себя она не приняла ничего. Сквайр не одобрил выбор своего младшего брата, Филипа Дейла, и при жизни Филипа явственно показывал, что не смягчится к невестке никогда. Он и не смягчился. Хотя деверь и невестка много лет прожили в тесном соседстве, можно сказать, почти что одной семьей, отношения их оставались прохладными. Между ними не прозвучало ни одного резкого слова. Они очень часто виделись. Сквайр мало-помалу проникся к вдове младшего брата самым глубоким уважением. Вдова мысленно признавала, что сквайр искренне любит ее дочерей. Однако они никогда не беседовали по-дружески. Миссис Дейл ни разу не обмолвилась сквайру о своих денежных делах, а сквайр не делился с нею планами касательно ее дочерей. Так они жили в Оллингтоне раньше и так жили сейчас.

Жизнь эта давалась миссис Дейл нелегко и требовала от нее мучительных усилий. Она считала, что ради счастья девочек должна похоронить себя заживо, поэтому никогда не жаловалась и не показывала в их присутствии, что чем-то недовольна. Они не были бы счастливы, если бы понимали, что мать чем-то для них жертвует. Дочери должны были думать, что она в чепце от солнца собирает зеленый горошек или подолгу читает у камина и проводит часы в одиноких раздумьях исключительно по складу характера. «Маменька не любит ходить в гости». «Думаю, маменьке хорошо только у себя в гостиной». Я не говорю, что девушек учили так говорить, но им внушали мысли, которые вели к таким словам. И поначалу они действительно так думали. Однако сперва одна, а затем и вторая поняли, что это не так и что мать страдает ради них.

На самом деле миссис Дейл могла бы оставаться так же молода душой, как и они. Она тоже могла бы играть в крокет, игриво сгребать сено, кататься верхом и внимать тому или иному Аполлону, если бы считала это уместным. Сорокалетние женщины, даже вдовы, не превращаются в нелюдимых старух или суровых моралисток, отвергающих любые удовольствия. Некоторые считают, что именно такими они должны быть в эту пору жизни. Признаюсь, я так не думаю. На мой взгляд, женщины, да и мужчины тоже, должны оставаться молодыми, сколько сумеют. Не то чтобы женщине следует хотя бы на год преуменьшать свой возраст в сравнении с тем, что записано в семейной Библии ее отца. Если ей сорок, пусть говорит, что ей сорок, но если она молода сердцем, пусть так себя и ведет.

Думаю, миссис Дейл поступила неправильно. Я бы посоветовал ей присоединиться к игрокам в крокет, а не оставаться среди грядок с горошком. Грядки эти отделялись от лужайки лишь невысокой стеной и редкими кустами, так что миссис Дейл слышала каждое слово четверки игроков. Она слушала не из подозрительности, а от любви. Звонкий, словно колокольчик, голосок Лили ласкал ее слух, как музыка богов. Миссис Дейл слышала про леди Хартлтоп и вздрогнула от ехидства Лили. А когда Лили сказала, что маменька останется дома есть горошек, с печалью подумала, что таков ее удел.

«Милая моя девочка! Все правильно!» – сказала она себе и, когда услышала, что они прошли по мостику в сад Большого дома, вернулась в дом с корзинкой горошка и села на порожек в гостиной, глядя на весенние цветы и ровную лужайку.

Разве ей не следует благодарить Бога за этот дом? Разве ее межи прошли не по прекрасным местам? Разве она не счастлива в своих девочках – в своих ласковых, добрых, любящих дочках? Коли уж так вышло, что муж, лучшая ее половина, так рано у нее отнят и всем беспечным радостям пришел конец, разве не утешительно, что ее горькое вдовство скрашено житейским благополучием? Так уговаривала себя миссис Дейл и все же понимала, что несчастлива. Она часто мысленно повторяла, что решила оставить младенческое, и теперь горевала о том, от чего отказалась. Со своего места она по-прежнему слышала голосок Лили – слышала даже тогда, когда ничье ухо, кроме материнского, его бы не различило. Сейчас, когда в Большом доме гостят молодые люди, ее дочкам естественно быть там же. Сквайр не пригласил бы молодых людей, не будь за его столом дамского общества. Она же… Миссис Дейл знала, что никому там не нужна. Изредка ей следует туда ходить, чтобы ее отсутствие не выглядело демонстративным. Однако других оснований присоединиться к обществу в Большом доме у нее нет; это не доставит удовольствия ни ей, ни кому-либо еще. Пусть дочери сидят за столом ее деверя и пьют из его чаши. Их зовут от чистого сердца. Она не будет желанной гостьей в Большом доме – как и ни в одном другом доме, ни за одним столом!

«Маменька останется дома есть горошек».

Миссис Дейл сидела, подперев голову рукой, и повторяла про себя слова Лили.

– Мэм, извините, кухарка спрашивает, можно нам забрать горошек и полущить?

Голос служанки вывел ее из задумчивости. Миссис Дейл встала и отдала девушке корзинку.

– Кухарка знает, что барышни обедают в Большом доме?

– Да, мэм.

– Для меня готовить не нужно. Я пораньше выпью чаю.

Так что миссис Дейл не выполнила назначенную ей обязанность.

Однако она вскоре взялась за другое дело. Если семья из трех человек живет на триста фунтов в год и тем не менее хоть как-то вращается в обществе, приходится очень тщательно думать о множестве мелочей, даже если вся эта семья состоит из дам. Миссис Дейл прекрасно об этом знала. Поскольку ей хотелось, чтобы ее дочери всегда были чистенькие и хорошо одетые, ей приходилось много часов посвящать заботам об их туалетах. Сквайр зимой присылал теплые шали, и подарил девочкам по амазонке, и заказал им в Лондоне коричневый шелк на платья – такой маленький отрез, что скроить из него два платья оказалось за пределами женского искусства, и коричневый шелк оставался затруднением до сего дня, ибо память у сквайра была хорошая и он желал видеть плоды своей щедрости. Разумеется, помощь его была не лишней, но если бы сквайр давал племянницам те деньги, которые на них тратил, пользы было бы куда больше. Так или иначе, девушки всегда были милы и опрятны; они и сами не бездельничали, но главной их камеристкой была матушка. Сейчас она поднялась в их комнату, достала муслиновые платья и… но, возможно, такого мне рассказывать нельзя! Миссис Дейл, впрочем, не стыдилась своей работы. Она велела принести горячий утюг и собственными руками разгладила все складочки, расправила рюши, пришила новые ленточки на место оторвавшихся – проследила, чтобы все было как следует. Мужчины и не думают, сколько такого труда уходит, чтобы порадовать их глаз, пусть даже на короткое время.

– Ах, маменька, какая ты добрая! – воскликнула Белл, когда девушки вошли в комнату – у них только-только оставалось время переодеться к обеду.

– Она всегда добрая, – сказала Лили. – Хотела бы я, маменька, чаще делать такое для тебя.

И она поцеловала мать. Однако сквайр всегда требовал от гостей пунктуальности, поэтому девушки торопливо переоделись и снова вышли в сад. Мать проводила их до мостика.

– Ваш дядя ведь не обиделся, что я не приду? – спросила миссис Дейл.

– Мы его не видели, – ответила Лили. – Мы зашли в поля и совершенно забыли, который час.

– Думаю, дядя Кристофер не выходил на прогулку, иначе бы мы его встретили, – очень мягко добавила Белл. Говоря, она держала мать за руку.

– Что ж, до свиданья, милые. Я буду ждать вас между десятью и одиннадцатью. Но если вы и засидитесь, ничего страшного.

Они ушли, а вдова снова осталась одна. Дорожка от моста вела прямиком к задней части Большого дома, так что минуту или две миссис Дейл видела, как девочки почти бегут к усадьбе. Потом их платья мелькнули на повороте к террасе. Миссис Дейл не могла пройти дальше лавровой изгороди – иначе кто-нибудь мог заметить, что она смотрит вслед девочкам, – но когда исчез последний промельк розового муслина, ей стало горько, что нельзя за ними пойти. Тем не менее миссис Дейл стояла, не двигаясь с места. У Хопкинса не будет повода говорить, что она следила за дочками, когда те шли в дом ее деверя. Хопкинсу не понять, отчего она за ними следила.

– Вы чуть не опоздали. Я думал, ваша матушка придет с вами, – сказал дядя Кристофер.

Это было в его характере. Знай сквайр собственные чувства, он бы признался себе, что предпочитает не видеть миссис Дейл за своим столом. Без нее он в большей мере чувствовал себя безраздельным хозяином. Однако, если она не приходила, он часто выражал огорчение и сам верил, что огорчается.

– Мне кажется, маменька устала, – сказала Белл.

– Хм. От одного дома до другого не так уж далеко. Если бы я сидел взаперти всякий раз, как устану… Впрочем, не важно. Идемте за стол. Мистер Кросби, вы поведете мою племянницу Лилиан.

И, подав руку Белл, сквайр пошел в столовую.

– Если он еще будет ругать маменьку, я уйду, – сказала Лили спутнику, из чего можно заключить, что за долгий день вместе они все и впрямь очень сблизились.

Миссис Дейл, немного постояв на мостике, пошла домой. Чем именно она заменила жареную утку с зеленым горошком, которые приготовили бы на обед, будь девочки дома, мы выяснять не станем, однако легко догадаемся, что съедено это было без особого аппетита. Она взяла за стол книгу – роман, скорее всего, ибо миссис Дейл не брезговала романами, – и, отпивая чай, прочитала страницу-две. Однако книга скоро была отложена, поднос, на котором остывала подогретая тарелка, – забыт, и миссис Дейл откинулась в привычном кресле, думая о себе, о своих девочках и воображая, как бы ей жилось, будь жив тот, кого она всем сердцем любила в их недолгие годы вместе.

Все Дейлы были неизменны в своих привязанностях и антипатиях. Муж любил ее беззаветно, любил так сильно, что поссорился с братом, не желавшим поддерживать родственные отношения с его женой; тем не менее братья были очень друг к другу привязаны. Много лет утекло с той поры, однако чувства остались прежними. Переехав в Оллингтон, миссис Дейл намеревалась завоевать расположение сквайра, но давно поняла, что он не смягчится, и даже больше этого не желала. Она не принадлежала к тем мягкосердечным женщинам, которые порой благодарят Бога за то, что могут любить всех. Когда-то миссис Дейл могла бы стать деверю заботливой сестрой – теперь не могла. Он сразу повел себя с ней холодно и упорно отвергал любые ее попытки завязать дружбу. С тех пор прошло семь лет, и все эти годы миссис Дейл держалась со сквайром так же холодно, как и он с ней.